Берег загадок

— А ты, Довранчик, воздержался или против? Ты хочешь; чтобы Глупыш был Цербером и сидел возле баржи на цепи?

— Конечно хочу, — согласился Довран. — Но лучше всего, если его посадить на цепь прямо в самой барже, возле ног «падишаха». Если мы посадим его у входа, то он залает, и Абдулла придет к нему на помощь.

— Не называй этого убийцу птиц и животных Абдуллой,— строго предупредил Генка. — Он не Абдулла, он — аждарха. Если уж играть «в падишаха», то надо так, чтобы было совсем интересно.

— А как мы поймаем Глупыша, чтобы сделать его Цербером? — спросила Аннагозель.

— Ай, это очень просто. Позовем — подойдет. А когда подойдет — привяжем к ошейнику веревку, — пояснил Генка.

— А где возьмем веревку? — сказал Бяшим.

— Зачем веревка? — не понял Довран. — У нас дома цепь есть. У нас же свой пес когда-то был, его браконьеры отравили — подох. Теперь отец ищет другого. Говорит, поеду в аул— привезу одного безухого кутенка.

— Тогда надо действовать! — скомандовал Генка. — Пошли за цепью...

Ребята двинулись вдоль берега между кустами саксаула и розового, цветущего тамариска. Шли они довольно долго. А когда сюда ехали на катере, то им показалось, что отъехали совсем недалеко. Но вот, наконец-то, камыши. От них две тропы— одна к пионерскому лагерю, другая к хижине бакенщика. Миновав чащобу камышей, дети вышли на взгорок и скоро были возле двора Доврана. Отец его давно уже был дома. Встретив ребят, Клычдурды-ага радостно объявил:

— Ну вот и хорошо, что вовремя пришли. Сейчас будем обедать. У нас сегодня свежая шурпа...

Довран и его друзья попытались отказаться от обеда— не до шурпы им было. Хотелось поскорее взять цепь, поймать Глупыша и посадить его в баржу. Но Клычдурды-ага был неумолим. Мягко, но настойчиво, он усадил друзей сына на тахту, сел сам, налил половником в тарелки шурпы с большими кусками мяса, и подмигнул с улыбкой:

— Давайте, начнем, да зарядимся бараниной. А завтра, если будет угодно аллаху, сомятины нажарим.

— Клычдурды-ага, а это дикий был баран, которого мы едим? — спросил Генка.

— Ну, что ты, товарищ пионер, — покровительственно отозвался бакенщик. — Зачем нам дикие? У нас своих, домашних, хватает. Вон их сколько в загоне. Я, если хотите знать, уже больше года не стрелял из своего ружья. Как сделали заповедными наши места, так и забыл оружье.

— Клычдурды-ага, а зачем же вы позволяете убивать птиц нашему завхозу? — обиженно спросила Аннагозель.

Бакенщик посмотрел на девочку внимательно, перевел взгляд с ее милого удивленного личика на худенькие плечи.

— Дочка, может быть и прав ваш завхоз, что подкармливает детей добытой дичью. Вполне возможно, что мяса у вас не хватает. Да и ездить за мясом в город — далековато.

— Не в этом дело, — возразил Бяшим, обжигаясь куском баранины, перекидывая его из руки в руку.— Дядя Абдулла нарочно в город не ездит. То у него машина сломалась, то бензина нет, то, говорит, заболел. А сам по Амударье шляется с ружьем.

— Но он же — ради вас охотится! — вновь попытался защитить завхоза Клычдурды-ага.

— Может быть, — морщась и утирая со лба пот, отозвался Генка. — Да только не бесплатно он это делает.

— Почему так думаешь? — насторожился Клычдурды-ага.

— А потому что все время акты составляет. Как принесет уток, сразу же зовет пионервожатых и самого товарища Новрузова. Говорит им: товарищи, надо составить акт. Я, говорит, целыми днями брожу по дженгелям ради детей. Поэтому, говорит, вы должны мне платить за мою заботу о детях. Я отдаю убитых уток на кухню поварам, а вы, говорит, товарищ Новрузов. подпишите акт и пусть мне выплатят за уток деньги.

— Хай, хитрец какой! — удивился Клычдурды-ага. — Выходит, те самые деньги, которые надо платить за мясо кооперативу, он берет себе, за своих подстрелянных уток? Вот ведь до чего додумался... Придется мне отобрать у него ружье.

— Не отдаст он, — испуганно возразила Аннагозель.— Он знаете какой. У него брат в милиции работает.

— Ничего, отдаст как миленький. Это я ради вас пожалел его. А раз он продает уток пионерам, то тут другое дело.

Бяшим, наконец-то справившись с куском баранины, утер рукой жирные губы и довольно сказал:

— Клычдурды-ага, вы не беспокойтесь за нас. Мы как-нибудь сами справимся с этим аждарха.

— Бяшим, не болтай лишнего, — предупредил Генка. — Игра же...

— Ешьте, ешьте, — приветливо заговорил Клычдурды-ага.— На сытый желудок и поиграть можно.

После обеда ребята слезли с тахты, и Довран достал из-под деревянного настила довольно длинную заржавевшую цепь. Дети дружно решили — это то, что надо: цепь хоть и не очень внушительна, но Глупышу ни за что не сорваться с нее. Вот только, после обеда играть что-то не хочется, да и время дневного отдыха. Вожатая, наверное, уже забеспокоилась, почему так долго нет ушедших на реку пионеров.

— Знаешь что, Довран, — мудро рассудил. Генка. — Мы пойдем поспим. За одно и цепочку с собой возьмем. Ты тоже сегодня отдыхай. А завтра утром встретимся возле волшебного царства.

Довран неохотно согласился — не хотелось ему расставаться со своими друзьями ни на час, ни на миг. Ребята поблагодарили Клычдурды-агу за угощение, вышли со двора, и Аннагозель шаловливо ударила палочками в барабан. Бакенщик и его сын смотрели им вслед, пока они не скрылись из виду.

— Сынок, а зачем им понадобилась наша цепь? — спросил Клычдурды-ага, входя во двор.

— Они... они — смешался Довран, не зная — что ответить, и невинным голосом сообщил: — У них же там есть одна злая собака. Она на всех детей бросается. Они ее посадят на цепь. ..

III

Вечером на Амударью, на ее прибрежные равнины, поросшие саксаулом, тамариском , камышами, на дженгели и песчаные острова и, конечно же, на хижину бакенщика навалилась липкая духота. Днем было очень жарко — овцы в загоне дышали, словно меха надувая бока. Куры копались в навозе сонно, с раскрытыми клювами. А вечером, когда должна была прийти прохлада, вдруг опустилась с небес эта несносная духота.

Довран вынес из хижины кошму, бросил ее на крышу, затем туда же закинул подушку — решил спать под открытым небом. Отец расположился на тахте. Перед сном он разделся до пояса, полил себе на голову и плечи водой, чтобы не было душно. Довран тоже вылил на себя целое ведро теплой, отстоявшейся за день воды и взобрался на крышу.

Он лег на спину и стал смотреть на загорающиеся в небе звезды. Довран смотрел и думал: сколько же до них километров? Интересно, если бы можно было плыть по небу, как по реке, то смог бы он, Довран Клычдурдыев, добраться до них. Вразмашку или по-собачьи, конечно же, не доплывешь. Но если лечь вот так, как сейчас, на спину, то доплыть можно. Он думал и прислушивался к чему-то. Ему казалось, что звезды шуршат, как ячмень в мешке, когда его высыпаешь в кормушку курам. Но это шуршали камыши на ветру. Когда теплый удушливый ветер усилился, то шуршание стало еще более выразительным, и Довран догадался — шуршат камыши. А потом и течение реки стало слышнее: как будто бы гул из-под земли вырвался и заполнил все вокруг. А вот и звуки пионерского горна донеслись из лагеря. Довран подумал: это, конечно: играет Генка, и с гордостью улыбнулся.

— Сынок, ты не замерзнешь там?! — окликнул Доврана отец. — По-моему, ветер усиливается, и дождем в воздухе пахнет- Может быть, спустишься на тахту?

— Нет, папа, я здесь буду спать! — отозвался Довран.— Здесь лучше.

Довран вновь вперил взгляд в далекие звезды и незаметно уснул. Проснулся он среди ночи от яркого высверка молнии и прокатившегося по небу грома. Надвигалась гроза. Наползали тяжелые волглые тучи с юга. В темноте их не было видно. Но молнии, сверкая на горизонте, высвечивали темную завесу. Гроза приближалась быстро — ее гнал налетающий порывами сильный ветер. Довран подумал: надо слезть с крыши и сбросить кошму с подушкой, но властная, приближающаяся сила ненастья удерживала его. Доврану хотелось увидеть — как пронесется над его головой гроза. Он испытывал некоторый страх перед вспышками молний и раскатами грома, но все же любопытство было сильнее страха. Внезапна с реки донесся гудок теплохода. Сначала один, а потом несколько гудков подряд.

— Папа, вставай! — крикнул Довран, свесившись с крыши. — Пароход идет, как бы на мель не сел!

— Слышу, сынок, слышу, — недовольно проворчал Клычдурды-ага. — Эти речники специально проплывают мимо нас в такое время, когда — или несчастье над головой, или половодье. Боюсь, как бы не снесло их на мель. Кажется это «Ашхабад» плывет, а на нем капитан — совсем еще мальчишка.

— Тебе помочь? — спросил Довран. — У тебя фонарь в порядке?

— В порядке, — отозвался уже из хижины Клычдурды-ага. Он там, кряхтя и поругиваясь, надевал резиновые сапоги.

— Папа, дождь пошел! — с испугом объявил Довран, почувствовав как ему на плечи упало несколько крупных капель.

— Слезай с крыши — иди в комнату! — строже проговорил отец и зашагал со двора.

Довран слышал, как отец спустился к воде, завел моторку, и она, надрывно гудя, помчалась против течения, в ту сторону, откуда время от времени доносились гудки.

Дождь между тем пошел чаще, и черная огромная туча, начиненная огненными стрелами молнии совсем подобралась к хижине бакенщика. Вот опять раскатисто, словно предупреждая о беде, прокатился по небу гром. И вдруг дождь неимоверной силы обрушился на крышу. Довран вскрикнул, сбросил с крыши на тахту кошму и подушку, и сам начал спускаться. Он наступил босой ногой на гребень дувала, и было такое ощущение, словно он вляпался в грязь — в какие-то полминуты дувал намок и оплыл под грозовым водопадом. Спрыгнув во двор, мальчик вбежал в комнату и остановился у порога, наблюдая за буйствующей силой природы. Молния сверкала беспрестанно. Беспрестанно гремел гром, и дождь все лил и лил, как из ведра. Любопытство Доврана к разыгравшейся грозе постепенно сменилось тревогой и боязнью — как бы этот проливной дождь не размыл хижину и не унес ее в Амударью, — тогда и жить будет негде. Разве что, можно будет скрыться в пионерлагере. Там можно в палатке поставить еще одну кровать и спать на ней. Можно и отцу в палатке пионеров ночевать. Надеть ему на голову белую панаму, на шею — красный галстук. Только бородатый он... Если бы сбрить бороду!

Постепенно ливень стал ослабевать. Туча ушла в низовье реки, и гром стал чуть-чуть потише. А когда стало еще тише — Довран услышал отдаленный собачий лай. Мальчик прислушался, но никакого лая больше не услышал: решил, что ему почудилось. Лег спать, постелив кошму у самого порога. Но уснуть уже не мог — пронесшаяся гроза разогнала весь его сон, да и об отце все время думал Довран, и о пароходе.

Клычдурды-ага вернулся на рассвете. Промокший до нитки, он повесил на гвоздь под потолком фонарь, сбросил с себя' зюйдвестку, затем бязевую рубаху, сапоги, брюки и остался в одном нательном белье. Но и белье было мокрым.

— Ну чего там? — спросил Довран, пока отец раздевался.

— Вода прибывает, сынок, — не сразу отозвался Клычдурды-ага.— Столько воды с неба пролилось, что всю долину затопить может.

— А пароход?

— Парохода не было. Это был теплоход «Ашхабад», как я и предполагал. Их чуть не вынесло на мель. Я помог им — теперь они в безопасности. Достань-ка мне из сундука сухие штаны и рубаху.

Довран проворно выполнил отцовскую просьбу, Отец переоделся и вновь удрученно сказал:

— Да, сынок, вода прибывает. Я думаю, не залило бы низину. Если зальет, то и хлопковые поля, и сады окажутся под водой.

— Можно, я пойду посмотрю?

— Увидишь еще — подожди хоть солнце взойдет.

— Нет, я пойду посмотрю! — настоял на своем Довран и выбежал со двора.

Спускаясь к реке, он видел поднимающийся из-за горизонта огненный диск солнца и всю равнину, залитую водой и алой краской солнечного восхода. Это было величественное, но тревожное зрелище. Довран почувствовал, как тяжело ему дышится. И вместе с навалившейся тяжестью пришла пугающая мысль: «А как же мой падишах?!» Довран посмотрел в ту сторону, где за косогором и излукой находилось его «волшебное царство» и тотчас принял решение: надо поскорее идти к падишаху.

Как всегда, Довран был только в одних трусах. Его немножко знобило от утренней свежести и тревоги. Скрестив руки и поеживаясь, он направился в сторону баржи, поднялся на косогор и удивленно ойкнул. Камыши, через которые он всегда ходил, были залиты водой. Вода, затопив их, подобралась к подножью барханов, на которых росли саксауловые кусты. Пришлось вновь образовавшийся залив обойти справа, по саксаульнику. Но когда Довран опять вышел к реке, к тому месту, где должна быть старая баржа, то не увидел ее. Все тут залило водой. И на месте баржи, гибельно завывая, суетилось какое-то чудище. Довран поначалу испугался, отступил даже: «Может, это и есть настоящий аждарха!» Но приглядевшись узнал завхозовского пса Глупыша. Пес был по самые уши в воде, скулил и завывал, но никак не мог выбраться из воды. А вода поненмогу прибывала. Довран окончательно освоился в необычной обстановке и поманил собаку:

— Глупыш! Глупыш! Ну, иди скорее ко мне!

Увидев мальчика, спаниель забултыхал лапами и еще сильнее затявкал, с подвывом, жалуясь на свое бедственное положение.

— Глупыш, что с тобой?! — не на шутку испугался Довран и пошел к нему, осторожно ступая по разлившейся воде. Сначала она была по щиколотку, но потом дошла до колен и даже до бедер.

Чем ближе Довран подходил к собаке, тем больше убеждался, что она за что-то зацепилась и никак не может выбраться. «Наверное, зацепилась за баржу!»— смекнул мальчик. Но как сюда попал Глупыш?»

— Иди ко мне, иди ко мне, Глупыш, — ласково приговаривал Довран, ступая по дну и погрузившись уже по самую шею в воду.

Пес держался на плаву, и вероятно уже давно. Он уже выбился из сил, бултыхая беспрестанно лапами. И хотя лапы у него перепончатые, как у утки, мог бы плавать дольше другой собаки, но устал Глупыш, оказавшись в воде может быть еще ночью. Поднырнув, Довран высунул голову возле самой морды Глупыша и дотронулся до ошейника. Ощупывая ремень, коснулся цепи, которая свисала с ошейника и тянула Глупыша вниз. «Да это же наша цепь, которую вчера...» — догадался Довран-Мальчик, нажав на пружинку, отделил цепь от ошейника и, таща ее за собой по дну, поплыл, а потом пошл к берегу. Глупыш, повизгивая поплыл за ним и, первым выскочив на берег, радостно залаял и закружился волчком, выражая самую искреннейшую благодарность своему спасителю. Едва Довран вышел из воды, как Глупыш с той же радостью бросился к нему и, повизгивая и жалуясь, принялся лизать руки и ноги. А Довран гладил спаниеля, смотрел на прибивающую воду и приговаривал улыбаясь:

— Дурачок... Как ты оказался на цепи? Еще бы час, а может и меньше, и утянула бы тебя цепь на дно... Захлебнулся бы ты, Глупыш...

И вдруг мальчика осенило:

— Ба, да ведь тебя посадили на цепь сторожить мое волшебное царство! Генка, Бяшим и Аннагозелька тебя посадили! Правильно я говорю?

Глупыш, немножко успокоившись, продолжал повизгивать и уже поглядывал в сторону пионерлагеря. Вот он, словно из-извиняясь за то, что ему пора бежать к своему хозяину, тявкнул еще разок, другой и скрылся в саксаульнике. Довран не стал его останавливать. Усевшись на песок, он смотрел на разлившуюся воду, на другой берег реки, где уже не было видно земли, а сверкала на солнце сплошная вода, и с досадой думал о своих друзьях. Думал, пожимал плечами, хмыкал и выражал свои мысли вслух;

— Надо же... А еще друзья называются! Почему они без меня Глупыша привели сторожить волшебное царство! Цепь прицепили к барже — кое-как отцепил. А самое главное посадили Глупыша сторожить падишаха и спят себе спокойно. Тут потоп — весь мир вода заливает, а они спят в своих палатках! Еще немного — и погиб бы Глупыш! Хорошенькая игра, ничего не скажешь!

Доврана все больше и больше разбирала обида на своих друзей, и он решил идти к ним в лагерь и высказать им все. Поднявшись, он повесил цепь на плечо и зашагал к карагачевой роще, где стояли палатки.

Довран уже подходил к синей разрисованной арке у входа в рощу, когда навстречу ему, таща Глупыша за уши, попались Генка и Бяшим.

— Да вы что! Вы что делаете с Глупышом! — возмутился Довран.— Да он же...

— Ай, дрянь вислоухая! — издевательски хохоча, заговорил Генка. — Мы его сделали Цербером, посадили сторожить волшебное царство, а он порвал цепь и сбежал...

— Отпустите его! — вне себя крикнул Довран. — Как вам не стыдно!

— Да ты что, Довранчик?— удивился Бяшим. — Ты разве забыл про нашу игру? Все только еще начинается...

— Какая может быть игра, когда — наводнение! — вскричал Довран. — Отпустите собаку!

— Ну, ладно, только без гонора,— сказал насупясь Генка. — Ятоже могу голос повышать. Наводнение придумал тут же... Тоже мне — хозяин Амударьи!

Генка пнул Глупыша, и пес обиженно побежал к палаткам. Довран презрительно посмотрел на Генку, повернулся и тоже зашагал прочь.

— Довран, куда ты?— позвал Бяшим. — Ну, чего ты обиделся?

— Пусть идет, — сказал независимо Генка. — Подумаешь, задавала...

О том, что на реке, в самом деле, половодье, ребята узнали лишь через час, после завтрака, когда пошли к барже. На месте сухой, поросшей травой низины, из которой еще вчера торчал нос старой ржавой баржи, они увидели целый залив. И даже трудно было определить место — где под водой покоится старая баржа. Генка, виня себя, что незаслуженно обидел Доврана, сказал тихонько:

— Интересно, успел он спасти своего падишаха?

— Да он же Глупыша спас! Причем тут падишах... Падишах — кукла, а Глупыш — живой же! Глупыш прибежал весь мокрый, а мы схватили его бедненького и хотели опять посадить на цепь...

— Да кто же знал, что река разольется, — слабо защитился Генка.

И оба мальчика долго смотрели на разлившуюся реку и стесненно молчали. Молчали не оттого, что не о чем было говорить. Просто стихия своим страшным могуществом стесняла дыхание, и трудно было выговаривать слова.

Амударья, и все вокруг нее изменилось до неузнаваемости. Несколько маленьких островков и большой, заросший дженгелями, скрылись под водой. Еще вчера река у большого острова делилась надвое, напоминая огромную вилку. Теперь же Амударья больше походила на озеро, берега которого сливались с горизонтом. Там, за клокочущим фарватером, несущим вырванные с корнем деревья, коряги, целые островки на которых виднелись то мечущиеся зайцы, то взлетающие и вновь садящиеся птицы, — то ли вороны, то ли сойки, — вода была зеркально гладкой, и в ней отражалось солнце. Стайки мелких пичуг летели с того берега, истошно чирикая на лету: «Ой, спасите, спасите!» И сороки, теперь уже не одна, а сразу несколько, встречая мелюзгу, кричали в саксаульнике: «А, голубчики! Долетались, допрыгались! Позатопило ваши гнезда! Унесла вода птенцов и яйца! Будете знать, как вить гнезда в тугаях!» А вот неожиданно, немного левее того места где сидели Бяшим и Генка, выскочил на берег целый выводок диких свиней. Грязная клыкастая кабаниха злобно сверкнула глазками, захрюкала, собирая в кучу поросят, и понеслись они по саксаульнику, возбуждая и без того возбужденных сорок.

Мальчики с испугу бросились было наутек. Бяшим, отбежав немного, быстро вскарабкался на саксаул и затаился. Генка быстрее своего друга сообразив, что опасность миновала — кабаны пустились вдоль реки — радостно засмеялся:

— Слезай, Бяшимчик! Ну и трусишка же ты!

— А сам-то,— слабо защищался, спускаясь с саксаула Бяшим. — Сам драпанул — только пятки засверкали.

— Кто — я? Да я никогда в жизни не трусил. — И тут же предложил: — Давай искать волшебное царство?!

— Как ты его найдешь-то, — не согласился Бяшим.— Вода же кругом.

— Под водой и будем искать. Задача номер один — спасти падишаха и отнести его Доврану.

— Да его наверное вода унесла. Чего зря лазить под водой, — заупрямился Бяшим.

— Давай все же проверим. А вдруг он в барже. — Ты что — собрался в баржу под водой лезть? — испуганно спросил Бяшим.

Но Генка, не слушая друга, вошел в воду, затем нырнул и поплыл к тому месту, где по его соображениям могла быть скрывшаяся под водой старая баржа, Генка нырнул и не показывался на поверхности чуть ли не с минуту. Бяшим не на шутку испугался. Едва из воды показалась рыжая голова Генки, он завопил, чуть не плача:

— А ну вылезай, осел несчастный! Утонуть задумал, а потом отвечай за тебя!