Вайдекр, или Темная страсть

— Я не прощу ему его поведения с мамой, его обращения со мной, его профессиональных неудач. Я презираю его за пьянство в ту ночь и во все последующие. Жаль, что я вышла за него замуж. Но при твоей поддержке и помощи, Гарри, будем надеяться, он не сможет навредить мне.

— Да-да, это жестокое разочарование для тебя, Беатрис, — поддержал меня Гарри. — Но здесь, со мной, ты в безопасности. Если его отец действительно перепишет его долю на тебя, то Джон не сможет причинить тебе никакого вреда. Ему придется довольствоваться рентой, которую ты ему дашь, и он будет жить только там, где ты ему позволишь.

— Да, все будет именно так, — кивнула я, обращаясь больше к самой себе. — Во всяком случае, нам надо поскорее разузнать о майорате все, что возможно.

Прошло долгих два месяца, пока мы получили первые известия. Юристы подняли свои пыльные фолианты и сквозь сотни лет проследили историю Вайдекра до того момента, когда было принято решение об исключительном наследовании. Это был общепринятый путь. В те далекие дни, когда мои предки впервые пришли в Вайдекр и увидели его дремлющие холмы, островки грязи, крытые дранкой нищие лачуги, они сами были жадными до земли воинами, пришедшими с норманнскими завоевателями, они нуждались в женщинах лишь постольку, поскольку те могли рожать и воспитывать для них сыновей. Ничто другое не представляло для них ценности. Разумеется, они установили закон, по которому только мужчины могли владеть землей.

И никто никогда не менял его.

Целые поколения женщин жили на этой земле. Выходили замуж, вынашивали детей, рожали. Матери и жены наследовали ответственность, но не власть, поскольку мужья и сыновья отдавали приказы, брали доходы и брали их самих. Сквайры, ушедшие в Крестовые походы на целые годы, оставили свои земли на попечение женщин и, вернувшись, нашли поля ухоженными, урожай собранным, дома отремонтированными и землю плодородной. Странники на своей родной земле, загоревшие под чужим солнцем, они без тени сомнения отобрали власть у женщин, которые вложили свою жизнь и свою любовь в процветание и могущество Вайдекра и нашего дома.

Они все похоронены в вайдекрской церкви, эти странствовавшие лорды. У нас в доме остались их портреты, в полном вооружении, с набожно сложенными руками. Я иногда представляла, как они лежали в постели подле своих спящих жен, уставившись пустыми глазами в потолок, и видели перед собой пустыню, банды неверных и далеко на горизонте — Иерусалим.

Их жены так же уставали и так же глубоко засыпали, как бывало со мной после тяжелого дня работы в поле или за рабочим столом. Иногда им, наверное, приходилось считать овец, и они, как и я, целые дни проводили в седле, сгоняя глупых животных в отары и крича, как крестьянки, на собак. Жены крестоносцев уставали так же сильно и засыпали так же крепко, как я, — сном женщины, на плечах которой и дом, и земля. У нас не было времени мечтать или гоняться за битвами или славой. Мы были оставлены наедине с домом и землей, ждущими наших рук, и на нашу долю не осталось ни славы, ни власти, ни богатства.

Сквайры Вайдекра не принадлежали к знати, как Хаверинги, или к богатым торговцам, как де Курси. Они оставались дома немного больше, чем эти великие мужи, но им тоже много пришлось побродяжничать с Вайдекром в сердце и его деньгами в котомке. Долгие годы они прожили в изгнании, пытаясь убедить армию круглоголовых[18] оставить сено на лугах, а лошадей — в поле.

Во времена Протектората вайдекрские женщины жили изгнанницами на собственной земле, оставаясь спокойными и полными достоинства и надеясь только на то, что им позволят не уходить из родной усадьбы. Конечно, им удалось достичь этого. Разве есть женщина, которой неизвестно, как стать почти невидимой и сконцентрироваться только на выживании — без власти, без денег и без всякой помощи?

Когда пришел Стюарт, сквайры вернулись домой с триумфом, и их встретили усталые бледные женщины, у порога робко приветствующие возвращение хозяина. Едва сойдя с лошади, они уселись в хозяйское кресло, будто никогда не покидали его. И жены покорно вернули им свои книги, ключи и все полномочия, будто они никогда не знали ничего, кроме рукоделья, и не годились ни на что иное, кроме как составлять букеты и петь песенки.

Моя прапрапрапрабабушка была одной из таких женщин. Каждый день я проходила мимо ее портрета, на котором она была изображена в декольтированном платье. У нее были полные белые руки и ротик бантиком, как у всех женщин того времени. Безвольная складка возле губ слегка напоминала рот Гарри. Но мне хотелось думать, что на самом деле рот ее был крепко сжатым, а подбородок — твердым, как у меня. Кроме того, я узнавала себя в ее глазах, хотя они у нее были голубые. Но в их глубине что-то таилось: какая-то настороженность, подозрительность, — как будто она так же хорошо, как я сама, знала, что женщина может работать, может беречь, но она никогда не сможет владеть чем-то. И всегда, проходя мимо ее портрета, я задумывалась над тем, как ей удавалось спрятать свою ненависть и гнев, когда она покидала хозяйское кресло ради гостиной. Я постараюсь избежать такой участи.

Если бы я могла сама выбирать свою судьбу, я предпочла бы сражаться за Вайдекр так, как сражались мои предки: с открытым забралом и не на жизнь, а на смерть. Но теперь мы принадлежим к цивилизованным людям, и единственный шанс, оставшийся для меня, — это стать необходимой сквайру: либо в поле, как было с моим папой, либо, как в случае с Гарри, — и в поле, и в конторе, и в постели.

Но моему сыну и моей дочери не придется лгать и интриговать или продавать свое тело, чтобы получить право на землю. Они получат ее законным путем, подтвержденным актом парламента. При этой мысли удовлетворенная улыбка скользнула по моим губам и спряталась в уголках глаз.

Письмо из Лондона достаточно ясно обрисовало ситуацию. Процесс потребует примерно таких издержек, как мы и ожидали; утверждать его будут в палате лордов. В первую очередь мы должны компенсировать утраченное наследство Чарлзу Лейси. В настоящий момент его надежды не были очень высоки, поскольку слухи о том, что Селия бесплодна, еще не просочились за стены Вайдекра, но по действиям, предпринимаемым Гарри, он может обо всем догадаться. В этом случае он, вероятно, запросит около сотни тысяч фунтов, и, пока мы не удовлетворим эти требования, майорат не сможет быть выкуплен.

— Не думаю, что нам под силу собрать такую сумму, — задумчиво сказал Гарри, продолжая держать письмо. — По крайней мере, не заложив Вайдекр. И нам никогда не удастся выкроить ее из наших доходов.

— На это пойдут деньги Мак-Эндрю, — твердо произнесла я. — А судебные издержки мы сможем оплатить, если заложим некоторое количество земли. При разумном управлении мы выплатим долги лет через десять — двадцать, как раз к совершеннолетию детей.

— Да, но вряд ли старый Мак-Эндрю согласится купить для своего внука Вайдекр такой ценой, — возразил Гарри. — К тому же он примерно год назад выплатил такую же сумму своему сыну.

— Я как раз и думаю об этих деньгах, — медленно сказала я. — Если мы получим полномочия, мы сможем распорядиться ими как пожелаем.

— На каком основании? — поинтересовался Гарри, подходя к окну.

В саду все еще цвели астры, и их царственный аромат, смешиваясь с острым запахом хризантем, поднимался к моему окну.

— Потому что он пьет, — жестко ответила я. — Над ним можно учредить опеку.

Гарри даже отпрянул, будто его укусила оса.

— Опеку! — задохнулся он. — Беатрис, ты сошла с ума! Я знаю, что Джон пьет, и пьет каждый день. Но он не показывает этого. Он вполне здоров.

— Думаю, что он будет пить еще больше. — Я подавила мгновенно возникшее чувство сожаления. — А если он будет пить больше, то либо станет недееспособным, — в таком случае ты сможешь взять над ним опеку, — либо он вообще сопьется до смерти, в таком случае я получу после него наследство. Так или иначе, но эти деньги будут наши.

— Да-а, но, Беатрис… — Гарри вернулся в комнату, его лицо стало серьезным. — Если дело обстоит так, то это трагедия. Джон — еще молодой человек, у него впереди вся жизнь. Он поправится, вы еще сможете быть счастливы вместе, и тогда он с удовольствием вложит свои деньги в это предприятие. Я знаю, что сейчас ты сердита на него, но он еще может стать прежним доктором Мак-Эндрю.

Я подарила Гарри грустную, почти ангельскую улыбку.

— Я молюсь об этом каждую ночь, — выдавила я из себя. — Я надеюсь и верю всей душой, что тучи над моим мужем рассеются. Но если этого не случится, то я должна буду нести ответственность за будущее моего сына.

Гарри с облегчением улыбнулся.

— Я уверен в этом, моя дорогая, — сказал он. — Я знаю, как ты заботишься о Джулии и Ричарде. Скажи, что ты не всерьез думаешь об опеке над Джоном.

— Конечно нет. — И я поспешила перевести разговор в более спокойное русло.

Но оставалась еще Селия. Она гуляла с Джулией в розовом саду, когда Джон увидел их и вышел им навстречу из беседки. Перехваченные ленточками башмачки Джулии все время стремились шагать самостоятельно; особенно она любила, придерживаясь за руки взрослых, быстро топать, постоянно при этом меняя направление и то и дело плюхаясь на толстенький задик.

Из моего окна я хорошо видела их обеих и слышала чистый голос Селии.

— Вы не думаете, что Джулия слишком рано начала ходить? — спросила она у Джона, на минутку выпрямляясь и держась обеими руками за поясницу.

— Нет, — ответил Джон.

— Если бы мы продолжали ее пеленать, то, думаю, она не начала бы ходить до двух или трех лет, — с легкой гордостью предположила Селия.

— Ребенок — это все равно что маленький зверек, — заметил Джон, — дети сами знают, что для них лучше. Если они с самого рождения могут свободно управляться со своими ручками и ножками, то они и ходить начинают раньше.

— А ее ножкам не больно, как вы думаете? — тревожно спросила Селия.

Джон повернулся и мягко улыбнулся Селии.

— Конечно нет, — уверенно произнес он. — Она скоро начнет проворно бегать.

— Так хорошо, что вы вышли из дому в такой чудесный день, — приветливо сказала Селия. — И так приятно, что можно расспросить вас о Джулии. Вы скоро начнете опять практиковать, правда, Джон? После тех ужасных событий прошло уже больше трех месяцев.

Тень пробежала по его лицу, и он опять взглянул на Селию.

— Едва ли, — тихо ответил он. — Боюсь, что я никогда больше не буду практиковать. Моя репутация погибла, я лишился дела, которое было мне очень дорого. Вайдекр поглотит всех нас, рано или поздно.

Я замерла, стоя у окна. Если беседа примет более разоблачительный характер, я всегда смогу выйти и прервать ее. Я не позволю Джону никаких намеков и откровений с Селией. Каждый из них в отдельности знает слишком много. Они не должны сложить из этого одну картину.

— Вы должны перестать пить, — нежно и убедительно сказала Селия. — Вы же знаете, как это вредно для вас и как несчастна из-за этого дорогая Беатрис. Вы постараетесь бросить это, правда, Джон?

Джон выпрямился и задумчиво коснулся золотой головки хризантемы.

— Я попытаюсь, — неопределенно ответил он. — Эти прошедшие месяцы похожи на какую-то фантасмагорию, а не на реальность. Иногда мне кажется, что вот сейчас я проснусь в кровати рядом с Беатрис, ожидающей нашего ребенка, и этого кошмара не будет: ни моего отсутствия, ни рождения ребенка, ни смерти вашей свекрови. Когда я пью, я начинаю верить, что все это сон, что моя жизнь течет так же счастливо, как несколько месяцев назад.

Селия — какой отвратительный флирт! — положила свою руку поверх руки Джона:

— Вы должны перестать пить. Вы попытаетесь, хорошо, Джон?

И мой разбитый пьянством муж взял ее руку и поцеловал.

— Я попробую, — пообещал он.

Теперь я окончательно убедилась, что он в моих руках.

Он был в моих руках, как прирученный жеребенок, потому что он был почти влюблен в Селию и ее ребенка. Преданный и напуганный мною, он склонялся к Селии, как к подножию статуи Невинности. Любовь Селии к ребенку, ее доброта и тепло — все это удерживало Джона от мыслей о смерти. И он бежал из моего мира в мир яркого пламени ее чистоты.

И это давало мне ключ к власти над ним. Пока он оставался в Вайдекре из преданности Селии, он не мог вредить мне. Он любил ее и, значит, был уязвим. Мое положение становилось более безопасным.

Но для них это означало совсем другое. Я не была холодной уравновешенной женщиной из тех, кто охотно делится всем, что любит или когда-то любил в прошлом. Я никогда не забывала, что однажды Селия пыталась отобрать у меня Гарри. И что он, вместо того чтобы стать моим любовником, предпочел тратить время и силы на ухаживания за этой простушкой. А также скольких усилий мне стоило сделать их чужими друг другу. И если б не фатальная испорченность Гарри, возникшая в нем из-за жестокости, царившей в их школе, я никогда не смогла бы удержать его от любви к Селии. Мне прекрасно было известно, что я в сотни раз красивее и сильнее, чем она. Но я не всегда могла воспользоваться этим, когда встречалась с той спокойной силой, которую придавало Селии сознание ее правоты. И я не могла быть абсолютно уверена в том, что любой мужчина предпочтет меня, когда вспоминала, с какой любовью смотрел на нее Гарри тогда, в порту, после нашего возвращения из Франции.

Я никогда не прощу Селии то лето. И хотя мне ничего не нужно было в то время, кроме как скакать на лошади и танцевать ночи напролет с Джоном, я не прощу Селии, что она отобрала у меня любовника, даже не приложив к этому ни малейших усилий.

А сейчас мой собственный муж склонялся поцеловать ее руку с таким видом, будто она была королева из романса, а он бедный рыцарь. Конечно, я могла просто фыркнуть в раздражении от этой сцены, разыгравшейся перед моими глазами. Но точно так же я могла запомнить эту слабость Джона и подумать, как мне выгоднее использовать ее. Ибо я должна ее использовать. Даже если бы у меня не было на то других причин, мне следовало наказать Джона хотя бы за то, с каким видом он поднимает на Селию глаза. Неважно, нужен он мне или нет. Я не хочу, чтобы мой муж любил кого-нибудь еще.

К обеду в тот день я оделась с особой тщательностью. Я отдала переделать то черное бархатное платье, которое носила в зиму после папиной смерти. Чичестерская модистка знала свое дело, и глубокие пышные складки мягко облегали мою грудь и талию, выгодно подчеркивая их и переходя в роскошные фалды на бедрах. Шелковые нижние юбки таинственно шуршали при каждом моем движении. Я приказала горничной напудрить мои волосы особенно тщательно и украсить их черной лентой. Такую же ленту я завязала бантом на шее вместо жемчужного ожерелья. С приходом зимы моя кожа чуть побледнела и казалась совершенно молочной на фоне черных украшений. Перед тем как открыть дверь гостиной, я слегка покусала губы, чтобы они стали ярче.

Гарри и Джон стояли у камина, причем Джон старался держаться от него как можно дальше. Гарри грел свой пухлый зад, откинув фалды сюртука и попивая шерри. Джон, как я сразу заметила, потягивал лимонад. Я оказалась права. Селия пытается спасти моего мужа. И он надеется направить стопы по праведному пути. Гарри откровенно охнул, увидев меня, а Джон слегка оперся рукой о камин, будто одна моя улыбка могла сокрушить его.

— Клянусь, Беатрис, ты сегодня очаровательна, — сказал Гарри, придвигая мне стул.

— Благодарю тебя, Гарри, — томно произнесла я. — Добрый вечер, Джон. — Взгляд, который я бросила на него, был теплым и чувственным. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев.

Дверь гостиной отворилась, и вошла Селия. Траур, который так выгодно оттенял мою красоту, совершенно губил ее, я заметила это еще два года назад. Сегодня, когда я сияла красотой и здоровьем и казалась теплой камеей, лежащей на черном бархате, она выглядела постаревшей и изможденной в своих черных одеждах.

Ее карие глаза мгновенно увидели стакан лимонада в руке Джона, и ее щеки вспыхнули, придав лицу девическую прелесть.

— О! Отлично! — радостно воскликнула она. И когда Гарри предложил ей стакан шерри, она предпочла лимонад из дружеской солидарности.

Я же улыбнулась и, взяв предложенный мне шерри, стала пить его с нарочитым наслаждением.

Страйд пригласил нас к обеденному столу и подал мне знак, что хотел бы поговорить со мной. Позволив Гарри проводить меня на место, я пробормотала извинения и вышла.

— Мисс Беатрис, я подумал, что мне следует поставить вас в известность, — вполголоса сказал он. — Леди Лейси приказала не подавать вина к обеду, а также не подавать мужчинам портвейн после обеда.

Я издала невольный смешок.

— Не будьте дураком, Страйд, — сказала я. — Стаканы для вина на столе?

— Да, стол был накрыт еще до этого приказа, и я не стал ничего предпринимать, не сообщив вам.

— Вы поступили совершенно правильно, Страйд. Разумеется, мы будем пить вино сегодня вечером, и сэр Гарри потребует свой портвейн после обеда. Продолжайте наливать вино моему мужу, а если он захочет пить лимонад, он вполне может отказаться.

Страйд кивнул, и я вернулась к столу с улыбкой на устах.

— Все в порядке? — поинтересовался Гарри.

Я кивнула и наклонилась к Селии.

— Я объясню тебе насчет вина попозже, — тихо сказала я.

Она удивленно посмотрела на меня и инстинктивно перевела глаза на моего мужа. Он крепко сжал губы, и было заметно, каких усилий ему стоило держать себя в руках. Страйд вернулся в комнату, и, пока два лакея подавали мясо, он разлил вино в каждый стакан, как я и приказала.

Глаза Селии опять вернулись ко мне с невысказанным вопросом, но я в это время смотрела на Гарри, расспрашивая его о недавно назначенном главном ловчем.

— Конечно, мы оставим наших собак, — говорил Гарри. — И мистер Халлер будет смотреть за ними. В любом случае я бы предпочел, чтобы он служил у нас весь этот год траура, поскольку хоть он прекрасно знает правила охоты, но должен познакомиться с нашими лесами. А я хочу быть уверенным, что на следующий год мы будем охотиться.

— Хорошо, — согласилась я.

Мистер Халлер арендовал Дауэр-хаус, красивый квадратный дом по дороге в Чичестер, построенный из песчаника и бывший примерно вполовину меньше Вайдекр-холла. И теперь мистер Халлер был не в восторге, узнав, что наша охота остается без хозяина на ближайший год.

— Как многого я буду лишена в этом году, — тоскливо сказала я.

Мой тон заставил Джона напрячься. Его стакан стоял перед ним, сверкая как рубин, он чувствовал аромат вина.

— Да, — согласился Гарри. — Из всех людей мама больше всего хотела, чтобы мы получали удовольствие от жизни.

Я, не выдержав, хмыкнула.

— Но не я, Гарри. Она могла позволить тебе все, но всегда стремилась держать меня подальше от лошадей.

— Это верно, — подтвердил Гарри. — Но я не хотел бы проявлять неуважение к ее памяти. Хотя пропускать сезон, конечно, очень обидно.

После чего он переключил свое внимание на блюдо, стоявшее перед ним, и одобрительно кивнул Селии:

— Просто великолепно, моя дорогая.

Она улыбнулась и просияла от этой маленькой похвалы.

— Этот рецепт папа привез из своего лондонского клуба, я подумала, что это должно тебе понравиться.

Плечи Джона расслабились, и он принялся есть.

— Я так рада, что у тебя хороший аппетит, Джон, — приветливо обратилась я к нему. — Я так страдала, что ты ничего не можешь проглотить.

Он беспомощно опустил вилку. Глаза Гарри выражали симпатию и сочувствие мне, но Селия выглядела встревоженной и недоумевающе смотрела в мое лицо. Я тепло улыбнулась ей и потянулась к рюмке с кларетом.

— Что ты собираешься делать завтра, Гарри? — поспешила я отвлечь от себя внимание. — Я хотела бы побывать в Чичестере, чтобы заказать экипаж, в котором я буду ездить, пока не смогу вновь скакать верхом.

— Тогда мне придется тоже поехать, — галантно сказал Гарри. — Я совсем не хочу видеть тебя возвращающейся домой в каком-нибудь высоком рыдване.

Я рассмеялась любовным, гортанным смехом, вилка Джона стукнула о тарелку, и он отодвинул пищу.

— О нет! — продолжала я. — Я бы хотела что-нибудь спортивное и легкое, с парой каурых в придачу.

— Я бы тоже не прочь поехать с вами, — вступила Селия в разговор. — Джулии нужны новые башмачки, но я не хочу заказывать их у экрского сапожника. У него такая грубая кожа.