Давай закажем хеппи-энд

— Покажешь? — Решил подловить его на слове Рыжий.

— Посмотрим, Олег, — рассмеялся Андрей.

— Ну и каковы наши дальнейшие шаги? — уже вполне серьезно спросил коллега.

— Сегодня ночью мы с Ириной поедем встречать рейс из Лондона. Может быть, проявится тот тип.

Олег хмыкнул и подозрительно посмотрел на Андрея.

— Ты рискуешь. Сколько ночей тебе придется провести вместе с ней, а? Она хоть как — ничего?

— Вполне, — кивнул Андрей и почувствовал, как пересохло в горле.

Ему не хотелось говорить с ним об Ирине, как не хотелось рассказывать о чем-то очень личном, а сохранить это для себя одного, в абсолютной неприкосновенности.

Конечно, они с Рыжим были откровенны, оба знали друг о друге то, чего не знали и никогда не узнают другие. Но… пока не время, решил Андрей.

6

Остаток дня Ирина провела в странном состоянии — как будто спала наяву. Лариса показывала ей какие-то бумаги, приносила листки со столбиками цифр, сыпала именами и телефонами. Совала под нос свежее рекламное объявление, которое собиралась отдать в самую популярную бульварную газету, где в рекламной службе работала ее приятельница.

Ирина соглашалась со всем, что говорила Лариса, хотя в отдаленном уголке мозга и шевелилась мысль: надо вникнуть, надо вдуматься.

Свое странное состояние Ирина относила на счет перемены часового пояса, вчерашнего непривычного дневного сна, избавления от напряженных мыслей об учебе Петруши. Она склонна была винить в необычном состоянии и джин с тоником. Но даже мысленно она не позволяла себе одного: произнести истинную причину своего потрясения. Ее она знала прекрасно.

До вечера Ирина дотянула с трудом, но даже всевидящая Лариса не заметила ничего, поэтому Ирина себя похвалила — она не разучилась держать себя в руках. Потом они простились у метро и поехали по одной линии в разные стороны. Лариса на «Полянку», а Ирина на «Тимирязевскую».

* * *

Закрыв за собой дверь, бросив ключи на галошницу, Ирина опустилась на пуфик, не снимая плаща, и наконец выдохнула полной грудью. Получилось со свистом, шумно. Потом закрыла глаза, расслабляясь. Сейчас ее не видит никто. Она одна. У себя дома. Отлично.

Перед глазами возник он. Впрочем, он и не исчезал целый день. Такого с ней не случалось давно.

Ирина видела его круглую бритую голову, широкие плечи, обтянутые коричневой кожей, блестящей на солнце, его руки с длинными пальцами, на запястьях — темные волоски, они забегали даже на чужую территорию — пытались высунуться из-под стального браслета от часов. У него удивительно тонкие запястья для его сложения.

Пристальный взгляд, которым он смотрел ей в лицо, был любопытствующим, не злым, а мог быть злым, потому что, судя по всему, она явилась причиной весьма серьезных неприятностей. Ей понравилось, что он быстро понял, что с ней нельзя говорить как с полоумной бабенкой, брать на испуг или завлекать сладкой улыбочкой.

Что ж, стало быть, под коротким ежиком скрыты мозги, которые позволяют понять: ее не в чем винить. Просто, как говорят, так сошлись звезды. Или, еще точнее, звезды сошлись не так, поэтому нечего биться головой о стенку.

Ирина открыла глаза. Из коридора она видела большую комнату, новый испанский комод — давний предмет вожделения, который наконец стал ее собственностью.

Она любила красивые вещи и позволяла себе покупать их при каждом удобном случае. На комоде стояла фигурка — копия американского «Оскара»; «Лучшей актрисе» написано на ней по-английски. Смешной подарок от одного ученика на курсах. Этот парень прекрасно учился и, возвратившись после каникул, привез ей такой подарок из Голливуда.

— Это ваш идеал мужчины, Ирина, — сказал он ей. — На меньшее вы не согласитесь. — Он нарочито медленно оглядел себя. Он и впрямь не был похож на золотого мужчину, фигурку которого держал в руках. — Но вы его найдете.

Интересно, подумала Ирина, а Андрей похож на эту статуэтку… голый?

Она засмеялась, она смеялась до слез, почти до икоты. Она понимала, это нервный смех, надо дать себе просмеяться, чтобы избавиться от дикого напряжения, которое навалилось на нее, придавило, стиснуло.

Ну надо же! Этот Андрей — настоящая угроза ее спокойно-мирной жизни, а она размышляет, так ли он хорош голый!

Зазвонил телефон, она протянула руку и сняла трубку.

— Алло? — все еще со смехом в голосе произнесла она.

— Мам? Ты чего такая веселая?

— Петруша! Как ты? Говори скорей!

— Все о'кей! Хотел узнать, как долетела.

— У меня тоже всей о'кей. Ты уже был на занятиях?

— Ага. Встретил мужиков из Москвы. У нас тут собирается землячество…

Они еще поговорили, но у Ирины было странное чувство, что она говорит автоматически, то, что должна, что положено говорить сыну. Он отвлекал, он требовал внимания.

Ирина положила трубку и встала с пуфика. Она сняла плащ, прошла в комнату и переоделась в домашние узенькие джинсы и футболку красного цвета.

Ей надо ухитриться поспать хотя бы до полуночи, потому что в три часа за ней заедет Андрей.

Но спать совершенно не хотелось, сна ни в одном глазу. Ирина прошла на кухню, взгляд упал на большую банку с пестрой фасолью — перед отъездом в Лондон ей сделали такой веселенький подарок — испанская ученица привезла отменную фасоль со своей плантации. Выучив русский язык, она открыла свое дело — начала поставлять фасоль и чечевицу, даже не в Москву, а в Вологду…

Ирина улыбнулась — неисповедимы пути Господни. И тут же эта фраза завертелась в голове по-английски. Все понятно, подсознание включилось и готовится к завтрашнему дню. Завтра ее студентами будут адвентисты Седьмого Дня из-под Тулы. С ними она заключила договор на восемьдесят часов русского языка.

Итак, чтобы занять себя, Ирина решила приготовить лобио из фасоли, а на это надо довольно много времени. Она обычно снимала с замоченной фасоли шкурку, тогда лобио получалось разваристым, нежным. Специй у нее всегда полно, она щедро сдабривала ими такое блюдо.

Тихо играла музыка, ее любимый классический джаз, чувственные звуки саксофона затопляли ее, словно наводнение, которое угрожало промочить каждую клеточку, возбуждая по пути давно забытые и, казалось, ставшие запретными чувства.

Ирина снимала легко поддающуюся размякшую шкурку с фасоли, ей чудилось, сейчас вместе с ней, вместе с музыкой, в расслабленной тишине и механической работе такая же шкурка снимается с нее самой.

Многие считали, что самой природой она предназначена для семьи. Может быть, поэтому она вышла замуж так рано.

Она жила в маленьком городке и влюбилась в семнадцать лет… Он был старше на восемь, звукооператор на местном радио. Во время любой технической паузы он мог поставить любую песню. По собственному желанию. Для нее одной.

Он ставил. Она слушала и млела, молоденькая чувственная девушка. Она сразу узнавала, что эта песня — для нее. И, конечно, все песни были объяснением в любви. Могла ли она устоять перед подобным выражением чувств — подумать только! — они и больше никто на свете не знает, что это их — и больше ничья — песня, звучащая по радио!

Все произошло майской ночью, на озере, куда они поехали купаться. Радость обладания затмила боль.

А потом были еще минуты наслаждения, потом свадьба. В восемнадцать с половиной лет у Ирины родился Петруша.

Они уехали из своего маленького городка, ее муж сумел наняться диджеем на одну из новых радиостанций, возникших на ультракоротких волнах.

Но это — уже другая жизнь, Ирине даже вспоминать о ней не хотелось. Все как в бреду… ночами он не приходил домой, в их снятую квартиру, говорил, что у него ночной эфир, но когда она, ползая ночью по шкале приемника, находила его волну, то слышала другой голос. Чужой.

Утром от мужа пахло перегаром, женщинами, а потом она начала улавливать сладковатый аромат — марихуана! Она решила выбраться из этой жизни живой, вместе с Петрушей.

Оглядываясь на прошлое, Ирина не мучила себя упреками, не пыталась рвать на себе волосы, как другие женщины, не обвиняла во всех смертных грехах мужа. Она и себя тоже не хотела ни в чем винить, то была жизнь другого человека — молоденькой девочки, решившей, что она взрослая, и может не обращать внимания на слова родителей — они казались ей безнадежно устаревшими, ничего не понимающими в новой жизни.

Впрочем, так и было. Родители прожили другую жизнь, которая тоже рассыпалась. Не по их вине, но все равно больно, поэтому она не слушала их доводов, полагая, что это просто голос боли и разочарования. Сама она, напротив, радовалась, что прежняя жизнь ушла и из ее обломков она построит вместе с мужем новую, свою, потрясающую. Сколько было гордости и радости, когда он устроился в Москве!

А потом он перестал быть ее мужем.

Говорят, человек рождается с определенным складом характера. Возможно, соглашалась Ирина, здорово везет тому, кто знает с самого начала, что он береза, и не пытается вырастить из себя пышный ивовый куст. Ему не приходится себя ломать, он просто оказывается в нужном месте и в нужное время.

Ирине пришлось поработать над собой, потому что оставаться такой, какая была при муже, означало не выжить.

Интересно, вдруг подумала она, выныривая из воспоминаний, а могла бы она снова стать такой, какой родилась? Вернуться на место, предопределенное ей природой? Теперь, когда не надо постоянно и неотступно думать о Петруше? Позволить себе стать слабой, разрешить другому заботиться о ней?

Она пожала плечами, бросая фасоль в сверкающую кастрюльку, на боку которой отражалось ее лицо, искаженное кривизной поверхности и смешное до нелепости.

Однажды она пробовала, но не получилось.

Она нажала на клавишу магнитолы, в уши влез противный мужской голос. Он объяснил ночным слушателям тоном знатока — хорошо ли девушке хранить невинность до свадьбы, подарок это для мужчины, благо ли? Есть ли что хранить и чем гордиться, неистовствовал он в своем упорстве докопаться до истины с помощью разбитных ночных собеседников. Сам он не хотел бы «распечатывать» сосуд, вещал он на весь мир.

Ирина с досадой выключила магнитолу, чтобы избавиться от мерзкого голоса тупого самца.

Она познакомилась с Сергеем, когда работала в академическом издательстве, еще не было серьезных перемен, была зарплата, премии, библиотечные дни. Петруша учился в загородной школе и приезжал на выходные. Иначе ей просто невозможно было бы справиться с собой и с ним. Издательский директор помог ей устроить его в закрытую лесную школу, и Петруша сидел за одной партой с сыном африканского посла. Не тогда ли у нее возникло желание послать Петрушу учиться за границу? Впрочем, в ту пору такая мысль была довольно абсурдной, и если она возникала, то Ирина держала ее при себе.

Но, как оказалось, мысли, закопанные глубоко, ведут себя примерно так же, как луковицы крокусов, посаженных под зиму — ранней весной, едва солнышко пригреет, они просыпаются и прорастают. А если погода и дальше стоит хорошая, то быстро зацветают.

Погода оказалась хорошей для подспудного желания Ирины Свиридовой, времена изменились, она начала заниматься бизнесом.

В канун этих перемен издательство делало хозрасчетную работу — словарь по экономике. Она была ведущим редактором словаря, ей приходилось часто видеться с Сергеем, который представлял, как было написано в договоре, «интересы заказчика».

Она помнит тот вечер, когда Сергей попросил ее привезти в метро сигнальный экземпляр готового словаря. Она согласилась, вечер был свободный, Петруша должен приехать только в субботу, а на дворе еще среда.

Ирина что-то предчувствовала, отправляясь на деловое свидание, и надела любимый брючный костюм зеленоватого цвета, который ей очень шел, привозной, польский.

Сергей ждал ее в метро, на «Библиотеке Ленина». Она увидела его, и ноги почему-то подкосились. Она испугалась за себя.

У нее давно не было мужчины, но она гнала эту мысль, говорила себе, что ничего ей не надо. По крайней мере, пока. Подруга Лариса меняла мужчин часто, она бросала какие-то фразы, что-то рассказывала, но Ирина закрывалась от них, не допуская до сознания их истинного смысла.

— Как мне жаль тебя, Ирка! — однажды заявила Лариса. — Ты даже сама не знаешь, чего себя лишаешь.

— У меня ребенок, — парировала Ирина и укоризненно посмотрела на подругу, которая с блестящими глазами усаживалась по утрам за стол напротив нее. Она сворачивала горы, работала быстро, словно ее наполняла какая-то дикая энергия. Она выполняла две редакторских нормы вместо одной.

Ирина не понимала, в чем дело. Ведь любовь, знала она, отвлекает человека, туманит мозги. У нее-то это было так. В чем же секрет?

— Все дело в теле. В гормонах. Это секс, не любовь, — однажды объяснила ей Лариса. — Организм должен работать так, как ему предназначено природой. Ты слышала когда-нибудь о гормонах счастья? Нет? Так вот, эти самые эндорфины вырабатываются во время занятия любовью. Вот почему ты такая кислая и озабоченная, Свиридова. Тебе не хватает гормонов счастья!

Ирина запомнила ее слова, а отправляясь на встречу с Сергеем, вспомнила о них. Сейчас они подталкивали ее к чему-то.

…Когда он снял с нее все и уложил на кровать в своей спальне — они приехали к нему домой после легкой выпивки в Доме журналиста, куда он завел ее отметить выход словаря, — она закрыла глаза. Выпитое вино расслабило мышцы и мозги, она застонала, притягивая Сергея к себе.

Он понял этот жест, но не спешил. Он хотел доставить ей такое удовольствие, которого она еще не знала. Он был уверен в этом. Он изучил женщин, побывавших замужем, но так и не узнавших, что такое чувственность. Он знал, как ее разбудить и возбудить.

Он сумел…

Казалось, Ирина взлетала над землей и смотрела на себя, распростертую на большой постели. Она видела себя и его, видела, что их тела делают друг с другом и чувствовала то, чего не чувствовала никогда. Его руки, его губы были везде, они не оставили ни единой клеточки на теле не опробованной, не обласканной. Его губы проникли туда, куда, как она предполагала, они вообще не могут проникнуть. Она сжимала бедра и выгибалась ему навстречу. Голова кружилась… Господи, она делала что-то непозволительное.

Словно догадавшись о ее мыслях, он шептал ей:

— Все можно, можно все, это удовольствие. Посмотри на меня… Видишь, я где? — Он поднимал голову от ее бедер. — Тебе хорошо, я вижу. Сейчас будет еще лучше…

Она стонала, кричала, плакала, казалось, вместе с этими криками и слезами уходило все прошлое, вот тогда она почувствовала себя совершенно «распечатанной» и… счастливой.

Наутро после этой ночи Ирина пришла на работу с таким же выражением лица, которое всегда удивляло ее, когда она смотрела на Ларису.

— Молодец. Хвалю. — Только и сказала Лариса, просияв в ответ Ириным сияющим глазам.

Ирина скромно улыбнулась.

— Да не тебя. Его, — уточнила Лариса.

— А… ты его знаешь? — Ирина вспыхнула, и в голове мелькнула ужасная мысль: не Лариса ли все это подстроила?

— Нет, конечно. Но я просто вижу, это хороший мужик, если он заставил твои глаза блестеть вот так.

От сердца отлегло, и Ирина кивнула.

— Да уж. Ничего не скажешь.

— И не надо. На тебе и так все написано. Полный вперед, подруга! Одобряю.

Они встречались с Сергеем каждый день, кроме выходных, он предлагал ей переехать к нему, чтобы не тратить время попусту. Но она отказывалась. Она словно чувствовала, что не время ей «сдаться» во власть другому.

Наступил момент, когда пришлось дать окончательный ответ. Сергей уезжал работать за границу. Ехать с ним означало полностью зависеть от него. Но старый опыт заставлял насторожиться.

Она отказалась. Больше Ирина не видела Сергея никогда.

Последняя ночь была ночью прощания.

— Тебе никогда и ни с кем не будет так хорошо, — шептал он, а она извивалась под ним, переполненная желанием. — Я колдун, я уверяю тебя: ни с кем. Никогда. Я внушаю тебе: ни с кем. Ты слышишь? Но и со мной ты больше не будешь никогда. — Он дернулся несколько раз и упал на нее, обмякнув.

Ну и не надо, думала она. Ну и пусть. Ее сердце было переполнено чувственной радостью, которая, казалось, больше не покинет ее.

Он оказался прав, этот Сергей. За последние десять лет было еще две попытки, но ни одна из них радости не принесла. Поэтому Ирина затолкала свои чувственные желания в самые дальние уголки мозга. Ей было чем заняться, переделывая себя. Сублимация происходила бурно и весьма успешно. Работа давала ей наивысшее наслаждение. Петрушины успехи. Петрушино будущее.

Но теперь-то что? — спросила она себя, снимая пену с закипевшей фасоли.

«А ничего особенного, — ответила себе Ирина, привычно вздернув подбородок. — Теперь сосредоточься на том, что делаешь, — сказала она себе. — Нарежь свежей кинзы, разведи немного аджики с томатной пастой, выдави чеснок и…»

Она усмехнулась. Потом поешь как следует, дыхни на него и он умрет.

«Ну это просто невозмо-ожно, — одернула она себя. — О чем бы ни думала, ничто не отвлекает до конца». Всякий раз мысли перепрыгивали на то, на что им хотелось. А им хотелось крутиться вокруг Андрея. Господи, да ведь она не знает даже его фамилии!

Но, кажется, ее телу это неважно, совершенно все равно, как фамилия мужчины — сильного, уверенного в себе, манящего, если угодно. Оно хотело своего — чтобы его руки стиснули крепко-крепко, чтобы можно было уткнуться лицом ему в грудь, наверняка покрытую темными волосами, такими, как на запястьях, ощутить крепкие мышцы его живота, его бедер, когда он придавит ее всем телом к…