Ригодон

– Слушай дальше!

Не было о чем говорить, было на что посмотреть… внезапно! Перемещение огромной массы людей… я говорил вам, что во Фленсбурге минимум двадцать железнодорожных путей… неожиданно все платформы заполнились народом… задаю себе вопрос, куда эти люди едут… опустившиеся, обтрепанные, со своими мешками… я не очень четко различаю, куда они все устремились… я вытягиваюсь во весь рост, всматриваюсь… ага, понимаю! Добрая сотня людей нацелилась на один вагон, я говорю «сотня», но. может быть, тысяча… женщины, мужчины, дети… военные, гражданские… они хотят взять вагон приступом, но двери заперты, невозможно… и не только этот вагон… четыре… пять… весь поезд… о, я понял, что это такое, я уловил! Это поезд Красного Креста… множество маленьких эмблем… Красный Крест, а еще эти таблички!.. Я мог бы догадаться сразу, если бы не отупел… и еще: он весь разноцветный, все вагоны… небесно-голубое с желтым… весь поезд из конца в конец… небесно-голубое с желтым… делаю усилие, чтобы понять: это поезд шведского Красного Креста, он направляется в Швецию через Фленсбург… ясное дело, что так много желающих!.. Настолько, что они намереваются взять его приступом… черт побери! Но, кажется, он битком набит… женщины, сотни женщин видны в окнах, и их дети, и медсестры… поезд переполнен детьми… я ведь тоже имею отношение к Красному Кресту! Свидетельство – моя повязка!.. И у меня целая куча детей! И я в отчаянии!.. Этот чертов поезд приближается к тому месту, где мы стоим… он пересечет границу, никаких таможенных проблем! Это тоже заставляет окружающих волноваться, вместе с их отпрысками… как они цепляются!.. Я же сказал вам – сотни… тысячи!.. Ничего не преувеличиваю… гражданские и пехота… даже французские солдаты, наверняка из лагерей или с заводов… они тоже жаждут попасть в Швецию… я окликнул одного, который взобрался на гармошку между вагонами, спросил его, что они делают?… Репатриируют шведских детей и их матерей, которые были угнаны в Германию… шведский Красный Крест! Эврика! Только бы он остановился!.. Наши дети тоже шведы, все!.. Я набираюсь смелости!.. Я утверждаю!.. Это решает все!.. Они не станут спорить со мной! Вот это идея!.. Я могу находиться в расслабленном состоянии, быть архимедлительным, но мысли у меня никогда не запаздывают!.. Я никогда не сдаюсь, я сразу ухватываю суть! Лили меня понимает… быстро… надо! Прежде всего найти распорядителя! Лучше, если это офицер!.. Я ему объясню! Наверняка, там есть кто-то, кто командует! Проклятый Красный Крест!.. У нас много шведских детей, необходимо, чтобы он их принял!.. Их необходимо спасти! У нас ничего для них нет!.. Красный Крест прибыл в самый раз!.. Мы едем из Берлина… эти дети, такие кривоногие и сопливые, потеряли своих родителей… во время ужасных бомбежек… а они шведы, все!.. Гарантирую!.. Они не умеют говорить, они ничего не понимают, они умеют только пускать слюни… это все… еле ходят… объясню, что у меня были все документы, но мы их потеряли в Ганновере, еще под одной бомбежкой, с фосфором… а потом при переезде через канал… никто не станет с нами спорить… контуженные шведские дети, потерявшие отцов и матерей… я скажу, что у нас нет ни хлеба, ни молока, ни документов… Лили согласна, но с кем разговаривать?… Я вижу, этот шведский поезд не останавливается… идет очень медленно, но идет… проходит… там полно людей… вагоны облеплены… висят гроздьями на подножках, на буферах… я в отчаянии, что это провал… ну вот, в итоге, я оказался полным кретином… Лили так не думает… я не успеваю выдохнуть «уф-ф!»… как она уже под поездом… да! Она бросилась под поезд!.. И с каким громким воплем!.. И это она, которая никогда не кричит… Ее раздавило?… Вовсе нет! Она, которая всегда старается быть незаметной! Я ползу на коленях, карабкаюсь… протискиваюсь сквозь скопление народа, лезу… кричу: «Лили! Лили!» Естественно, она не слышит, все громко орут! О, я держу свои чувства в узде! Поздно, но так случилось, так надо! Надо!.. «Лили! Лили!»… Этот шведский поезд остановился… он пыхтит… громко: «Пшум! Пшум!..» Они должны были сорвать стоп-кран… Лили уже, может быть… я узнаю! Узнаю!.. «Лили! Лили!..» Она вроде бы кричит, из-под вагона… карабкаясь, я ее замечаю… она переползает через рельсы… нет! Она под вагоном, между рельсами, на камнях… «сюда! Сюда! Сюда!..» Это она!.. «Лили! Лили!..» Она снова кричит… но это не крик отчаяния… сейчас я узнаю… я вслушиваюсь в ее крики… она жалуется, зовет меня, я не очень уверен… надо, проползти под этим вагоном… сперва на рельсы!.. Я ее вижу! Она наискосок от колеса… по-моему, не ранена… конечно, она очень гибкая… все же это трудный фокус – проползти между колесами на ходу… он шел очень медленно, этот поезд, я согласен, но все-таки, только представьте себе… эта толпа, эти крикуны пытаются увидеть, что же там происходит, под вагоном, и не раздавлена ли женщина… по крайней мере, своими криками они остановили поезд!.. и – клац! Клац! – дверь открывается!.. В вагоне!.. Наконец!.. Какой-то начальник появляется в проеме двери, он хочет узнать, в чем дело… го-го-го! Его освистывают, бранят!.. Как все вопят и визжат! Однако все приступают к нему с какими-то требованиями… а он невозмутим, он смотрит на нас, даже не удивлен… думаю, это шведский офицер… или начальник поезда… во всяком случае, это Красный Крест… на руке у него такая же повязка, как у меня, только чистая… я все еще на четвереньках становлюсь на колени, с трудом передвигаюсь, подбираюсь к двери, тут недалеко, два… три метра… надо ли вам говорить, что я настроен решительно… отчаяние!.. Я чувствую либо сейчас, либо никогда!.. Эмоциями займемся позже!. Вот вам доказательство тридцать лет спустя… я так именно сказал себе тогда, стоя перед этим, с лычками Красного Креста… перед? Нет! Под ним! Я на карачках, внизу, у подножки вагона… он наверху… он возвышается над нашей ордой крикунов… а я не кричу… говорю громко, но не кричу… отчетливо, чтобы он хорошо разобрал… и по-французски… и по-английски!.. Кто мы такие… чтобы он понял! Что я – французский врач Красного Креста… а моя жена, медицинская сестра, там, под поездом! Это она кричит!.. «Вы ее слышите!..» А с нами шестнадцать детей! Все шведы!.. Они прибыли из Бреслау!.. У них больше нет родных!.. Все родные погибли, сгорели!.. Бомбардировки!.. Особенные, с фосфором! Эти дети совсем не разговаривают, ни на одном языке… просто не умеют говорить, слишком травмированы… и без родителей!.. Они тоже горели, многие умерли, с нами шестнадцать, все, что выжили.

Поскольку я обращаюсь к нему вот так, по-французски а потом по-английски, это вынуждает его бросить взгляд на меня… он тоже отвечает мне на двух языках… он полагает что это такой стиль, что так принято… другие крикуны, слыша английскую и французскую речь, умолкают, пытаются нас понять…

– А что вы делали в Германии?

– Я был заключенным, работал врачом в лагере…

– Все эти дети – шведы?…

– Еще какие!.. У меня были их документы, и наши… тс есть мои и моей жены… но вы понимаете, на вокзале в Гамбурге все сгорело!.. Одежда, сумки, папки! У нас больше ничего нет!

В самом-то деле, да кто же он такой? Он не назвался., конвоир?… Капитан?

Ну вот! Он отвечает мне… врач из Красного Креста… я тоже! «Гражданской оборона»… Безон… вот моя нарукавна; повязка, свидетельство!.. Он может посмотреть!.. Он смот рит… повязка черная от грязи, но подлинная, печати, все!.. Но больше всего его интересует, где я так хорошо изучил английский?… Лондон, госпиталь Майл Энд Роад… и в SDN в Женеве, а также в Америке, в фонде Рокфеллера… ах, вот что нас сближает…

– Где же ваши дети?

Они там, в толпе… они все на ногах… их отсюда не увидеть, но, конечно, моя жена соберет их, позовет… они не умеют говорить, но ей они повинуются, хоть немного… но Лили, где она? Я заглядываю под вагон… она на другой платформе, она не ранена… «Бебер!.. Бебер!..» Он спасся!.. И вся толпа, ползая под вагоном, тоже зовет: «Бебер! Бебер!..» Они развлекаются… чертов хвостатый проходимец воспользовался случаем, уже восемь дней как он без прогулок, нельзя было выпускать его из сумки… бродяга по натуре… я бы сказал, натуралист, дегустатор цветов и растений… он, однако же, был городским котом, и куплен в большом магазине, обиталище породистых кошек… выпрыгнув в заросли, и привет! Ищи ветра в поле… никто его не поймает, за исключением Лили… никто другой… этот представитель Красного Креста оказался не столь строгим, я вижу… думаю, сразу все сообразил… наверное потому, что я разговаривал по-английски…

– Сколько у вас там детей?

– Не могу вам точно сказать… мы потеряли часть по дороге… думаю, потеряли двоих… троих в Ганновере… и еще, мне кажется, на канале… должно быть, примерно, семнадцать…

Мы могли беседовать спокойно, самые шумные из крикунов находились по ту сторону вместе с Лили, обыскивали заросли… убежден, без помощников она поймала бы Бебера намного быстрее… таково же было мнение и этого шведа… словом, он записывает: семнадцать детей… но где же они?… Лили их выловит… они скоро здесь появятся…

– Все они шведы?

Он хочет, чтобы я подтвердил:

– Конечно!

– Какого возраста?

– От пяти до восьми лет… увидите…

– Родители мертвы?

– Вероятно…

Я вижу, этот скандинав понятлив… он отдает себе отчет, что сказанное мною может оказаться не совсем правдивым… и что эти малыш и, вероятно, вовсе и не шведы, но в данный момент важно одно, чтобы его поезд нас принял, а иначе… плохи наши дела… я бы сказал, совсем кобздец…

– Вы знаете, этот поезд объявлен «исключительно специальным»… он предназначен только для репатриации шведских детей и матерей… вы понимаете?

О, я-то хорошо его понимаю! Нужно молчать, и я молчу… как раз возвращается Лили, целая и невредимая… она больше не ползает под вагонами… она перелезает через мешки… с ней наши детки-кретины… они были в зарослях вместе с Бебером, нахохотались вволю… такими я еще их не видел…

– There! There they are! Вот! Вот они!

Шведский офицер пересчитывает их… оказывается, детей не семнадцать… а восемнадцать!.. Поистине, я никогда их не считал… он собирается их вписать… у него регистрационная книга…

– У них нет имен?… Девочки?… Мальчики?…

– We have never know!.. Мы никогда этого не знали!..

Сущая правда! Главное, что он позволяет им подняться… он открывает вагонную дверь… ох, как плотно закрыта!.. На ключ… а потом еще огромный висячий замок… клац!.. Кругом снова заволновались… малыши не лезут, не могут, мы их подсаживаем… выходят сестры, принимают их у нас, одного за другим, их уводят, очень ласковые… они с ними разговаривают, пытаются вразумить… те пускают слюни и смеются… мы видим их… это последний раз, когда мы их видим… а мы с Лили должны тотчас же отправиться в хвост поезда, прямо на кухню… наш офицер Красного Креста ведет нас… один… второй вагон… крупная дама встречает нас очень любезно… расцветает в улыбке… она здесь работает… предлагает нам… здесь много всего… вот сэндвичи!.. Рыба!.. Кровяная колбаса!.. И ломтики мяса!.. Три больших стола… уставлены холодными и горячими блюдами… салаты и сласти… ох, сколько всего! И вареное мясо во всех видах, с тапиокой… с макаронами… маисом, кашей!.. Феерия жратвы!.. Наверняка, это безумное изобилие прибыло не из Германии… они все это привезли с собой… они, должно быть, не очень-то страдают, во всяком случае, не от голода… толстая повариха знаками приглашает нас угощаться, смело приступать к еде!.. Не стесняться… и – хоп! Широченная улыбка!.. Она не говорит ни по-французски, ни по-английски… но так дьявольски приветлива, что просто стыдно стоять перед всем этим изобилием как громом пораженными, тупо пялиться… ах, к счастью, Бебер спасает нас, он высунул из сумки голову и роскошные усы… ему очень хочется чего-нибудь… и немедленно! К счастью… все в порядке, полное взаимопонимание, успех! Она любит кошек, она протягивает на ладони солидную порцию отбивной… он не колеблется ни секунды… мнгам, мнгам! Аппетит у него отменный! У меня аппетита нет… пока еще… я смотрю… Лили тоже смотрит… усталость, вот что!.. Мы слишком устали, чтобы вот так сразу наброситься на еду… о, все войдет в свою колею!.. Но сначала отдышаться… наша любезная повариха согласна, она понимает… прежде всего, надо отдохнуть!.. Сколько угодно!.. Отдых!.. Отдых!.. У нее там три стула… а мы стоим на ногах!.. Она заставляет нас усесться… я спрашиваю у Лили:

– У тебя ничего не болит?… Нигде?… Ты не хочешь спать?… Ты не голодна?…

– Нет, Луи!.. Нет!.. Ничего!.. А ты как?

– О, со мной все в порядке!

Вот теперь можно сказать, что все улажено… убожество эпохи!.. Расин, Эсхил, даже Софокл, вы выдерживали три и даже четыре акта трагедии, не чувствуя усталости… древние века были эпохой величайших наслаждений, грандиозного обжорства, невероятной пышности, веками рогоносцев и кровосмешения, ну, я говорю не только об этом, еще и веками таких изумительных убийц, что даже боги бледнели, глядя на них… теперь я вас спрашиваю: а если целый континент стереть с лица земли?… И это все займет две… три минуты! Не более! Как найти время для наслаждения?… Но здесь, на этой изобильной кухне, среди непозволительной роскоши, нам было некуда спешить… и все же, что там происходит снаружи?… Этот «Красный Крест» погрузил нас и всех наших малышей… теперь я знаю, их восемнадцать… и все они шведы, все как один! Милосердный человек, этот «Красный Крест»… не думаю, что он стал жертвой моего обмана он все понял… я видел худшее, попадал в ситуации намного опаснее… без врачей и без медикаментов я бы не выпутался… недаром же в самые критические минуты Эпилепсии, Очищения, Бойни, Полоумия врачам – будь они черные, желтые, белые – здорово достается… они слишком много знают, они стойко держатся, они знают всю подноготную, им ничего не прощается.

Но вернемся к этой кухне, я не вполне осознавал, стоим ли мы еще или уже двинулись… а стрелки?… Я не мог выглянуть, тогда мне надо было бы подняться, «Красный Крест» посадил нас спиной к окнам, в глубине кухни… чтобы мы не высовывались… и все-таки, снаружи – сильный шум… уверен, эта орда бесновалась… подходящий момент, когда решаются на крайний шаг! Два хлопка… петарда?… Паф! Паф! Не буду смотреть… два выстрела из револьвера!.. Несомненно!.. И в то же мгновение мы трогаемся! Наконец! Да!.. Совсем медленно, но ччух!.. ччух!.. Пошло!.. Кто стрелял?… Я так никогда не узнаю, никогда никого не расспрашивал, главное, что мы в поезде и он тронулся… он идет… осторожно, я бы сказал… гляди-ка, сестра!.. Она не смотрит в нашу сторону, берет поднос, ставит тарелки… сэндвичи и салаты… она ни с кем не разговаривает… женщина довольно молодая, не то что уродлива, нет, но без улыбки… она входит в свой вагон, без сомнения… появляется другая, тоже с подносом… они одеты почти так же, как наши сестры, на голове у них нечто вроде чепчика или капора… и приходят шесть милосердных сестер, все молчаливые, последняя берет только кашу… миски, миски, миски… я думаю, так условлено, договорено, чтобы они не замечали нас… ладно! Главное – чтобы нас не поперли!.. Это было не слишком вероятно, когда поезд в пути… однако… однако… никогда ничего не знаешь наверняка, я предупредил Лили, что сейчас не самый подходящий момент для сна… мы, конечно, могли бы подремать прямо здесь, на наших стульях, мы имеем право, после недель бессонницы… в общем, начиная с Бютта, даже, я сказал бы, с 39-го… сирены выли не только на крышах, они выли у нас в головах, внешне это было незаметно, но этот вой держит вас в состоянии непрерывного бодрствования… здесь, конечно, перед нами была другая проблема – не спать, когда так хочется… впрочем, не правда ли, это тот момент, когда надо оставаться настороже, не доверять тому, что произошло… поезд шел, и даже довольно быстро, я старался не глядеть в окно, сидеть там, где нас посадили, в углу, в глубине вагона. Лили тоже, Бебер в сумке… он нажрался как свинья… кухарка подала нам знак, мы можем есть все, что нам хочется… и сколько же там было всего! Я уже говорил… и не какая-нибудь стряпня на скорую руку, все самое свежее… великолепное… Гаргантюа непременно бы налопался… а мы?… Я спрашиваю у Лили… она не голодна, совсем, я тоже… ехать… ехать… это все, чего мне бы хотелось, и чтобы нас не вышвырнули из вагона… постоянно приходили одна… две сиделки наполняли тарелки, подносы, миски… конечно, они видели нас, хоть мы и сидели в тени неподвижно, но они не смотрели на нас, отводили глаза, вот и все… сверяюсь с компасом, мы все время движемся на север… трудно уследить! Мне знакома эта линия… полагаю, что часа через два будет Копенгаген… а потом мыс Эст! Определенно!.. Не хочу ошибиться!.. И неизменно этот «Красный Крест», наш спаситель, возвращается, чтобы взглянуть на нас… несомненно, у него доброе сердце, он мог бы нам отказать, нам и нашим сопливцам… несомненно, он понял… к счастью, по натуре я исключительно осторожен, я прошел школу абсолютной скромности, этого не скажешь по моим книгам, и тем не менее, мне хочется стать совсем неприметным… я вижу человека, допустим, единственный раз, назначаю ему свидание через тридцать лет, нахожу его фатально изменившимся, совсем иным, одутловатым, подгнившим, мне очень трудно с ним беседовать… но моя скромность не знает границ…

Я отвлекаюсь!.. Итак, мы затаились в нашем углу… не правда ли?… На двух стульях… вагон-ресторан катится… катится… ах, вот наш «Красный Крест»! Он идет к нам… подает мне знак не подниматься… проходит между столами… спрашивает нас:

– Вы ничего не ели?

– Потом!.. Потом!..

Единственное, что мне хотелось бы узнать поточнее, так это куда наш поезд идет?… Словом, где мы должны выходить?

– Да где захотите!..

Я хорошо знаю, где я захочу выйти, в Копенгагене!..

– Конечно! Конечно!

В Швецию?… Невозможно! Я колебался… но Копенгаген, это так хорошо! Очень хорошо!.. До Копенгагена еще два-три часа… о, великолепно! Я абсолютно согласен!.. У меня друзья в Копенгагене… они нас ожидают!.. У меня даже есть адреса… я их показываю ему… Staegers Allee, Ved Stranden… и потом Landsman Bank… мой банк…

Однако он, и я мог это понять, не высказывает абсолютно никаких эмоций! Я бы даже сказал, он невозмутим… говорит мне: о! О! О!.. как будто его пугают эти адреса… и этот банк… он торопится нас предупредить:

– Beware!.. Остерегайтесь!.. Копенгаген очень антинемецкий! И вся Дания!.. Больше, чем Швеция!.. Не говорите, что вы служили у нацистов! Никогда! Ни одному человеку!.. Вы вырываетесь из хаоса, и это все! В поезде во Фленсбурге – хаос… В Гамбурге – хаос!.. Бомбы… с вами шведские дети?… Хаос! Найдены! Потеряны! Вы меня понимаете?

– Certainly!.. Certainly! [66]

Я понимаю, я ухватил суть! Ну, теперь я не оплошаю!.. В общем, еще три часа ехать в этой столовке… ведем себя разумно… никакого желания высовываться… а вот Бебер снова голоден, он мяукает в сумке… кухарка предлагает ему жаренную свинину… мнгам! мнгам!.. Он атакует… он воздает должное… Этот своевременно появившийся коллега, я забыл сказать, оставил на табурете два пальто, одно для меня, мужское, я его надеваю… совершенно новое, великолепное… а для Лили одну из этих шинелей для сиделок, подбитых каракулем, мне кажется… сказка продолжается!.. Думаю, что, прикрыв лохмотья, мы приобретем вполне респектабельный вид… я не теряю времени, я думаю, не сплю, прикидываю, что нам нужно будет сделать… датчане, выходит, убийцы[67]… о Боже, они не первые!.. И все-таки лучше быть уверенным… должен сказать, что я знаю Копенгаген, конечно, я постарался получше узнать его… и я таки наверняка знаю его лучше, чем его превосходительство Посол, хмельной от верительных грамот, иммунитета и лакомств…

– Лили, не беспокойся… думаю, самое тяжелое позади…

Я вижу, Лили настроена не так радужно… она сомневается, что нас хорошо встретят… даже меня, одетого вполне прилично, и ее в каракулевом пальто… я грешу оптимизмом… идем уже не по компасу, но он меня успокаивает!.. Только что изменили направление, на девяносто градусов!.. Восток!.. Значит, восток!.. До Копенгагена еще, по крайней мере, триста километров… я так думаю… я так думаю… надо пройти два морских рукава… И Малый Бельт… в Малом Бельте – мост… Большой Бельт, железнодорожный паром… словом, этот поезд катится ни шатко ни валко, я вам скажу, как до 39-го… в Малом Бельте я высунусь из окна… я ничем не рискую… надеюсь…

* * *

Нельзя сказать, что мы как-то почувствовали Малый Бельт, морской пролив, мост… возможно, и даже несомненно, мы слишком отупели, чтобы замечать что-нибудь… сознаюсь, поезд убаюкивал, укачивал, больше не было «американских горок»… если что-нибудь было не так, или бомбы, какая-нибудь опасность, конечно, нам бы об этом сказали… но ничего такого не было, поезд шел как по маслу, сплошное очарование… я не шевелюсь, Лили тоже, кажется заснули… о, это даже не полусон, это отдых, я бы сказал, в вертикальном положении, желанный… у вас вырабатывается привычка впадать в полудремотное состоянию, очень специфическое, тревожное, вы уходите в другой мир, где ваше воображение вибрирует и где вы способны на многое! Зубовный скрежет… а-а, наплевать на все! Человек! Квинтэссенция вида! Все дозволено! Но попробуйте что-то предпринять в этих условиях… катастрофы в семинариях, приютах, бистро, каторжные работы!.. Набраться в стельку! Жизнь замерла!.. В общем, не правда ли, я говорю вам пошлости… мой контракт с Ахиллом[68] иначе составлен! Я вам должен дорассказать, и это главное! Мы катили, к слову заметить, на очень хорошей скорости… через какое-то время я решился выглянуть наружу, я отдернул некое подобие оконной занавески… кухарка позволила… на Большом Бельте я просто вынужден выглянуть… это уже не мост, это железнодорожный паром… поезд въезжает на него, паром плывет к другому берегу, я вам говорил, что мне знакомы эти паромы… этот морской пролив очень спокойный… надо будет поглядеть… никто не приходил к нам, не интересовался, откуда мы и куда направляемся… тем лучше!.. Тем лучше!.. que ça doure [69]! Лучше не скажешь… Вот и Нордпорт… наш поезд замедляет ход… это должно быть здесь… о черт возьми! Это именно он… город, вокзал, ни одной царапины, мне кажется, никаких повреждений… это так странно, даже подозрительно, такой маленький городок и в таком виде, живет и в ус себе не дует… вы удивляетесь: чего же мы ждем?

Нам хватает опыта даже с избытком!.. Еще бы! Начиная с Бютта!.. И наконец Дания, мы увидим… как я вам говорил, как я и думал, этот Большой Бельт очень спокойный, датское море светлой голубизны, для туристов… не сильная зыбь, однако уже достаточная, чтобы волны обзавелись красивыми пенными гребешками и чайки с криком носились вокруг… поистине картинка для буклетов, неотразимая прелесть… сказать по правде, эти чайки не только пикируют в волны, они набрасываются на винты, на кильватерные струи и особенно на иллюминаторы кухонь, на остатки пищи, на содержимое мусорных баков… все, что плавает, что выбрасывается в море… пенные гребешки… зыбь… до самого горизонта, огромные облака плывут по небу… все это продлится не менее часа… мне знаком другой берег, куда мы пристанем, Корсор… всему свое время, я вас поведу туда… а теперь самое деликатное, паром причаливает, поезд проходит через стык, легкий толчок… пересекая Бельт, пассажиры надышались свежим воздухом… я вижу сиделок, они – не мы, мы только собираемся высунуться!.. Скорее в наш угол, и в путь!.. До Копенгагена еще сто километров… мы на наших неизменных стульях, в глубине вагона-ресторана… из-за голода, я уже сказал, совершенные сомнамбулы… я вижу, что Лили мигает и щурится… однако нельзя поддаваться… и нельзя, чтобы Бебер вылез из сумки, Лили держит ее на коленях… думаю, мы все же иногда дремали… Начиная с Фленсбурга, не зная о том, не отдавая себе отчета, черт побери, и не надо!.. Это не самый подходящий момент, чтобы расслабиться – смею сказать, и вы меня поймете – в убаюкивающем окружении, в постукивании колес поезда, что катится легко, будто на роликах!.. Хи-хи!.. Это смешно?… Нет!.. Не смешно!.. Мы как-никак с улицы Жирардон… из пассажа Шуазель… из Безона и так далее… мы больше всего нуждаемся в мире… в Бавьере не меньше, чем в Дании, чем в любом другом месте… они все такие добрые, что до смерти осточертели… погодите, не уходите, я имею в виду журналистов, которые являются воровать мое время, и телевидение, взбесившее меня, «о мэ-этр!» со своей передвижкой и сотней микрофонов… они исчезли так же, как и явились… рассеялись навсегда… весь мир, в действительности, воет оттого, что у него нет подходящей арены… весь мир требует нас, чтобы покарать, как надлежит, Петьо все приготовил, Кусто и Ландрю, и Вайян… и даже те, которые еще не существуют, эмбрионы в инкубаторах, поборники справедливости, которые разовьются в мясников и расчленителей, доселе никогда невиданных… мы увидим… берите отовсюду понемножку, я вам раскрою чудовищную мерзость! Со времени «Путешествия», из которого крадут, заимствуют, выдирают, которое обгладывают, у меня воруют все, попросту говоря… вся орда!.. У меня впечатление, что с 33-го я их всех угощаю, они сидят за моим столом, и все требуют добавки, жрут, до отвала, и никогда, никогда они не признают… вы заведете речь о гостях, однако же я никогда никого не приглашал, они полагают, что все им должны… более того: с 33-го они сделали все, чтобы меня четвертовали, разъяли на части, содрали с меня кожу живьем… они претендуют на то, что только они существуют в литературе, а я никогда не существовал!.. Плутни плагиаторов! Это длится с 33-го… я содержатель харчевни, я злюсь! Вы скажете мне: они имеют право, я с этим согласен, пусть, но чтобы они потом не орали: «Грязный подлец, мы никогда о нем ничего такого не знали!» Каково! Возмущение меня захлестывает, от малейшего намека я воспламеняюсь… извините меня! Я возвращаюсь к нашему поезду, точнее, к нашему вагону-ресторану… я говорю о проблеме подвески и комфорта: перед войной вы совершенно не чувствовали рельсов… здесь нам, правда, ни в чем не отказывали… нам оставалось только обслужить себя, толстая повариха предлагала… возьмите то! и это! Я согласился на маленькую чашечку кофе, Лили тоже, Бебер… на рубленую, жаренную на сале свиную котлетку!.. Он поглощает… мнгам!.. Мнгам!.. Он не стесняется… порядок! Я рискну выглянуть… приподнять занавеску… знакомый пейзаж… фермы, как в Нормандии… за исключением пастбищ… земля такая скудная, травы так мало, что скотина никогда не выходит из стойла… а зима долгая, безжалостная, холодно круглый год… месяца два, примерно, когда они остервенело набрасываются на эти глыбы земли, заставляя ее родить, вопреки всему, пшеницу, корма, фасоль, картошку… а потом все приобретет «балтийский» вкус… абсолютно безвкусно… треска, земляника, фасоль, спаржа взаимозаменяемы… тот же самый «балтийский» вкус… через двести тысяч лет ветер и волны отвоюют назад эту землю, все сотрут, унесут, затопят… Дания, Тиволи, тюрьмы, монархия и сельское хозяйство, все эти ужасы… я знаю, что говорю!.. Они держали меня два года в заключении ни за что, для развлечения, недаром же они никогда не впустят меня в свою страну в качестве туриста… не знаю, есть порочные типы, их было много на галерах, часто вовсе не заслуженно, сильные личности, жертвы великого страдания, которые предпочитали погибнуть под ударами… вы видите господ в автомобилях, самых богатых в стране, высокопоставленных, всегда готовы перепрыгнуть через пограничный столб, вырвать с корнем самый могучий платан… выпустить бы всем кишки и зашвырнуть – в кусты!.. Скорей! О, как можно скорей!

Я отклоняюсь, рискую потерять тебя уважаемый читатель, но это инстинкт, не знаю, закончу ли я когда-нибудь эту книгу, хронику фактов и жестов, которые имели значение двадцать лет тому назад… тридцать лет… но где же место для сегодняшних фактов?… Все люди моего круга уехали, за исключением нескольких подонков, которые ничего не знают, мельтешат, спорят по пустякам, перепрыгивают из одной газеты-однодневки в другую, от премии Коньяк к Гаргарину, от Эйхманн-Рилепс к Секу-Маррану… назвать это жизнью трудно, особенно в моем случае, когда я чувствую, что Мойры готовы перерезать нить моей жизни, как будто забавляются… да! игрушечки! Но это не мешает тому, чего вы ждете от меня, а я, вместо того чтобы вести репортаж, больше не знаю, где нахожусь… ах, да!.. Мы уже приступили к кофе… и я собрался рискнуть, подняться и посмотреть на эти поля… вот! Только бросить взгляд… та же равнина… несколько вспаханных участков… ни пожаров… ни развалин… конечно, это может однажды случиться, но они еще не пострадали… ни железнодорожные пути… этот поезд идет по сплошному очарованию… Копенгаген через час, приблизительно… офицер Красного Креста, конечно, не придет к нам… я предчувствую… благосклонность, которую он к нам проявил, может дорого ему обойтись… погрузить нас и наших малышей! Ему придется объясняться, а там, наверняка, полно сволочей среди его начальничков, в Швеции… «нейтралы», этим все сказано… словом, мы воспользовались… наш «Красный Крест» – он был великолепен… всегда есть маленький шанс, среди страшных бедствий, очень хрупкий… я видел в Аблоне, совсем еще малышом… наводнение, вы знаете, в 1910-м, вам стоило только коснуться кормовым веслом берега или камней, и вас несло по реке… хоп! И вы оказывались в Шуази, вертящийся волчок среди бурлящей пены… килем вверх!.. Вам крышка!..

Ах, ладно!.. Ладно!.. Я еще смотрю… все та же равнина… может быть, мы остановимся… это будет Роскильд… их Шамбор… Шамбор весь в развалинах!.. Этой стране не хватает камней… и не только камней… всего!.. Мошенники уже много веков извлекают из этого прибыль, макрель и сардины, репу и артишоки!.. Как бы я не потерял вас по пути, наши малыши пристроились, а вы? Если я собью вас с толку, что станете делать?… Не может быть и речи!.. Роскильд – Копенгаген, на этой скорости через полчаса… наш поезд проезжает Роскильд, не подавая сигнала… будет ночь, когда мы прибудем… тем лучше! Темнота благоприятствует лицам, одетым в лохмотья… следует признаться, брезент и веревки… есть накидки, которые нас выручают… но глядя на себя при свете, понимаешь, в каком плачевном мы виде… вот! Вот! Поезд сбавляет скорость… и почти сразу же… остановка! Время говорить всем «до свидания!» Нашей милой кухарке… и – хоп!.. Две мои трости, и – на платформу!.. Я вижу вокзал, они все с повязками, как и во Франции, «гражданской обороны», все фонари синие… быть может, их бомбили?… Или предосторожность?… О, долго ждать не приходится, кто-то появляется тут же… меня уже выследили… другой офицер Красного Креста… он подходит к нам: «Здравствуйте, доктор!.. Хорошо доехали?… И вас, мадам, прошу принять уверение в моем глубочайшем почтении!..» – это датчанин, судя по акценту… по оборотам речи. Но какая странная униформа!.. Петлицы и нашивки на мундире, аксельбанты… кокетливое украшение в опереточном стиле… не место и не время болтать… он здесь с какой-то целью?… Он должен проследить, чтобы мы избежали неприятностей… я возражаю ему… замечаю, что никто не выходит из этого поезда… значит, эта остановка только ради нас?… Поезд должен проследовать дальше, в порт, для погрузки в Мальме… я знаю… словом, выходит, остановка здесь только для нас троих. Лили, меня, Бебера… наши маленькие кретины устроены, мы их больше не интересуем, они стали шведами, слюнявые, немые, глухие… я часто думаю теперь о них, тридцать лет спустя, живы ли они, стали ли взрослыми… может быть, они уже не пускают слюни, хорошо слышат, идеально воспитаны… старикам не на что надеяться, не правда ли? Но малыши, все-таки… мы их оставляли там маленькими детьми… особенно после Сартрувиля… я задаю себе вопрос по поводу Сартрувиля, что же стало с маленькой Стефани! Она не то, что они, здоровенькая крепышка, ей было только восемь дней, я принес ее в больницу в Иссудуне, там произошла трагедия, о которой она никогда не узнает, вокруг нее все было разрушено, весь квартал, бомбовый удар, дом в огне, она в своей колыбели, и никого! Мы вернулись за нею, чтобы отвезти ее в Сартрувиль, в мэрию, она была в отличном состоянии… я спрашиваю себя, кем она могла стать?… О наших слюнявчиках, о семнадцати инфантильных кретинах мы так никогда и не получили никаких известий… сейчас они, может быть, олимпийские чемпионы по горным лыжам?… По тяжелой атлетике?… Нечего смеяться, с малышами все возможно… со стариками – ничего… наконец мы здесь, на этом перроне с нашим новым «Красным Крестом»… довольно странно, должен признаться… и прежде всего, как он узнал, что мы приехали, кто его предупредил?… Такой же фокус, как в Германии, где мы никогда не могли оказаться где-либо, даже скрытые налетом сажи, в туннелях или под бомбовым водопадом, без того чтобы какой-нибудь остгот тут же не вмешался в разговор, я его и различал-то с трудом, этого типа, который всего лишь намеревался нам помочь… ну и, прежде всего, куда же мы направимся?… Я любопытен!.. «У вас тревоги каждую ночь?» Он отвечает: нет!.. Я этого не понимаю, он лжет, через две колеи, под синим светом два… три отряда землекопов… которые роют-трамбуют… как в Ульме… и в Ростоке… я хочу увидеть эту строительную площадку, я любопытен, и я таки вижу ее!.. Рабочие освещены ацетиленовыми горелками… вижу, они очень худые и у всех скверные физиономии… они не молоды, все до синевы бледны и потрепаны… я думаю: «немцы забирают у них все!» Как в Париже… да, конечно, это очевидно, но гораздо позже я убедился, когда фрицы уже ушли, что у этих всегда такой вид, когда на улице 15°… 20° ниже нуля, и что они очень плохо одеты, чуть ли не голые… у них такой вид, словно они долгие годы провели в тюрьме… и это не пустая болтовня… но, не странно ли… весь перрон в нашем распоряжении… Лили, я, Бебер… и не менее странный «Красный Крест»… он датчанин, он сказал нам, что знает французский и английский, он спрашивает, куда я собираюсь отправиться… в Копенгаген?… И говорит, что может нас принять, предоставит в наше распоряжение целый этаж… о! ля-ля! Нет! Премного обязаны!.. Гостиница «Англетер»! Именно туда! Никуда больше! Не будет ли он так любезен нас проводить?… Он приехал на машине… замечательно!.. Две минуты… Vesterbrogade!.. И вот мы уже там!.. Самая насыщенная магазинами улица, похожая на улицу Сент-Катерин в Бордо… и Гранд-Пляс, большая площадь… Konges Ny Tow, снова-таки напоминает Бордо… большая провинция… нужна адаптация, это жизнь, о которой мы уже начисто забыли! Не только потому, что это провинция, а потому, что улицы выглядят по-довоенному, с тротуарами, витрины нормальные, нет развалин, картинка городской жизни, которую, казалось нам, мы уже никогда не увидим… мы здесь иностранцы, нам здесь нечего делать… опасно даже просто находиться на этих улицах, как в прежние времена… настоящие шоссе, тротуары, витрины… будет не так здорово, когда на улицах появится народ, когда настанет день… и вот вы уже на Гранд-Пляс… Konges Ny Tow, статуя короля посередине, на коне, Кристиан, думаю, IV… на другой стороне площади – театр… как в Бордо, тот же стиль, но менее удачная архитектура… о, однако лучше, чем Шатле!.. Прямо перед нами – дорога, перспектива самая живописная, маленький порт, очень колоритный, с одной стороны крошечные домишки, их много, это похоже на старинную улицу Бутери, с ее сутенерами и старыми сводницами, проститутками, девочками и мальчиками… потом причал для почтовых пароходов дальней связи… вы думаете: и все это почти у дверей отеля… это удовольствие для туристов… на мой вкус, гораздо привлекательней, чем улица Лапп или ночной Гарлем… я знаю, что говорю, это известные мне факты, хорошо известные, в смысле места, ситуации, привилегии, я наблюдал в течение двух лет, а не одного дня, выгрузку всякого отребья после ночных облав под высокими сводами западной тюрьмы Vesterfangsel, каждую ночь два-три воронка, сутенеры и проститутки, клиенты и их жены, бездельники, наркоманы и пьяницы в обнимку… их направляли на «обработку», не могу вам это описать! «Силовой массаж» до полной отключки! Крик и вопли стояли такие, что свод содрогался, а витражи чуть не лопались… даже закованные в кандалы, как я, осужденные на смерть, ждали этого момента, своего единственного развлечения, «обработки» после облав, этой вакханалии воплей и рева… всегда примерно около трех часов… Kloken tre! Ny hawn, этот уголок порта, причал всех мыслимых и немыслимых пороков, как раз перед отелем «Англетер»… вы скажете: мы отклоняемся!.. Нет!.. Я отлично знаю, где мы находимся, на вокзале… на платформе… с этим невероятным «Красным Крестом»… речь о том, чтобы не допустить оплошность…

– Отель «Англетер», будьте любезны!

Я мог бы назвать другие адреса… но Боже упаси!.. Уходим с перрона вокзала, до этих «pas perdus»[70] изрядный подъем, тяжелый особенно для меня… ступая осторожно, ступенька за ступенькой, я размышляю… что я буду делать в отеле «Англетер»? Интересно, какую мину они скорчат?… Я должен был сильно измениться… когда-то портье хорошо меня знал… без сомнения, все они из «резистанс», Сопротивления… и конечно, они нас «сдадут»… немедленно… не знаю только кому?… Дьяволу, Королю, Посольству, Папе, кому смогут!.. Бог ведает, как мы привыкли!.. Пусть они меня не считают дураком, не ославляют, не угрожают мне… я себя чувствую странно, по правде говоря, со времени «Путешествия» я установил между нами дистанцию, я заставил себя возненавидеть, и ненавижу все сильнее и исступленней, и оказалось всего-то и надо, так это не быть любезным ни с кем, за исключением Ахилла, с которым я общаюсь достаточно мило… со времени его «столетнего юбилея»…

Лишь бы я не потерял тебя, мой читатель! Вернемся к нашим датчанам! Вы заметили, я уверен, что они никогда не воюют, снабжение – это все… и тех и других… в конце концов они, будьте уверены, сделают свой выбор в пользу победителя, и игра сделана!.. Тогда все в порядке, ставка оправдана, слава победителю! Добро пожаловать, господа туристы! А мы уже здесь, мы приехали не вовремя, в общем, в качестве пролога… перед вторым актом трагедии… однако же, надо выбрать линию поведения!.. Надо! Но какую?… Счастливые туристы вновь обрели Данию? То, что там происходит, нас не касается ни в коей мере?… Мы здесь, чтобы восхищаться, и особенно их «Сопротивлением на цветной кинопленке, прокомментированным… подкованным сапогом…» тевтонской орды, доказанным сейчас, с пеной у рта… конечно, то же, что и везде, но была здесь какая-то несообразность, потому что все они были немцами, особенно король Кристиан, я бы сказал, урожденный Глюксбург, Гессе, Гольштейн, абсолютный бош… будучи в их тюрьмах, и не так уж мало, где со мной обращались хуже некуда, на дне помойной ямы, я всегда спрашивал себя, не по приказу ли самого Гиммлера… вы мне заявите: сомнительно!.. Согласен… бывало и похуже, намного хуже, невероятно… и все это ничто, по сравнению с тем, что вы еще увидите… обратите внимание, например, на эту миленькую идиллию между вашей горничной, белой, и вашим почтальоном, черным… кровь победившая, кровь доминирующая!.. Ставки сделаны!.. Оставьте этим фразерам, главам государств, монополию на Пустоту и на Пафос, их охранникам – на узду и на трубы, прекратите барабанный бой! Я мог бы рассказать о триумфальном желтом нашествии! Это то, о чем наши пэры не говорят никогда, поглощенные пустопорожней болтовней… белая кровь проигрывает!.. И вот мы уже в Бразилии!.. На Амазонке!.. В Туркестане!.. Авиация, ракеты на Луну – всего лишь вопли горлопанов, клоунада…

К 2000 году больше не останется белых, незачем бить себя в грудь… я согласен! Я объявляю вам об этом в общих чертах, несколькими словами… вернемся к нашим баранам! Я обратил ваше внимание, со времени кирпича и Ганновера я впутываюсь во все… я обнаруживаю, что я – как могу, из чувства долга и непроизвольно – в общем, совсем, как на войне… я хочу сказать, на войне той, прежней, на которой все делали по-настоящему, и немедленно, а не по принципу «говорят»… все это нас больше не касается, место янычарам, абсолютно расистским болтунам, феллага[71]… вьетнамским бойцам, стопроцентным головорезам… они и есть Власть, процветание банков и возвращение к хорошим манерам, ушлая молодежь помогает старикам нести их тяжкое бремя… ну как же! Ну как же! Я с трудом сдерживаюсь, вам знакомы мои приступы смеха, это удар в висок, в Ганновере… висок… кирпич… я стараюсь не быть рассеянным!.. Я не хочу больше смеяться…

Не правда ли, вы были вместе с нами, в гостинице «Англетер», в автомобиле этого субъекта… он говорит сквозь зубы… я отвечаю… я отвечаю: «Отель «Англетер!» Пускай он доставит нас туда! И никуда больше! Хватит! Хватит водить нас за нос!.. О, я знаю дорогу! Vesterbro эта улица… gade… затем Radhusplatz – но мне кажется, что у них «тревога»… однако не слышно воя сирен… и в небе… ни рокота, ни прожекторов… ничто не мигает в окнах… дома и дороги, мне кажется, не пострадали… большой магазин «Иллюм» предстает в своем прежнем виде, забит товарами, замечаю подвенечные платья… и спортивные костюмы… быть может, это лишь витрина?… Если этот тип не обманывает нас, везет именно туда, куда я сказал, то это уже рядом… ну да! Так оно и есть!.. Konges Ny Tow… королевский театр в глубине, направо… светло, полнолуние, но недостаточно светло, чтобы наслаждаться в полной мере… истинно прекрасные места – большая редкость, их можно пересчитать по пальцам, одно, два… в Париже… столько же в Риме… ну ладно, вы увидите это позже… все-таки лунного света недостаточно… в центре, я знаю, король из бронзы, на коне, один из ихних Кристианов… все туристические агентства знают, какой именно… и вот мы на месте… Отель «Лнглетер»!.. Четверо носильщиков стоят на подхвате… отличное обслуживание, скажу я вам… но у нас нет никакого багажа…

– Наш багаж скоро прибудет…

Я предупреждаю… давненько мы живем без всякого багажа… портье за стойкой предлагает мне заполнить анкету, он, кажется, не удивлен, увидев меня, ни о чем не спрашивает, никаких подробностей… я тоже ему ничего не сообщаю… я вижу, что все, в общем-то, согласны играть в эту игру: то, что происходит с другими, не существует для нас… нас встречают молча… годится! Не буди лихо!.. Я знаю, что этот портье говорит по-французски, я сюда часто приезжал… конечно же, он меня узнал, даже если я и не слишком хорошо выгляжу… о, мы согласны, разговоры не нужны!.. Коридорный ведет нас в нашу комнату, он идет впереди с ключами… огромная, роскошная, с двумя кроватями… я открываю окно… три окна… они выходят на террасу… на все это великолепие, Neiham напротив, маленький порт, я вам о нем говорил, очень театральный, множество баров и кафе, машины возле подъездов, скамейки для бродяг вдоль всей набережной, так сказать, до большого фарватера и пристане… все это в духе Сен-Винсента, в прежнем Гавре… в баре те же посетители, изрядно под хмельком, моряки торгового и военного флотов, пестрая людская смесь, увлеченные туристы, велосипедисты, пожиратели дерьма… все те, кто нажирается под завязку к трем… четырем часам утра… время обострения хронических болезней… не сомневайтесь, я знаю, о чем говорю… ну да! Еще бы!.. По крайней мере, есть один фокус, который туристам не показывают, прибытие полицейских машин облавы… надо видеть эту суматоху!.. Это комплексное мордобитие… и все это вопит и стенает! Можно сказать, еженощно в сезон… два-три набитых автобуса… в которых «отрезвляют» мордобоем! Вы знаете, а может нет, тюрьма здесь высокая, просторная и очень гулкая, как кафедральный собор… не хватает только органа… а вот и он, черт возьми!.. Еще один воронок!.. Получите!.. Я, который провел два года в заключении в корпусе К тюрьмы Vesterfangsel, я вас не разыгрываю… прежде всего там все земляки, правда – только в тюрьме, снаружи – одна болтовня, салонные слюни, вне камеры все бесплатно, никто ни за что не платит… нужен был Храм, чтобы благородные узнали, чего они стоят… Москва, Америка, Карпентрас, все одно и то же… проведите там двадцать четыре часа в тюрьме, и вы узнаете больше, чем за двадцать лет туристом, который возвращается большим девственником, чем был прежде… я говорю вам об этом, я себе позволяю, и о том и о другом, обо всем понемножку… без строгого порядка, очень бегло!.. Мне только что исполнилось шестьдесят семь лет, моя шагреневая кожа порядком ссохлась, я должен был бы уже давно откинуть копыта, все делал для этого… ваши аплодисменты!.. Я твердил себе: мне наскучил этот мир, хороший повод отстать от меня, так нет же!.. Время от времени телефонный звонок, какой-нибудь любопытствующий…

– Не вы ли когда-то писали то… или это… под именем Селин?

Я молча кладу трубку… Пусть Ахилл занимается ими, у него «Плеяда», а «Плеяда» создана для… печатания «мощей», для «миронтонов»[72] исчезнувших авторов…

Нас там только трое в живых, я вам их уже называл: Крутой, Коротышка и я сам, который не желает отвечать на вопросы… представьте из всей «Плеяды» – трое живых! Все остальные уже покойники… самый компактный из надгробных памятников… в этом вы можете узреть порок Ахилла, в сто семь лет[73] он еще изобретает трюки… как он их называет: «контракты»…

Опять я отклоняюсь от темы! О, непоправимые опустошения!.. Молодость болтает глупости, старость переливает из пустого в порожнее… выкручивайтесь!.. Мы стоим в этой комнате, такой высокой и просторной, с тремя окнами на террасу… царит ночь… я шепчу ей: – Лили, послушай!

Она меня слушает… она согласна со мной, да, эта комната утыкана жучками… и наверняка, в отверстиях стен тоже… у нас там кое-что под Бебером, в его сумке… я вам об этом еще не говорил… ничего противозаконного, но это никого не касается, вы поймете почему… микрофоны, я все думаю, для кого? Для фрицев?… Датчан?… Для тех и других, конечно! И для всех остальных! Здесь, чувствую, кроется вероломство, к которому я еще не привык… а должен был бы привыкнуть… я положил два года жизни на его изучение и вышел из этого лицея вполне просвещенным… могу сказать: весьма!.. Я слышу по радио, сколько им стоит в Тель-Авиве принять своих бравых братьев-евреев, которые ринулись туда отовсюду, от Патагонии до Аляски, от Монтрей до Кейптауна, все гонимые, изнемогающие, труженики заводов, полей, банков, молота и серпа… они уже изнемогают в Тель-Авиве, стараясь принять всех своих рассеянных по миру братьев! Комитеты радушной встречи, слезы ручьями, пучки азалии, дары природы, хоровое пение, поцелуи… дерьмо! Если бы то же самое не происходило и сейчас… «Ах, какой ты гнусный!.. Покажись, чтобы мы тебя прикончили!» Родственники, друзья, судьи, палачи, пусть все за тебя возьмутся! И смелее!.. «Тебя еще заставят заплатить за возвращение! За то, что боши тебя не прикончили! Проклятый!..» С вас сдирают остатки плоти, что еще болтается на костях… все, что Комитет «Истинные французы» может для вас… я знаю, что говорю… я утверждаю, что страна Израиль является подлинной родиной рассеянных по всему миру, а вот моя – это свалка гниющей падали… слово добровольца-новобранца, искалеченного на 75 процентов, награжденного военной медалью и прочее… а еще, если вы мне позволите, я добавлю – писателя, первоклассного стилиста, доказательство? я вхожу в «Плеяду» на равных с Лафонтеном, Клеменом Mapo, дю Белле и Рабле! И Ронсаром!.. Надо ли говорить, меня несколько успокаивает тот факт, что через два, три столетия мне удастся выдержать экзамен…

«В вашей «Плеяде» одни покойники!..» Нет!.. Нас еще трое живых!.. Крутой, Коротышка… и ваш покорный слуга, который едва стоит на ногах, признаюсь… чего уж! Полноте! Мне нужно вернуться к своему рассказу и больше не смеяться!.. Крутой никогда не шутит, и Коротышка! В этом их сила… особенно в «Плеяде», можете себе представить!..

Мы находились, я уже сказал, в прекрасной комнате с тремя окнами, двумя просторными кроватями… абсолютная тишина… но не ложиться же нам из-за этого спать!.. Нет же!.. К черту усталость! Вы слышите какой-то легкий шум, какое-то царапанье, что-то такое… нет! Ничего!.. Иду взглянуть в окно… небо тускло освещено, облака… два или три прожектора… очень далеко… лучи двигаются по небу… перекрещиваются… гаснут… все кончено!.. Что-то вроде очень небольшой тревоги… без сирен… и без самолетов, полагаю… у них должно ведь быть «затемнение»… они слегка «оккупированы», очень незначительно… позже мы увидели немцев, но уже в забитых грузовиках, и пешком, и на велосипедах, разбитые армии из Лапонии, Тромсоэ, Нарвика, Бергена… драп, вы скажете, ничего удивительного, везде одно и то же, Ипр в 19-м, Мэзон-Лаффит в 40-м, отупевшее, смертельно уставшее пушечное мясо, уже никому ненужное, толпы в обмотках и с винтовками в качестве костылей… были там и декоративные венгерские гусары в высоких красных шапках… и баварские «стрелки» с охотничьими рогами и прекрасными охотничьими собаками… думаю, что все они добирались в лагеря около Любека… на переформирование… многие разбрелись по дороге, со многими я встретился в тюрьме: бродягами, дезертирами, схваченными в «залах ожидания»… «залы ожидания» – «отстойники»… если бы у Наполеона были залы ожидания по всей Польше, он бы снова собрал свои войска и вторично завоевал бы Москву… вы, читатель мой, вы мне верны, вы не покинете меня, вот уже занимается день… в Цорнхофе я тоже верил, что мы наконец-то сможем отдохнуть… вы уже поняли… в Ростоке, и потом в Ульме… что мы имели на это право… теперь все в порядке, я больше ничему не верю… я убежден только в том, что игра сделана, раз и навсегда, в Берлине, Ульме, Франкфурте и ставок больше нет,[74] мы годимся только на то, чтобы нас перекрутили в мясорубке… и те и эти… возьмите, например, убежище в Медоне, у меня всегда было такое чувство… доказательство – петиции, плакаты… и заметьте, в двух шагах от того места, где я родился, Рамп дю Пон, 13, Курбвуа… «все-таки теперь все налаживается!»… слышу я…

– О, я так не думаю!..

– Чего же вы хотите?

– Увидеть китайцев в Бресте!

Ладно!.. Старик, я плету околесицу, я имею право… но не имею права вас потерять… мы были там, в Дании, чтобы восхищаться… безумной хитростью и геройством их Сопротивления, высочайшими подвигами, неопровержимыми, отснятыми на кинопленку, озвученными… вся эта инфернальная «оккупация»… я же там ничего не видел… никаких тевтонских орд… позже мне об этом говорили, рассказывали… массовые истребления, грабежи, насилие… я даже получил право на две версии… одна официальная, другая тюремная… театр и кулисы… и та и другая довольно забавные и лживые… тевтонские орды?… Король Кристиан X об этом хорошо знал, он говорил по-немецки, он сам был немцем, абсолютно неопровержимо Glücksburg, Hesse, Holstein… и ero dronnin соответственно!.. Пребывая в его Бастилии, и достаточно долго, я постоянно задавал себе вопрос, не по приказу ли Гиммлера я там очутился?… Вы скажете: басни!.. Согласен с вами… но мы видели и худшее, намного хуже… и еще увидим, уверяю вас, мрачное время… китайцы в Бресте, белые впрягутся в повозочки рикш… и вся эта Галлия, вся Европа изменят цвет…

Опять я отвлекаюсь, забываю о вас… но вовсе нет!.. Веду вас за собой… рассвело… почти… «тук, тук! Войдите!..» коридорный… он принес легкий завтрак… будто знал, что мы собираемся выйти… о, но я ничего не заказывал!.. Полноценный завтрак, весьма разнообразный, на подносе, сервирован по-английски… каша, тосты, ветчина, чай… кофе!.. Я вам сказал, нас балуют… к счастью, мы всю ночь молчали, убежден, что они подслушивали… так или иначе… в дополнение три комплекта продовольственных карточек, на все… хлеб, масло, мясо… карточки датские… bröd… smör… этот лакей говорит по-французски…

– Рыба в свободной продаже, копченый лосось… кофе тоже… одежда… вы увидите, когда пойдете гулять… вы же знаете, не правда ли?…

О, конечно, я знаю!.. Magasins du Nord… Шит… Vesterbro-gade… a чего не знал, о том мне сообщили впоследствии… в момент, когда мы собрались выйти… внимание!.. Я говорю Лили, чтобы она взяла сумку… а я беру свои трости, надо, чтобы все было как надо! Я размышляю… сперва узнаю «новости»… внизу есть… газеты, банк, портье, справочное… говорю вам, как в мирное время… но только одно маленькое обстоятельство… здесь ничего нет для нас, мы совершенно не на своем месте… лишние люди, из числа подозрительных, хуже, чем у бошей, там хотя бы все было понятно… здесь же все – театр, куда мы забрели случайно… где нам не предназначено ни одной роли… где все должно исчезнуть, провалиться: декорации, улицы, отель, мы сами… вы меня понимаете… когда долго не спят, то с большим трудом осознают окружающее… еще очень рано… газеты только датские и немецкие… к датскому языку надо привыкать, они из nicht сделали ikke… если вникнуть, все в порядке… наречие, в общем… коммюнике Вермахта… всегда одно и то же… все в порядке… все в порядке… с этим портье мы знакомы довольно давно, наверняка, он информирован, отлично знает, каким ветром нас сюда занесло…

– Доктор, вон там… вы его видите?

Странно, в такой ранний час, шведский офицер… в хаки.

– Он только что прибыл из Берлина…

Мужчина лет сорока… выглядит устало, однако элегантен, в красивой форме, чисто выбрит!..

– Граф Бернадотт! Красный Крест!.. – он возвращается из Потсдама после встречи с Гитлером…

Я на это и не рассчитывал… я вообще ничего не спрашивал… что нам остается делать?… Он возвращается в Швецию? Наши малыши тоже там… опередили его!.. Лучше бы подумали о нас! Прямо сейчас!.. Конечно, мы не спали, кажется, с Монмартра, так что мы должны бы к этому привыкнуть… чтобы было не слишком заметно… особенно в критические моменты… ничего тревожного, никто, кажется, еще не проснулся, кроме портье и этого Бернадотта… я говорю вам о холле гостиницы… банк еще закрыт… были ли у них когда-нибудь настоящие «тревоги»?… Да, два раза!.. бомба… они были «оккупированы»… доказательство: «Сопротивление»… я узнал позже, на собственной шкуре, что «викинги» чрезвычайно кровожадны, в тюрьме, я имею в виду, по отношению к заключенным… швейцар перед дверью встрепенулся, ожидает, что я с ним заговорю, но я прохожу молча… незаметно наступает день… видим театр в углу площади… с другой стороны посольство Франции… немцы его не тронули… оно осталось в прежнем виде, запертое и опечатанное!.. Но оно снова будет там после войны… возвращение посольских работников… датчане могут быть очень противными, но они никогда не будут хуже тех, что приедут из Франции, хочу сказать, по отношению к нам… на рассвете, перед отелем я ясно предчувствовал то, что готовилось, все виды развлечений, вам было бы над чем посмеяться… вы поедете, возможно, в Данию как турист… она того стоит… там вас заставят узнать самого себя… Kongsnytow, Королевская площадь… Кристиан IV… эта конная статуя… трамвай объезжает вокруг, вагоны очень длинные, желтого цвета… такие же, как в Брюсселе… я говорю Лили: идем посмотрим!.. Я хорошо знаю, что я хочу увидеть, вовсе не город! Я никогда вам не говорил!.. О нашей маленькой тайне, ни Харрасу, ни Ретифу, ни Ля Виге… речь идет о нескольких предметах и документах на дне сумки… о, многие, конечно, догадывались!.. Я смывался всегда вовремя, поймите, я не собирался ничего выставлять напоказ в этой огромной комнате, где, наверняка, повсюду были глазки, и микрофоны… я знал, что ищу, место по-настоящему уединенное… я пытался припомнить… на Хеллеруп, где, впрочем, сад – один из самых уединенных, там очень редко кого-нибудь встретишь… сад очаровательный, можно сказать, с одной стороны порт, с другой – трамвайная линия, и невероятное разнообразие цветов и деревьев, подобного разноцветья я никогда и нигде не видел… и к тому же этот сад абсолютно уединенный, вот главное… маленький порт, яхты, вы легко найдете, конечная остановка трамвая… я раздумываю, стоя на тротуаре перед гостиницей «Англетер»… но Лили захотелось прежде всего отправиться в магазин «Гренландия»… она видела в витрине костюмы из тюленьей кожи, высокие ботинки, расшитые цветами, просто великолепные, вероятно, из последних… остальное как обычно… «гренландцы» одеваются скучно, полуклерки, полуводопроводчики…

Я показываю Лили на часы: еще нет и семи часов. «Гренландия» закрыта… граф Бернадотт не двинулся с места… он, стоит на тротуаре, но не смотрит на нас… глядит прямо перед собой… глядит в никуда… наверняка, он не ждет трамвая… может быть, авто?… А, вот и трамвай… динь! Динь!.. Номер 11… я вам уже говорил, абсолютно желтый… Хеллеруп… наш!.. Очевидно, первый трамвай… «садись, Лили!» Я забираюсь, должен признаться, с немалым трудом… наконец!.. Лили и Бебер, притаившийся в сумке… я вам еще не рассказывал: по прибытии в Данию у меня были немецкие деньги, двести марок, так вот, портье освободил меня от них.

– Обменяйте все это! И никогда никому об этом не говорите! Вас немедленно отправят в тюрьму!..

Этим обменом «проклятых денег» меня впоследствии еще будут дурить раз двадцать… обычное мошенничество… он наскоро мне все обменял на датские кроны, этого должно было хватить на трамвай и даже, думаю, на гостиницу… других идей у меня не было, к счастью… он при этом еще спросил, нет ли у меня при себе оружия?… И есть ли у меня счет в банке?… Его обязанность – проявлять любопытство… Но он и так знал предостаточно… не правда ли?

Народу в трамвае немного… несколько пар, очень спокойных… «два Хеллеруп!» «Два» по-датски звучит как to, а не two!.. Три – tre!.. Не three! Ни drei!.. Сидящие люди раскачиваются, дергаются, как и мы… эти рельсы безобразны, но все же лучше, чем в Гамбурге!.. И чем в Брюсселе, я убежден!.. Я уж не говорю о Берлине!.. Хи-хи! И о рельсах с улицы 4 сентября!.. Я их отлично знаю!.. Ле Лила![75] Всю Европу предстоит сперва переделать!.. Я бы мог разразиться громким хохотом! Хи-хи!.. Но я сдерживаюсь… заставляю себя молчать! Ох, умру со смеху!.. Давлюсь смехом!.. Правильней, я затыкаю рот рукой, прижимаю ее к губам… порядок! Порядок! Продержусь до Хеллерупа… только не смеяться! Остальное – пустяки!.. Вся эта развалюха скрипит немилосердно… и динь! Динь! Вот мы уже на месте… да, мне знакомо, хорошо помню… на тротуар! Спускаемся!.. И еще пешком немного… почти до леса… точнее, до зарослей ежевики… тут никогда никого нет… я бывал здесь довольно часто… нет! Я ошибаюсь… это не здесь… то место должно быть выше… мы, видимо, проскочили…

– Лили, я больше не могу… ты тоже, наверное, устала… передышка!

Садимся… не могу сказать, что на траву, переплетение лиан и кустарника… как все это колется!.. Раздирает кожу!.. Не выдержать… снова поднимаемся, идем… о, но ко мне вернулась память! Я знаю!.. Я знаю!.. «Сюда, Лили!.. Сюда!» Теперь я вспомнил… эта песчаная дорожка почти розового цвета… я был здесь перед самой войной, несколько раз!.. Да! Да, именно здесь!.. Вспоминаю… скамья!.. с другой стороны дорожки, и чуть ниже – руины… помню название: Цитадель… вернее, то, что от нее осталось… Цитадель разрушена, снесена до основания… войной? Не знаю какой?… Остались лишь подземелья… решетки, цепи… весь этот железный лом, изъеденный ржавчиной… так сказать, железные кружева… и все это на самом берегу моря, я должен был бы вспомнить… вы слышите, шорох гальки, плеск волн… чайки… вот где можно отдохнуть, ни одного прохожего… я обратил на это внимание еще перед войной… никогда никого нет на этой дорожке, которая содержится в отличном состоянии, посыпается розовым песком… вы хотите мне сказать: по крайней мере, вам там было спокойно!.. О, вовсе нет! Я был очень даже обеспокоен!.. Но недостаточно! Я должен был бы все предусмотреть! Осознать, что дамоклов меч, висящий над нами… может упасть! Теперь я знаю… Дошедший до ручки, что мне остается? Царапать бумагу для Ахилла… Всячески оскорблять Ахилла… но его не проймешь!.. К нему в руки плывет второй миллиард! А я бью баклуши, и на меня можно плевать… он уже целую вечность ничего не делает… Завтра меня не станет, его тоже… но есть другие, они поставят мировой рекорд в стратосфере, на галерах это тоже возможно, все зависит от того, где вы находитесь, на веслах или на командном посту… что касается меня, то за перила моста Курбвуа они хватались только в качестве каторжников… ну что же! Полноте! Вернемся к своим обязанностям!.. Я должен рассказывать… не отклоняться… я говорил вам, что мы отдыхали на скамье перед Цитаделью, в общем, перед руинами… на аллее не было никого… я мог наконец произвести инвентаризацию… месяцами я думал об этом. Лили, очевидно, тоже… вы заметили, что мы не разговаривали с ней об этом, никогда… однако это чрезвычайно важно!.. Нас могли бы обыскать, представьте, особенно в Цорнхофе!.. Мы были подозрительными типами! И вот сейчас, на границе, во Фленсбурге… они могут, конечно, найти… о, это вовсе не взрывчатка!.. Это наши подлинные паспорта, наше свидетельство о браке и четыре ампулы с цианидом… личные вещи, вы же видите… но цианид, я в нем уверен, не подмоченный, как у Лаваля… настоящий цианистый калий, смертельно сухой… я его достал с помощью… с помощью… не хочу никого компрометировать, даже через столько лет… настанет день, историк-коммунист, желтый, без сомнения, напишет книгу: мученичество «коллаборационистов», но через столетия… придет мой час… да и мои «воспоминания» станут обязательными при сдаче лицейских экзаменов на степень бакалавра… у вас появится неслыханный шанс, у вас, падких на все первое, эксклюзивное, потрясения, которые я заставил вас пережить, о них узнают лишь через сто лет… вы оцените их, я убежден, вы, как и я, рожденный в полной «относительности»!.. Там, где мы были спозаранку, никто не собирался нас потревожить… Лили отлично знала, что я задумал… поскольку то, что я в Безоне положил в сумку Бебера, лежало там постоянно, наш цианид, наши два паспорта и свидетельство… самое ценное, когда у вас ничего больше не осталось, свидетельство о браке… у меня еще не было опыта всеобщего «ату его, ату!», но у меня достаточно богатое воображение… «когда все кончено» и вы загнаны, так сказать, на дно, весь в гноище, прокаженный, преступник, вы можете ожидать обвинения в трех преступлениях: в том, что у вас фальшивое имя, фальшивый паспорт и что у вас все фальшивое… у нас же – наши настоящие паспорта, и они могли бы до них добраться… конечно, я бы мог раздобыть и фальшивые… но не в этом случае!.. Разумеется, мое положение было ужасным, доказательство – статья 75![76] Но были там и куда более ужасные «военные преступники»… те, которые занесены в списки в Вашингтоне и Лондоне… Chief Justice… о, как они доискивались все эти два года, не «беглец» ли я… не настоящий ли «военный преступник», «замаскированный» Селин… два года они держали меня на дне помойной ямы, пополняли досье, находили всяческие предлоги, два года лохмотьев, тухлого мяса, два года на свалке… даже сегодня я еще не совсем отошел от всего этого… и эта жуткая вонь, должен признаться… другая опасность этой псовой охоты – чтобы они не обнаружили, что вы женаты… я хочу сказать, женаты по всем правилам, здесь не допускается никаких отклонений!.. Уверяю вас, завтра коммунисты, славяне, желтые или черные, или даже негры из Конго, станут у штурвала, и первым делом они проверят: соединены ли вы брачными узами так, как следует… не как смехотворные и беспорядочные свиньи… тогда для вас нет пощады: мясо для бойни… мясо для борделя… с момента ареста я был в этом убежден!.. Никакого удостоверения о браке… нас разлучили… мы больше не увидим друг друга…

Наш брак, но Бог знает, каких страданий стоило его сохранить!.. Два года, минута в минуту… бесконечно отупевший, в полнейшем мраке… никогда мне не забыть эти вопли!.. Исходили они из «14-го»… или из соседнего?… Из другой ямы?… Были и такие, что познали самое страшное, я признаю… посмотрите на Эйхмана, на этих еврейских еретиков, таких, как Сакс, Рифеншталь, бесконечно порочные мазохисты, чего они добивались!

Так скажите, на каком мы свете?… Давайте же вернемся в этот парк!.. Мы сидим, на скамейке, я уже говорил, и никого нет вокруг… Лили хорошо знает, на что я хочу взглянуть… она ставит нашу сумку на скамью… Бебер вылезает, потягивается, я его знаю, он не убежит… растянется здесь же, поблизости, в траве… я знаю, что мне следует проверить наше сокровище… со времен Парижа… много раз мне хотелось его увидеть… в Зигмарингене они догадывались… оно там, на месте! Двойное дно!.. Я отстегиваю… вижу… все здесь… ничего не потеряно… наши два паспорта, наше свидетельство о браке… и дамский пистолет, маузер… флакон с цианидом… остальное лежит в банке, по крайней мере, должно было там находиться, я вам говорил уже, Landsman Bank, Peter Bang Wei… банк никуда он не денется… когда мы чуть-чуть отдохнем! Сперва самое неотложное!.. Надо снова застегнуть этот тайник… чтобы Бебер снова там примостился… он понимает, запрыгивает, сворачивается клубочком и мурлычет… это не простое животное, он понимает наше положение, я убежден, что он знает больше, чем говорит, и даже о том, что должно произойти… молчание ягнят – это уже нечто… я спрашиваю у Лили: «Там все, как ты думаешь?…» Она не очень уверена… ну да ладно!.. Тем хуже!.. Пора уходить! Мы к этому вернемся… на этой аллее действительно спокойно… но погоди-ка!.. Лили видит лучше меня… нет, ничего… там, среди трав, птица… но необычная птица… я бы сказал, птица из «коллекции» Ботанического сада… величиной с утку, полурозовая, получерная… и вся нахохлившаяся! Я сказал бы, оперение в боевой позиции… гляжу дальше… другая! Вот уж эта мне знакома!.. И я первый увидел ее!.. Ибис… местный воробей… и хохлатая цапля!.. Эта уж, наверняка, не из Дании!.. Теперь павлин… они собрались, как на выставке… И «птица-лира»… видать, им всем захотелось поесть… место не очень богато пищей… руины, ежевика, щебенка… а вот еще одна птица!.. На этот раз тукан… перцеед… все они буквально в трех… четырех метрах… они подошли бы, если бы у нас было что им дать… но, по правде, ничего нет… тогда я говорю Лили: «Закрой хорошенько сумку, чтобы он не высунул голову!» Я думаю о Бебере… в этом птичьем окружении, если бы какая-нибудь из них приблизилась, он быстро бы сообразил, что с ними нужно сделать, а нам ни разу в жизни не приходилось выступать в роли заклинателей… заклинателей птиц…

– Убираемся восвояси!

Полагаю, для нас во всем таится опасность… эти птицы, я убежден, появились из разрушенных вольеров… должно быть, они, как и мы, бежали оттуда, из немецких разбомбленных зоопарков… во всяком случае, мои трости!.. С большим усилием поднимаюсь на ноги!.. И – на трамвай!.. Я повторяю, конечная остановка… оттуда мы пришли… и вернемся той же дорогой…

* * *

По правде говоря, этого уже достаточно… 791 страница… уф!.. Хватит?… Хватит?… Вот видите! Я был «вовлечен» и выложился полностью… речь о том, чтобы с этим покончить… о, не то, чтобы мне этого хотелось!.. Но разве Ахилл не раскошелился на «аванс», чтобы я задумался… не будучи ни геем, ни кокаинистом, ни преступником, у меня нет никакого оправдания… долги, если вы министр, это сущие пустяки… а если вы академик, ваши слабости поймут… но что касается меня, то, вы же понимаете, как бы я ни ссылался на «Путешествие», не твердил, что это веха, что все, написанное с тех пор, не более чем «вымученные имитации, жалкая галиматья»… меня же немедленно пошлют к черту!

– Эх, никто даже не прочел ваше «Путешествие…»… Надменный слабоумный старикашка!

Нечего ответить!.. Молодежь тупа беспросветно, что с этим можно поделать?… Для нее существует только кино! Пропащая юность!.. Ни один постановщик не умеет читать… дополнительный довод!.. Кино ни в чем не сомневается и не догадывается ни о чем… об этих отважных! Браво!.. Если вы написали 791 страницу, ах! – что бы вы ни говорили, а дело пойдет! Особенно, не правда ли, когда эта хроника не так уж радостна… и возможно, мне стоило бы больших трудов позабавить вас чем-нибудь?… Не то, чтобы я нарывался на трагедию, вы заметили!.. Я ее избегаю… я избегаю… но… трамтарарам! В наших тяжких обстоятельствах было важно, чтобы нас не догнали… если бы мы остались на улице Жирардон, с нами бы тут же расправились… утонченная «коррида», Зубоврачебный институт или вилла Саид[77]… каторга Ахилла достаточно сурова, допускаю, особенно с учетом моего возраста, но все же это детские игрушки в сравнении с тем, что нас ожидало бы… сдирание кожи заживо, во-первых… а во-вторых, поджаривание на вертеле с мелко нарезанным луком, перцем, на медленном огне… можете мне поверить… ох, и бардак же!.. Как они были похожи, и те и другие! Кусто тоже порядочная сволочь, и бешеный Сартр… это я вам говорю, я видел пыточные орудия совсем близко, клинья и специальные колодки у господ Петьо, и те и другие… где это? Вы спрашиваете… я не задумываюсь, ответить ничего не стоит… под постоянным присмотром LVF, видите ли, в бывшем «Интуристе» на углу Комартен-Обер… там в подвале, очень просторном, глубоком, в духе Пиранезе, в этом месте, совершенно невероятном!.. Вы могли бы убедиться, что они позаботились обо всем… я вам повторяю: напротив «Аммана»[78]… видите, что я совершенно беспристрастен, настоящий историк… они были садистами – и те и эти!.. Ригодон все это! Славные такие приспособленьица, чтобы вы подпрыгнули до потолка!.. Выбитые, потом поджаренные мозги, рабы, брошенные на съедение жирным муренам, христиане, отданные на растерзание ягуарам, коллаборационисты на вилле Сайд… а завтра, так уж повелось, вы мне расскажете о новостях… об этих кипящих котлах на всех перекрестках… для кого? Для кого?… Для вас, черт побери! Чтобы вы варились на медленном огне, испуская истошные крики… маленькая деталь, которая меня немного коробит, против которой я протестую, это моя галантность… что было бы, например, если бы Гитлер выиграл, до этого оставалось так немного, понимаете, – говорю вам это сегодня – все они были бы за него… За того, кто повесил больше всех евреев, за того, кто был номер один… нацистом… кто выдрал чертову требуху из Черчилля, потрясал сердцем, вырванным из Рузвельта, пылал самой нежной любовью к Герингу… но все мгновенно забыто и с той и с другой стороны, они устремляются друг к другу, им плевать, какой член они отдавят, главное, достать до самой печенки… о, с каким удовольствием они раздавили бы чарочку с Адольфом, говорю вам, до этого оставалось так немного…

Я имел право, согласитесь, – 796 страниц! – передохнуть немного… о, не отправлять послания!.. «Отправители посланий» – люди другого сорта, философски-придурковатого, лучше с ними не связываться, тонешь в их эманациях, лужах мочи, террасах, аббатствах… закомплексованы, заморочены, запутаны, вы себя уже не сыщете днем с огнем… тук! Тук!.. Кто-то стучит… гав! Гав! Рр-р! Тью! Тюи!.. Я изображаю свору собак… и шум деревьев, и птиц… и др-ринь! Дверь!.. И чертова кошка… это какой-то смельчак!..

– Войдите!.. Войдите!..

– А, здравствуйте!

Это Дюкурно! Он, это серьезно… он не приходит просто так… очень скоро мы достигаем согласия… ах, еще несколько мелких неурядиц… теперь порядок… тончайшая интонация… запятая… надо остерегаться редакторов, у них такой основательный «здравый смысл»… основательный «здравый смысл» – смерть ритма!.. Все мы любители увлекательных интрижек с порочными женщинами, я знаю, что говорю… Дюкурно пришел ко мне ради NRF… Вы понимаете, утрясти тонкие и острые фигли-мигли, снять скорлупу с яиц… на бумаге, как вы знаете, целые тонны тонкостей из самой глубины земли, от мадам Болльоре… немножко ретуши, если можно, никто не посмеет возразить!.. Представьте!.. «Путешествие» и «Смерть в кредит»… должны появиться к концу года, она способствует… подумать только!.. Поскольку он здесь, то мы поговорили о том о сем… о Бальзаке, к примеру!.. Бальзак, вроде бы, приезжал в Медон… он, говорят, жил в Бельвю у графа Аппоньи, в то время посла Австрии… Дюкурно – «бальзаковед» и «немножко дилетант»! Нет, не согласен!.. Очень серьезный ученый!.. Он не жалел труда, отыскивая следы Бальзака и этого графа Аппоньи… но все поиски оказались напрасными!.. В мэрии… в земельном кадастре… у нотариуса… ничего!.. Если у какого-нибудь читателя есть какая-либо идея на этот счет, то пусть он будет так любезен сообщить мне… мы дошли уже до этого… «а вы?» спрашивает меня Дюкурно… «как ваши дела?»

Мой дорогой Дюкурно, издательство с четырьмя процентами от продажной цены тиража, которые выплачиваются автору, не способно обеспечить ему достойную жизнь! Совершенно очевидно, четыре процента означают плевок в лицо музам… авторы «Плеяды» не станут жаловаться, они все уже покойники… за исключением двух… трех… из них, еще живых… Крутой… Коротышка… и я, издающий предсмертные хрипы… Крутой богат… Коротышка не нуждается ни в ком, окружил себя античной роскошью, фазан Олимпа, любимчик Академий…

– Вы и ваш случай – поистине вопиющее безобразие, полуживой участник «Плеяды», почти забытый, помнят только ваше прошлое…