Рассказы из цикла "Смерть на проводе"

— Вы не туда попали, позвоните в справку! — говорит она грубо. Но говорит же! А то, что он или она ошибочно набирали мой новый номер, еще не установлено. А что в справке все каналы в мгновение ока оказываются заняты, — так не будьте нетерпеливыми, даже если это мгновение тянется вечность.

Наше телефонное управление установило один новый электронный коммутатор, который заботится только о том, чтобы справка была занята не непрерывно. До сих пор забота удавалась. Но вот уже несколько недель, как мой двойник сократил свой ответ до абсолютного минимума. Он говорит: "Сдохни!" и бросает трубку. Об этом и впрямь говорят повсюду. Половина города сходится в том, что я заносчивый, непереносимый хам и, кроме того, у меня не все в порядке с головой. Иногда меня просто подкарауливают на улице и шепчут ругательства на ухо. Из чего я понимаю, что мне снова поменяли номер с 41 на 44.

Министерство связи дало, Министерство связи забрало, и мне не с руки с ним ссориться. На следующей неделе выходит новый телефонный справочник, в котором будет мой правильный номер. Точнее сказать: мой предыдущий правильный номер. Ибо он сразу же после появления нового справочника автоматически изменится.

Хиты нужно уметь писать

Все мы знаем имена корифеев, возглавляющих еженедельные хит-парады. Но имеем ли мы истинное представление о бесконечных трудах и усилиях, которые им приходится для этого затрачивать? Нет, истинного представления мы не имеем. Вот от чего происходит кризис культуры. Он начался еще несколько лет назад, когда одна из радиопрограмм для израильской армии провела опрос общественного мнения с целью выявления самой популярной песни недели. Радиослушателям предлагалось написать имя своего фаворита на почтовой открытке и послать ее в адрес передачи. Вот так просто все и было.

Одного одаренного молодого композитора по имени Гидеон Визель это подтолкнуло на гениальную идею. Он сел к роялю, закрыл крышку и написал 23 открытки в разных стилях, но с одним и тем же названием своего последнего шлягера. "В конце концов, я ведь тоже радиослушатель, — сказал он себе. — Значит, имею право принять участие в голосовании". К его крайнему разочарованию этот, как написанный, так и многократно упомянутый им хит не получил первого места. Оно досталось столь же юной, сколь и талантливой Рути Рон, которая с помощью своих родителей, родственников, свояков, телефонного справочника и, несомненно, музыкального инстинкта послала в общей сложности 88 открыток, благодаря чему ее последнюю пластинку расхватали, как горячие булочки.

В этот момент на сцену выступил всемирно известный импресарио Эмиль Иегуда Бельтцер.

"Нам не следует более оставлять это поле деятельности самодеятельным любителям, — посетовал он своему прихлебателю, поэту Толаат Шани. — Пришло время, когда мы, профи, должны показать себя в хит-парадах".

Весь персонал фирмы Бельтцер, состоящий из Толаат Шани, трех секретарей и мальчика на побегушках Туваля, занялся делом, для чего провел анализ всех имеющихся радиослушателей, а также запасов авторучек, чернил, карандашей и фломастеров. Комиссия из матерых психологов сочинила подходящий текст, который Тувалем смесью из детских каракулей и первобытных мыслей был реализован на бумаге. Вот образчик этого творчества: "По моему мнению, прекрасную песню "Целуй меня, дедушка" я считал бы самой замечательной на свете, и она, несомненно, заслуживает первого, второго и третьего места. С нетерпением Узи Порат, ученик, Тель-Авив".

Совсем скоро штаб фирмы Бельтцер достиг рекордного объема производства в 135 открыток в час. Туваль получил прибавку к жалованию, а Толаат Шани — золотой диск, поскольку шлягер, к которому он написал текст, побил цифру продаж более чем в 50000 экземпляров. Министр образования, открывая праздничную церемонию награждения, подчеркнул, что "простой человек с улицы своим голосованием открытками правильно осознал и оценил высокую художественно-фольклорную ценность нашего отечественного производства".

Толаат Шани пустил слезу счастья и перед многочисленными камерами многократно заключал в объятья своего партнера, композитора Мордехая Шулхана. Долгое время команда оставалась на пике успеха. Их главные соперники, Гидеон Визель и одаренная поэтесса Гого, ни разу не получали более 6000 открыток. Отчасти это было следствием их ущербной техники пропаганды, отчасти — внутренних раздоров. Каждый из них обвинял другого в бессмысленной трате времени и упрекал в увлечении написанием песен вместо открыток. Как-то вечером они оба набросились на известного исполнителя поп-шлягеров Гершона Шульца в кафе на улице Дизенхоф и потребовали от него, чтобы он тоже вносил свой вклад в борьбу за общий успех:

"Ты ведь неплохо зарабатываешь на наших пластинках, не так ли? Так почему бы тебе не отправлять хотя бы сотню этих жалких открыток в неделю?".

Шульц ссылался на свой никудышный почерк и утверждал, что писать почтовые открытки — исключительно дело композиторов и поэтов.

"Ах, вот как? И кто это сказал?" — интересовались Визель & Гого.

Ему пришлось признать, что это никто не сказал, не утверждал, не оговаривал и не предписывал. Действительно, радиостудия не оглашала правил и не указывала, должны ли писать открытки для голосования композиторы и поэты или непосредственно исполнители песен. В конце концов положение стало столь анархическим, что Второй канал объявил о проведении своего собственного хит-парада, причем каждая открытка для устранения ошибок регистрации заполнялась дважды. Продавцы почтовых марок и телефонных справочников наращивали свой бизнес в геометрической прогрессии. Когда резервы телефонного справочника были исчерпаны, обратились к богатому материалу из библейских источников. Один хитрый труженик звукозаписи пошел настолько далеко, что даже приобрел "Архипелаг ГУЛАГ" и, прикрываясь такими именами отправителей, как Сергей Вавилов (Хайфа) или Михаил Дмитриевич Кропоткин (Рамат-Ган), достиг пятого места.

Мало того, эстафету приняла новоиспеченная фирма "Топ-Поп Ltd". Ее рекламные слоганы звучали: "Наш звон поддерживает музыку!" и "С Топ-Поп к Поп-Топу". Вместо прежнего, кропотливого канцелярского подхода фирма перешла к использованию высокоорганизованного компьютера, который географически идентифицировал каждый адрес и проверял правдоподобность каждого текста, сличал почтовый индекс каждой открытки с местом ее фактической отправки, причем все это он мог делать в практически неограниченном объеме.

"Успех гарантирован! — гласил рекламный проспект фирмы. — Льготные условия для годичных абонентов, студентов и военных".

Рационализация, произведенная культурным предприятием в области почтовых отправлений, имела новые, далеко идущие последствия. Впредь это позволило сберечь силы наших деятелей искусства, их талант и творческое вдохновение от таких старомодных, трудоемких процессов, как смачивание почтовых марок.

Пластинки без звука

Следуя старой еврейской традиции, я на каждый Новый год покупаю одну долгоиграющую пластинку. Это прекрасно — сидеть в праздник за столом с яствами и слушать новую долгоиграющую пластинку. Это своего рода маленькое чудо. Правда, не такое уж долгое: через восемь дней вы будете настолько сыты пластинкой, что с легкой душой похороните ее среди других, которыми вы пресытились ранее и не хотите больше слушать. Вот почему я вынужден каждый год покупать новую пластинку, и в этот раз не собирался делать исключения. Но огромное количество выброшенных на рынок товаров заставило меня призадуматься.

"Простите, пожалуйста, — обратился я к одной из продавщиц, прелестной молодой девушке, и показал на пластинку в конверте, где под заголовком "Щебет из Венского леса" помещалась фотография прелестной молодой девушки на поляне. — А это что?".

"Это настоящая звукозапись из Венского леса" — ответила прелестная молодая девушка за прилавком. "Специально для горожан, которые охотно послушали бы птичий щебет прямо у себя дома. Целый час стрекотания и щебета, причем стерео. Вам завернуть?".

"Вообще-то нет, — ответил я. — С меня довольно стрекотания и щебета моей дочки Ренаны".

Дальнейший осмотр сваленного в кучу музыкального материала всегда способствовал появлению невероятного огорчения. Раздел классической музыки с его долгоиграющими операми, симфониями, увертюрами и ораториями уже давным-давно изъезжен, джаз-, бит- и поп-музыке отдан одночасовой долг, хоры, поющие мальчики, вундеркинды и литургические песнопения давно уже вытеснены танцевальными и спортивными пластинками. Сейчас больше в ходу бестселлеры в прозе, причем из крупных драматических произведений мировой литературы.

"Может быть, вы хотите дома сыграть Гамлета? — спросила прелестная девушка. — Мы только что получили пластинку с одночасовой интерпретацией от Олд-Вик-продакшн. Интересная новинка: роль Гамлета вырезана, так что слушатель может исполнять ее сам, и один из величайших английских актеров подсказывает ему ключевые слова…".

"Большое спасибо, — сказал я. — Я вообще-то ищу пластинку для жены".

"Жаль, — сказала прелестница. — Постановки с вырезанной Офелией у нас нет".

Мы прошерстили прочие запасы и добрались до "Речи Никсона в Восточном Берлине", "Иегуди Менухин оставляет Ветхий Завет" и "Запись с места скоростного заезда в Аскоте".

"Постойте! А у вас есть запись футбольного матча Англия-Венгрия?"

"Сожалею. Она вся продана".

Прелестная девушка предложила мне потрепанную пластинку: "Тишина в замке Гра-де-Дье". Я высказал предположение, что такая у меня уже есть. И долгоиграющую пластинку "Хор венских мальчиков, грызущих орехи" я вынужден был также отвергнуть, хотя и не окончательно.

Новый год уже на подходе. Я должен был принять какое-то решение, и я принял политическое: "Генри Киссинджер думает под аккомпанемент арфы".

Стерео из седьмых рук

Мало-помалу стали мы замечать, что наш старый стереопроигрыватель, купленный когда-то по случаю за 3000 израильских шекелей, давно уже не самый лучший. Прямо скажем: им вообще стало невозможно пользоваться. Например, в середине каждой проигрываемой вещи он так ускорял скорость вращения, что голос Шаляпина превращался в искристое сопрано, а обозначенная как "Заупокойная" месса — в чирикающую детскую песенку. Попытки же затормозить темп путем размещения на пластинке тяжелых стаканов и пепельниц, были признаны непродуктивными. Успешными оказались только непрерывные напоминания самой лучшей из всех жен продать эту рухлядь. Я дал объявление, дословно звучавшее так: "Первоклассный стереопроигрыватель в отличном состоянии, совсем как новый, продается по семейным обстоятельствам всего за 4000. Не упустите случай!".

Поскольку мы не хотели отказываться от нашего обычного музыкального окружения, мы начали старательно подбирать замену оставленному в покое аппарату, причем скоро нам стало ясно, что полагаться на объявления о продаже, помещаемые в ежедневной прессе, никак нельзя, поскольку они недостоверны. Вместо этого я попросил друзей и знакомых помочь в поисках, и если попадется что-либо подходящее — сообщить нам. Вскоре с радостным известием появился наш сосед Феликс Зелиг. "Нашел! — ликующе объявил он. — Фантастический аппарат, высшего качества, из первых рук. Правда, не совсем дешево. Хозяин просит 4000. Нечего и говорить, я на этом и гроша ломаного не получу".

"Ты всегда был добрым парнем, Феликс, — ответил я. — А кто хозяин?"

Феликс был добрым парнем и сообщил имя хозяина, — Ури, — и чтобы я не забыл ему, Ури, сказать, что меня прислал он, Феликс, может быть, тогда Ури скинет немного с цены. Кроме того, я должен обязательно добавить слово "Феликс — пять". Больше ничего, только "Феликс — пять". Ури поймет.

Когда я пришел, Ури, к сожалению, не было дома, но его младший брат обещал ему обо мне сообщить. И действительно, на следующий день Ури объявился у меня в редакции собственной персоной и без обиняков заявил: поскольку я знаком с его другом Феликсом, то он сам себе не просит и ломаного гроша, так что стерепроигрыватель будет стоить мне всего 4300 шекелей.

"Феликс — пять, — сказал я согласно договоренности. — Феликс — пять".

"Да вы не тревожьтесь, — успокоил меня Ури. — Это ничего не меняет. Он так и остается за 4800".

Затем он передал мне запечатанный конверт для одного знакомого поселенца из Яффо и пожелал мне всего хорошего. И тут вмешалась судьба со своей слепой стихией. Вечером пилочка для ногтей самой лучшей из всех жен случайно оказалась рядом с конвертом, неожиданно протиснулась под слабо проклеенный уголок, вынудив меня тем самым вытащить содержимое послания. Там было всего несколько строчек, адресованных Ури поселенцу.

"Податель сего является другом Феликса. Ищет стереопроигрыватель. Феликс хочет 500 шекелей. Я получаю 300, плюс небольшой задаток для моего младшего брата за посредничество".

Я снова заклеил ошибочно вскрытое письмо и на следующее утро отнес его поселенцу в Яффо.

"Другу Ури я всегда рад, — сказал поселенец. — Проигрыватель, что я для вас заприметил, — настоящая находка. Я сейчас же позвоню своей невесте. Ее муж знает хозяина лично".

Поселенец удалился в соседнюю комнату и плотно закрыл за собой дверь, однако некоторые фразы из разговора я все же расслышал: "Привет, дорогуша… раздобудьте старый проигрыватель… Ури хочет 400… мне сотни три… ну, ладно, 200… Мы должны и маму включить… ну, конечно, и твоего мужа… Все понял".

В конце концов, поселенец дал мне телефон супруга своей невесты, который, как оказалось, был билетером в одном кинотеатре в Беэр-Шеве, и пояснил мне, что цена на проигрыватель оказалась немного выше, инфляция, понимаете ли, но мне бы следовало понять, что он лично на всем этом и ломаного гроша не заработает.

Вечером я позвонил в Беэр-Шеву.

"Поскольку вы друг жениха моей жены, — сказал билетер, — вы получите этот замечательный проигрыватель всего за 5700 шекелей".

Я произвел в уме быстрый подсчет: Феликсу — 500. Ури — 300. Младшему брату — 100. Поселенцу -200. Маме — 50. Невесте — 250. Билетеру — 100. Включая сам аппарат, который ведь тоже чего-то стоит, получаем 5500 шекелей, а никак не 5700. За счет этой разницы мой новый деловой партнер, очевидно, решил оплатить услуги адвоката по разводу с невестой поселенца и полагал, что для новенького стереопроигрывателя цена в 5700 шекелей будет небольшой и даже смехотворной. Моя сдержанная реакция вынудила билетера самому явиться ко мне на следующий день, чтобы лично наладить контакт между мной и проживающим где-то в Тель-Авиве хозяином аппарата.

"Этот идиот понятия не имеет о ценах, которые сейчас платят, — информировал он меня по пути. — Позвольте мне с ним побеседовать с глазу на глаз, и дело будет обстряпано".

На этом месте включилось и мое чувство бизнесмена. Я пояснил ему, что тоже хотел бы иметь свою долю.

"Но вы же покупатель!" — удивился человек из Беэр-Шевы.

"Это не важно, — настаивал я. — Добавьте к цене еще 325 шекелей и незаметно передайте их мне потом под столом. Если все в доле, то я тоже хочу поучаствовать".

Наконец мы дошли по нужному адресу. Моя жена открыла дверь и подвела нас к аппарату, от которого мы, если помните, так хотели избавиться.

"Превосходный аппарат, — шепнул мне билетер. — Подождите, пока я договорюсь с дамой".

"Вы можете говорить и со мной, — сказал я. — Этот аппарат принадлежит мне".

"Прекрасно. Сколько вы за него хотите?".

"4000 чистыми".

После короткой паузы, которая потребовалась, чтобы он все прикинул в уме, билетер выразил согласие: "Договорились. Я с друзьями не торгуюсь. Вычитаем из нашей общей суммы цену аппарата, то есть 4000, значит, мне остается 2025 шекелей, из которых я вам выплачиваю 325 шекелей".

Это было честное решение. А ведь до этого я вообще не имел понятия, как строится бизнес, в котором так много людей, да к тому же еще хороших друзей, принимает участие. Он даже предложил мне добавить к моей доле еще 25 шекелей. После чего мы вместе обмыли успешное завершение сделки.

Защита от снайперов

Читатель, представь себе ситуацию: жаркий летний день, общественный бассейн и я, выставивший себя на солнце в крошечном бикини.

Внезапно передо мной возникает полностью одетый человек, берет меня в прицел фотоаппарата и спрашивает:

— Снимочек?

Вообще-то я дружественно отношусь к членам свободных и особенно художественных профессий, не только потому, что они зарабатывают свой хлеб тяжелым трудом, но и потому, что их может легко обидеть любой, тем более, несдержанный человек. Потому я ответил со всей возможной мягкостью:

— Нет, спасибо.

— Три карточки за четыре шекеля, — ответил фотограф и вскинул фотоаппарат. — Положите руку на вашу жену, — и вы получите прекраснейший семейный портрет.

Недвусмысленным знаком он пригласил сидящую рядом со мной даму добавить к объятию радостную улыбку.

— Секундочку! — воскликнул я. — Во-первых, я вам не сказал, что хочу фотографироваться, а во-вторых, эта дама мне вовсе не жена. Я ее вообще не знаю.

Незнакомка, которая уже заключила меня в крепкие объятия и столь же усиленно улыбалась в камеру, выпустила меня с явной обидой. Чего нельзя было сказать о фотографе:

— Две матовых фотографии шесть на девять будут стоить только три-пятьдесят, если вам угодно. Может быть, вы хотите сняться в полный рост?

— Нет. И оставьте меня, наконец, в покое.

— Но почему?

— Что значит — почему? Потому что я не хочу фотографироваться!

— Одна памятная фотография, вклеенная в ваш альбом за какие-то 2,70! На глянцевой бумаге! Восемь на четырнадцать. Вы ее даже в рамку сможете вставить.

— Я ничего не хочу вставлять в рамку и ничего не хочу вклеивать. Я хочу, чтобы вы меня оставили в покое.

— Учтите, купальный сезон кончается. Три ваших отпечатка на матовой бумаге четыре на восемь за 2,50!

— Нет!! Я собой не интересуюсь.

— Увы, я это вижу. Хорошо, я вам делаю предложение: вам не нужно сейчас платить. Заплатите, когда фотографии будут готовы. Две матовых, одиннадцать на пять.

— Да нет же, черт побери! Идите отсюда, куда глаза глядят!

— Ну, хорошо, хорошо. Сказали бы сразу, что не хотите сниматься. У меня нет времени на дебаты с вами.

И он в негодовании удалился. А я взял в прокат лежак, растянулся на нем и закрыл глаза. Но через некоторое время меня одолело неприятное, скребущее душу чувство, которое появляется всякий раз, когда лежишь с закрытыми глазами на лежаке, а тебя фотографируют. Вследствие чего я открыл глаза и увидел того фотографа прямо перед собой, фотоаппарат на штативе, палец на объективе.

— Как, это опять вы?! Да вы понимаете — к'к… — нормальный еврейский язык?!

Это "к'к.." проистекало не столько из-за внезапного приступа икоты, сколько из-за щелчка коварно нацеленной фотокамеры.

Я поднялся и подошел к снайперу:

— Вы же знали, что я не хочу фотографироваться. Зачем же вы это сделали?

— Чисто из художественных соображений, — отвечал мой противник, прикрывая от меня свой аппарат. — Была такая прекрасная картинка, подсвеченная вечерним солнцем, и такая интересная тень на вашем лице…

— Надеюсь, вам ясно, что я не собираюсь покупать у вас эту фотографию?

— А разве я вам предлагал ее купить?

— Но без моего согласия вы вообще не имели права меня снимать. Даже из художественных соображений.

— Этого вы мне запретить не можете. Художник может свободно творить на этой земле. У нас демократия.

— Возможно. Но я вам не модель.

— Скажите, а вы не поляк?

— Нет.

— Тогда закажите три отпечатка семь на двадцать три, глянцевая бумага, пять шекелей.

— Нет! И отстаньте от меня!

— А тридцать на шесть?

И он прицелился, — но я упал на землю — к'к — и снайперский выстрел прошел мимо, — я увидел его налитые кровью глаза и, собравшись духом, ринулся к бассейну — он следом — прыгаю в воду — к'к — он за мной — я ныряю — он пытается снимать меня под водой — я ускользаю от него — выныриваю, карабкаюсь на берег — мчусь к моему лежаку и закрываю лицо полотенцем.

Все. Тишина. Но я чувствую, что вражеский снайпер, этот гангстер, снова стоит где-то рядом со мной. Бесконечно долго тянется время. Ясно одно: если сдвину полотенце и выставлю хотя бы сантиметр своего лица — он выстрелит.

Я начинаю похрапывать. Может быть, это его обманет. Внезапно я чувствую, как кто-то тянет с меня полотенце. Не переставая храпеть, я делаю стремительное движение головой и кусаю вражескую руку.