Ригодон

Черт возьми! Я болен серьезнее, чем она!.. Кровохарканье? Хорошенькая история!.. Великий кардинал всю свою жизнь харкал кровью, перетрахал всех этих герцогинь, потом затрахал Европу, да еще как!.. Она до сих пор хрипит и корчится… такая бесформенная, расчлененная, плюющая кровью!.. Проще пареной репы! И все это вотчина великого кардинала…

– Вперед!..

Смелее, малыш! Я вам уже сказал, что этот залив велик, размером со Швейцарию, и что все эти корабли уткнулись носом в ил, винты в воздухе, в очень непристойных позах… замечаю, что для приморского района стоит весьма странное безветрие… запах горелого, конечно же, как и повсюду во всей Германии, но здесь ощутимо пахнет смолой, осевшим голубым дымком… как порой у нас на улицах, когда заливают свежий асфальт…

Я ищу вокруг какую-нибудь надпись… ориентир для встречи, если потеряем друг друга… какую-нибудь табличку… ничего – как в Оддорте! Служащий?… Ни одного!.. Это временный вокзал, наскоро смонтированный за пределами города, не рассчитанный на длительный срок… вокзал деревянный… отлично виден порт, корабли и прочее… я вам рассказываю, по меньшей мере, двадцать раз… винты в воздухе… мне скоро семьдесят лет… и если я не пускаю слюни, как мои маленькие кретины, то это уже чудо… особенно работая так яростно и ожесточенно, могу сказать, переделывая по десять раз, двадцать раз… упрямый, как Ахилл, тот хотя бы получает прибыль… я и должен быть по-старчески немощным, это естественно… особенно после удара кирпичом!.. Я говорил вам об этом пятнадцать… двадцать раз… что касается этого локомотива в облаках, я не слишком убежден… плевать на убежденность! Разве этот глист вонючий имел доказательства, что я получал деньги от немцев?… И разве это помешало ему написать об этом в «Les temps modernes»? Просто, чтобы быть уверенным, что меня расстреляют? О черт подери, нет!.. И этот маленький Вайян, лысый кретин, который похвалялся, что стрелял в меня в моем собственном подъезде? А тот же Кусто в «Rivarol»\ Такой же клеветник, может быть, еще более озлобленный, со всегдашнем своим базаром, подлая задница с яйцами, вы когда-нибудь видели его размышляющим? Черт возьми, нет! Вам доказывают, что рак ужасен, но пусть он подохнет от зависти!.. Тогда вы отчетливо понимаете, что все эти персоны, правые, левые или центристы, все они для меня одинаковы, в равной мере садисты, завистливые, абсолютно подлые… «идолы молодежи», помимо всего… и я вам скажу о публике, орде с балконов, ступенек, авансцен, пускающих слюни, в будуарах и салонах… вместилище удобрений, где, кажется, дерьмо так хорошо перемешано и разжижено, что оно к нам возвращается в виде груш, моркови, салата, очень аппетитных… если бы с этой стороны мы получали еще обильное рагу, я бы не удивился… остается только созерцать поразительные богатства тех, кто меня обокрал… все! Дерево и рукописи… потом швырнули в яму, чтобы я там же сдох… эти головокружительные выдвиженцы! Эти командиры всего и всех!.. А эти кончины! Вся Франция в слезах!.. Вот за что я люблю «Фигаро», за ее набившую оскомину некрологию, торжественные колонки, уже Храм, где отпевают, так сказать… Бриссон[55] родился не напрасно…

Ни малейшего ветерка, я уже сказал… густой дым поднимается вертикально… однако же море совсем близко… я встречаюсь с вами там, где вас покинул… перед Гамбургом… словом, перед его развалинами… я тоже, не правда ли, иногда, отлучаюсь… самое время для маленького резюме, взывания к теням, аспектам… в общем, инвентаризация; я вас не спрашиваю, где вы находились… принимаю вас таким, как есть… я вам сказал, что море совсем рядом… чайки планируют над нами… любопытно, что же такое мы?… И улетают к дымам, к руинам… я узнал потом, что они выискивали… им хотелось узнать, живы ли мы, не умираем ли… агонизирующим они выклевывают глаза, выдалбливают глаза, глотают конъюнктиву, соединительную оболочку глаза, сетчатку… следует напомнить, что акулы, спруты, миноги имеют право только на нижние части тела, торс… ноги… вот, знаете ли, привычка быть педантичным! Я же, не будучи ни акулой, ни чайкой, стараюсь дать малышам чего-нибудь поклевать… и малышам необычным… Лили тоже хочет пойти с нами… хорошо!.. Одиль останется, она не может двигаться… ее маленькие кретины способны еще маршировать, кое-как, более или менее… а нет ли среди них агрессивных?… О, им не удастся раздуть пожар!.. Одиль уверяет меня, что они миролюбивые, спокойные! Вовсе не злые, скорее даже ласковые… у нее было время их изучить… но она больше не хочет с ними знаться! Она снова показывает мне кровь на платке, которую сплюнула… просит обследовать ее!.. Ну, с этим можно подождать! Сначала главное… эти маленькие идиоты не видели молока после Лейпцига, если бы они прибыли вовремя, я имею в виду Оддорт, они бы не нуждались больше ни в чем!.. Одиль не отдавала себе отчета… я не собирался ей объяснять… итак, вперед!

– Следуйте за мной!.. Следуйте за моими палками!

Эти палки Фелипе изготовил для меня из грубой белой деревяшки… о, ничего лучшего малышам и не надо, даже самым дебильным слюнявым выродкам… вперед, на поиски приключений!.. Идут нетвердо, пошатываются еще больше, чем я… на каждом шагу подбирают всякую дрянь, мелкие камешки… и не орут, не смеются! Не знаю, далеко ли нам идти, я совсем не знаю города, слишком много сажи и дыма… я вам говорил, что этот залив по величине равен Швейцарии… ерунда! Намного больше!.. Теперь я убеждаюсь в этом, глядя на набережную…

Фелипе есть что сказать, он интересовался… больше всего его интересует магдебургский поезд… soun pâtroun!.. его кирпичный завод… и то, что он опаздывает на восемь дней…

– Не существует больше вашего Магдебурга!.. Стерт с лица земли! Сожжен, как и этот! Пустота!

Он не верит мне.

– Si!.. Si!.. Si!

Он опровергает. Но его поезд Магдебург-экспресс будет на этой платформе, только в полночь… у него есть время.

– Давай возьмем брезент, Фелипе!.. Большой кусок!

Не надо, чтобы он размышлял, он создан, чтобы повиноваться… я смотрю на малышей, сколько их?… Дюжина… пережившие долгую поездку Бреслау – Гамбург… они не напыщены, не нарядны, но и не печальны… маленькие прокаженные там, в Ростоке, тоже не плакали… грустные знакомства напоследок, когда жизнь кончается, для нее требуется время… у стариков хронические слезы на глазах, они только и делают, что плачут… они плачут, потому что их положат в ящик, а другие останутся развлекаться…

– Ну, дети, пошли!

Я хочу, чтобы они следовали за мной… я ведущий… это энергичное «смелее, малыш!» – абсурдно оно или нет – останется со мной навсегда… только то, что вы познали в своей юности, остается запечатленным в душе… а все остальное – не более чем танцы, кальки, усталость, прыжки на соревнованиях.

* * *

Я немного повторяюсь, тем хуже… кстати, о Фелипе… который вернется в Магдебург, к своим кирпичам… мне есть что сказать о нем… и который ужасно переживает, что опаздывает!.. Что мы найдем в Гамбурге?… Груды кирпичей и трупы… не больше и не меньше… я замечаю почти полное отсутствие ветра, и это рядом-то с морем!.. Запах гари, понятно, такой же, как и по всей Германии, но здесь ощутимей примесь кипящей смолы, как это бывает, когда заливают дороги асфальтом… я вижу наших спутников, они спустились на щебенку откосов… все они шушукаются!.. Мои малыши? Мне приходит в голову мысль об импотентах… я не должен был их уводить, но Одиль больше не хочет возиться с ними, а другие люди, не знаю, откуда они прибыли, даже не желают к ним приближаться… предполагаю, что они с удовольствием утопили бы их…

Вы уже знаете о моей голове, кирпич!.. Я вам рассказываю уже десятый… пятнадцатый раз!.. Что касается этого локомотива в небесах, то я не очень уверен… но плевать на убежденность!.. Разве этот глист поганый был убежден, что я брал деньги у немцев? Но это не помешало ему утверждать, что да, брал, в «Les temps modernes», чтобы самому убедиться в том, что меня непременно расстреляют!.. О черт возьми, конечно, нет! И Кусто (из «Rivarol» и «Propaganda») тоже обвинитель! Его нутро уже сгнило от рака, держится рукой за свою больную прямую кишку, приговорен к смерти, как служащий «Staffel», так что исключительно хорошо осведомлен, я мог бы поклясться, что никогда и нигде не встречал еще более поганого и продажного, чем я, кроме Кусто? И как это он ускользнул?… О, только не он! Сотни других!.. Тысячи других!.. Один из самых смехотворных – Вайян… этот уродливый карлик стиля… который грызет себе ногти, что не убил меня на лестнице… он прислушивался, как я поднимаюсь и спускаюсь… но я, подлец, всегда успевал его упредить!.. И другие «Идолы молодежи»!.. Париж – Медон… не играет роли! Поездка на такси… десять новых франков… у меня их никогда нет… но мерзкий червяк утверждает, что он лично провоцировал бы немцев, сидел бы в тюрьме, теперь он страдает в Париже, прогуливаясь на свободе… он собрал бы нацистов, полные аудитории нацистов… в зале Сары Бернар… он поднялся бы на сцену и сказал им: «Все вы тевтоны, я вас ненавижу, грабители, мучители, скоро вас всех изгонят! Браво! А потом вы будете изрублены в капусту! А потом сожжены!»… Вот моя месть по Сартру! Вера по солитеру! Да здравствует свободная Франция!

Я думаю, он получил бы то, чего домогался, – тюрьму и пятое и десятое… еще я не очень уверен, что они когда-нибудь принимали его всерьез… нужно нечто очень серьезное, чтобы заставить принять решение судебного заседателя, французского или немецкого… а для этого, как вы понимаете, все эти личности – левые, правые или центристские, – в данной их ипостаси заключению не подлежат, и еще!!! Должны рассматриваться как полуумные, полузначительные… я вам позже расскажу об этой публике…

Теперь мы уже в Гамбурге, мы идем искать еду… легко сказать! С высоты этого откоса до нас долетают какие-то шумы… слегка приглушенные взрывы… после бомбардировок остаются мины замедленного действия… часто отсрочки на месяцы… на годы… «мины в подвешенном состоянии», я бы сказал, «Modem-style»!.. A где наш Фелипе?… Я его не вижу, он снова куда-то скрылся?… Нет! Поскольку он завернулся, спрятался в брезент… короче, лежал под ним, то я и не мог его видеть… черт побери! Я все еще думаю про этого поганого червяка! Я не могу вам рассказать все по порядку, вот в чем дело! Кирпич и моя голова… но alas too late poor Taenia [56]! Вы меня извините!.. А если вы меня не извиняете, тем хуже! Маленькая отлучка!.. В первый раз трагедия, во второй раз комедия… Alas! Alas! Я вам говорил об этих минах замедленного действия… всегда лучше рассчитывать на худшее… я следовал за Фелипе, с его брезентом, свернутым трубой… маленькие кретины не понимали мой французский, но они и не хотели ничего понимать, только следовать за мной… пошатываясь… спотыкаясь… мы были такими же кретинами, как они… они знали обо всем столько же, сколько и мы… по крайней мере, они-то приютские, а мы – я уж и не знаю откуда… такие же шаткие и слюнявые, от одного водостока к другому – в городскую даль, к дыму развалин… и все же есть время поразмышлять… так поразмышляем! Без стона и слез, о нет!.. Я не требую, чтобы меня оплакивали! Плевать на всех этих сетующих людей, пускай повесятся! И хоп!.. Чтобы они больше не плакались! Крокодильи слезы!.. Мне нужны воспоминания… а я не могу вспомнить… вещи и люди… я теряюсь… как Фелипе там со своим брезентом… растоптаны, раздавлены, потеряны… но я вспоминаю ради вас! Прежде всего мои воспоминания! Все запуталось клубком… Баден-Баден… Ля Вига… Ретиф… Харрас… Моорсбург… Цорнхоф… в этих-то я уверен… а что касается других, надо бы заснуть… и они воскреснут, встанут передо мной… как доказательство, обрывки… обломки…

– У него нет ни синтаксиса, ни стиля! Он больше ничего не пишет! Он больше не смеет!

Ах, мерзость! Бесстыдная ложь!.. Я – совершенство! Конечно! И более того! Я всех сделаю незаметными, невидимками!.. Всех прочих! Дряхлые импотенты! Гниющие лауреаты и манифестанты! Я составляю заговоры даже очень спокойно, эпоха принадлежит мне! Я литературный любимец! Кто мне не подражает, тот не существует!.. Просто-напросто! Ну-ка! Дай-ка погляжу, где мы находимся! Выпотрошенные бочки, завалы, переполненные мочой сортиры? Огромность отчаяния! А, надгробные кресты всех Легионов, предел фальсификации! Я бы посочувствовал, если бы мог, но не могу больше! Разве не послал я к черту всех скорбящих? Лубочные картинки, «день мастерских»… лживый 1900… я им настойчиво советовал выйти наружу, на свежий воздух, они меня не послушались, тем хуже! Пусть подыхают, гниют, разлагаются, валятся в сточные канавы, но они спрашивают, чем могут быть полезны в Жененвиле? Черт возьми! Стать сырьем для удобрения! В сточную канаву!.. Я не буду в это вмешиваться… они прибудут туда, сварганят, что требуется, сделают из говна конфетку… я вижу старика Мориака, этого ракового больного, в новом длинном плаще, очень new look, без очков, настоящее удовольствие для родителей: «Трудись, дитя! Увидишь, со временем ты станешь таким же»… Тартюфы, неоплазма… безупречное умение приспосабливаться… при всех режимах… смехотворные Штаты… откройте! Прекратите барабанный бой! Требуха, полная опилок, сальные железы и мозжечки… подлинный смысл Истории… так где же мы находимся! Прыгаем сюда!.. И – хоп! Прыгаем туда!.. Ригодон!..[57] Повсюду заостренные колья! Очищение, вивисекция… дымящаяся кровь… до чертиков испорченные тайные созерцатели непристойностей, перед которыми все разыгрывается заново!.. Выдирание внутренностей руками! Чтобы слышны были крики, хрипы, чтобы вся нация встала на уши!

– Эй, там! Вы несете околесицу!

– Конечно!

– Вы ничего не видели на этих набережных? Будьте серьезны! Рельсы?… Материалы? Хотя бы одну, две лебедки?

– Ах, да! Один опрокинутый подъемный кран и две разбитые стрелы…

– Что же тогда?

– Мы идем в город, вот что! Потому что порта больше не существует… за исключением кораблей с задранной в воздух кормой… я не буду повторяться… уже двадцать раз… сто раз я говорил об этом… мы, как вы знаете, это Лили, Бебер, я, итальянец Фелипе и малыши… сколько их?… Мне казалось – семь… нет! Как минимум десять!.. Или пятнадцать… Не стану их пересчитывать!.. Пускай идут, если хотят! Чертовы молокососы!.. А эти люди, что на платформах, из каких они стран? Они шепчутся… не по-немецки и не по-русски… может, венгры?… Никогда таких не встречал… вы к ним подходите, и – ни единого слова!.. Не знаю, за кого они нас принимают?… И никогда не знал!.. Итак, вперед! Малыши глазеют на корабли… но нисколько не удивляются… никакого эффекта…все так же они пускают слюни, ни больше ни меньше… нельзя сказать, что они общаются между собой… они издают какие-то звуки, слышны обрывки слов… полно слюны и пузырей… двое лают… они согласны идти, это уже кое-что… город и огромные столбы дыма их не пугают… даже взрывы… а они все ближе, все громче… это не авиационные бомбы, а мины замедленного действия, «мины-ловушки»… я знаю… впереди, возможно, в сотне метров, первые крупные развалины… в конце канала, возле шлюза… отсюда, оглядываясь назад, мы можем видеть тех… которые остались на платформе… они за нами наблюдают, но это не подвигает их идти следом… они с удовольствием посмеялись бы, если бы мы подорвались на какой-нибудь проклятой штуке… это уж как пить дать!.. Мы в Гамбурге… в городе… я уже не знаю, куда идти… я должен был бы привыкнуть к виду вдребезги разрушенных городов, когда уже не знаешь, где начинается город, а где заканчивается… в одном месте мне показалось, что я в Сан-Паули, целый квартал… а потом квартал какого-то иного города, квартал развлечений, бордели, харчевни… у меня опять возникло непреодолимое желание смеяться!.. Я узнаю широкие террасы, сплошь утыканные кабачками, закусочными… похожие на Брусбир Касабланки… улица Бутерю, не бог весть какая… окраина Сан-Паули… Четхэм, Рочестер и Страуд вырисовывались, может быть, еще четче, особенно в субботу вечером, все гарнизоны «вольного квартала» и корабли у причалов, толпы гуляющих, экипажи на вахте… и, скажу вам, эти униформы, переход от темно-голубого до пунцового, от желто-лимонного до резеды… грандиозная палитра Империи… эти субботние набережные огромного Рочестера и Четхэма полыхали разноцветьем и виски… солдаты… горланящие зеваки, кулачные бои и состязания… и запах ацетилена! Свет такой резкий и сильный, что буквально раздирает лица… напомню еще о монахинях, которые среди этого бедлама, собравшись в кружок, вопили о своих надеждах… «Бог придет!»… гармошка, труба… корнета-пистон… их дежурная мисс Хейлайт в черном чепце выступает с куплетами… дуэт со старухой и раздача супа, котелки и кружки… окруженная бедняками, женщинами и мужчинами, бывшими грузчиками… для них это тоже веселый уикэнд… я не хочу нахваливать вам все прелести прежних времен… дальних портов… лишь бы удержать ваше внимание! Очень хорошо, голова, удар кирпичом, кровь из уха и прочее… но я не могу позволить себе затянуть волынку надолго!.. Уважение к читателю, пожалуйста! Уважение, да, конечно… но все-таки, я должен вам заметить, я позволю себе это сказать, что мне не хватает запахов дымка от жаровни, запахов табака и пота… и всего этого люда: матросов, военных и бродяг… запаха грузов, кампеша,[58] шафрана, пальмового масла… абсолютно необходимо, чтобы вы почувствовали ту атмосферу, чтобы это не осталось только мечтой, эти набережные Рочестера, Четхэма и Страуда… наконец, чтобы увидеть их, вы сделаете то, что сможете!.. С Божьей помощью!..

А я тормошу малышей! Черт, моя башка! Это воскрешает в памяти… я мог бы сердиться на Фелипе, чертяку… он всю жизнь штампует кирпичи… быть может, один из них и расколол мою башку?… Он, который не хочет проворонить свой поезд, Магдебург-экспресс… черт возьми! О, я считаю его способным на все… кирпичный завод, он торопится!.. Не спускаю с него глаз!.. Очень мило разбрасывать повсюду кирпичи!.. А потом? А потом… увидим… я снова с вами встречусь, с вами!.. Я подвел итог… мы были в Сан-Паули, в квартале ярмарок, домов терпимости и кафе-шантанов… это не так плохо, быть выскочкой, даже такой шаткой!.. Мы и малыши… я их еще не сосчитал… сделаю это позже!.. Не могу этим больше заниматься, надо бы поудобней расположиться… туризм, приключения – это игрушки мирного времени, о чем не мечтают в военное лихолетье!.. Однако поглядите на штабы самых яростных, ужасных, кровожадных армий, поглядите на их всемогущих начальников в моменты наиболее критические, когда весы Истории колеблются, качаются то в одну, то в другую сторону, все буквально висит на волоске, на соломинке… а высоких начальников волнует только жратва! Они терзают своих поваров! И вот уже брюхо у них, как у беременной бабы на 9-м месяце…

Я, как видите, колеблюсь… я мыслю, спорю по пустякам, вместо того чтобы делать необходимое… исследовать руины… не завалялся ли в уголке какой-нибудь лавочки кусок бисквита, ящик молока, засыпанный щебенкой? Они дымятся… даже время от времени взрываются, я говорил вам… но не очень страшно…

– Идемте вперед! А вы не уходите без меня, Фелипе!

Я насторожен… а эти малые не боятся ничего, они идут… они нечувствительны к опасности, по крайней мере, у них есть одно преимущество… они упрямятся, хорохорятся, заползают все дальше… пуская слюну… а еще они лают… наверняка, голодны, они не умеют этого сказать, не жалуются… они не разговаривают… и уж о маленьких взрывах им могли порассказать! Представьте, с самого Бреслау… они не умеют нам описать… как они одеты и завернуты, в шерстяные ткани и брезент… это бы ничего, если бы они не промокли до нитки… необходимо, чтобы они обсохли!.. Черт возьми! Еще это условное наклонение… надо бы! Надо было бы! Настоящий момент значит для вас больше, чем это проклятое Время! У вас не более чем упадок сил, все вас раздражает, весь мир превратился в условное наклонение… «он ошибся бы, ему надо было бы…», и вам остается только пускать слюни… а эти малыши упорствуют, падают, поднимаются… начинают снова, от одной дыры к другой… силуэты их колышутся уже вдалеке… это въезд в Гамбург!.. Так и есть… мы уже там… браво, маленькие кретины! В самом городе… я говорю об этом Лили, Фелипе!.. Пусть они знают! Пускай воспользуются моим знанием… я знаю Гамбург и его историю…

– Ты расколол мне голову, Фелипе! Кирпичный зверь! И все-таки Карл Великий![59] Карл Великий создал Гамбург! Карл Великий – это личность… не спорь со мной, Фелипе!

Он не спорит со мной, ему плевать на это… брезентовый куль на голове… посмотрим, разберусь ли!.. О, я знаю! Точнее, знал… я много раз здесь бывал… десять раз… двадцать раз… ну-ка! Это было во времена SDN… ох, как давно!.. Посвящено тропическим болезням… которые никого больше не интересуют… даже их названия ни о чем бы вам не сказали… какое же здесь сейчас tutti frutti! Бугры на развороченной мостовой, один… два перевернутых трамвая сверху, сохраняют равновесие… я вижу по этим, так сказать, рисункам, принадлежащим, так сказать, психам, что они далеко не столь коварны… почти ничего нельзя разобрать, узнать… а тут еще дым, должен сказать, такой густой и липкий, хуже, чем в туннелях, почти как вата, облекает и вещи, и людей! «Фелипе! Фелипе! Лили!» – я кричу… «Бебер у тебя?… Да!» О малышах я уже и не мог знать… прежде всего, я их так и не сосчитал… и потом у них не было имен… но они меня слушали… о, люди вокруг нас, так называемые нормальные, в то же время и психи! Они слышат нас и ничего не понимают… земля не хочет людей, она хочет только человекоподобных… человек – это дегенерат, монстр, который, к счастью, воспроизводится все реже и реже… будущее принадлежит балюба,[60] мясникам, пожирателям поездов… поезда полны, пассажиры, железнодорожники и младенцы! Все вперемешку! Когда все они пересядут на автомобили и получат ядерный реактор, тогда вам станет кисло!..

Сколько же у меня было малышей? Я вам сказал, что никогда точно не знал… двенадцать? Пятнадцать? Легко сказать! Считать… а где взять силы! Я был не так стар, как сегодня, но все же… человек здоровый, упитанный обладает энергией в одну шестнадцатую лошадиной силы, все крушит вокруг, грубо говоря… но истощенный, больной слюнтяй – это уже только одна двадцатая, приблизительно…

Совершенно неожиданно, в самом сердце, полагаю, в сердце Гамбурга, поднялся шквальный ветер! Как гром с ясного неба! Ветер развеял дымы, и я сразу же узнал место… ошибки быть не может, мы перед отелем «Эспланада»… о, я не ошибаюсь!.. Весь искореженный, в трещинах, полупровалившаяся крыша свисает козырьком… я сказал бы ради смеха: сюрреализм!.. Не так скандально, как их картины, но почти… к тому же картины не имеют запаха… здесь же стоял отчетливый и едкий… сладковатый трупный запах… это не ради красного словца, он мне знаком отлично… я не ошибаюсь… малышей ничто не пугает, ни дымы, ни мрачная горечь, ни руины, ни взрывы, они, по всей видимости, привыкли… их занимают только дыры… еще одна! И более глубокая… а также покореженные рельсы, скрученные, как бигуди… что касается этого отеля «Эспланада», я с удовольствием рассказал бы вам историю его первого дворецкого, который не захотел подавать охлажденное бордо и был за это уволен с работы и прочее. В один прекрасный день я расскажу вам эту историю, если у меня останется время и я еще буду жив… Zimmer Wärme! Zimmer Wärme! Комнатная температура!.. Он поспорил!.. Это ему стоило места, оскорбленный клиент и прочее… он мне рассказывал об этом двадцать раз в тюремном лазарете… он наделал и много других глупостей…

Ну, я отвлекаюсь!.. Чего я хотел бы, так это выяснить немедленно у Фелипе историю с кирпичом! Все больше и больше я склоняюсь к мысли, что это было преднамеренно, что этот кирпич он обжег лично, у soun pâtroun в Магдебурге!.. Ну, конечно!.. Этот кирпич! Нет, я с ним еще не рассчитался!.. Пускай объяснится!.. Моя выщербленная голова пострадала ни за понюшку табака!.. Черт возьми! Я потерял здоровье, его мерзкий поступок заставляет меня задуматься!.. Пускай отправляются к морю!.. Все! Я отказываюсь, я не иду!.. Я растягиваюсь на земле, как Одиль, у меня больше нет сил… кстати, об Одиль, об этой шлюхе…

– Слушай, Лили, вернись, пойди к Одиль!.. Скорей!.. Скажи ей, пожалуйста, чтобы она пришла сюда немедленно!.. Что я не могу собрать малышей… что я не участвую больше в походе за едой… мне страшно…

Фелипе здесь… чуть поодаль… лежит под своим брезентом, по крайней мере в три, четыре слоя, не шевелится… Лили не заставляет себя просить, она намного моложе меня, это правда, но могла же она устать… однако она не имеет права на усталость!.. Скорей!.. Скорей!.. Пускай поспешит, пускай растормошит эту Одиль!.. И приведет ее ко мне!.. Эту лентяйку…

Я не смотрю ей вслед… закрываю глаза… но это не значит, что я сплю… я размышляю… что мы ищем в городе? Бакалейную лавку?… Аптеку? Булочную?… Не очень в это верю… здесь должно быть хуже, чем в Берлине… Харрас нас предупреждал… по поводу проституток… в Гамбурге «они не найдут ничего, все сгорело…» В конце концов, поскольку мы уже здесь, надо идти… я спрашиваю себя, почему Лили не возвращается…

Я чувствую, что мне крутят ухо… маленькая рука… потом нос… а потом они все, кажется четверо, тянут меня за волосы… малыши забавляются… я бы мог напугать их… они бы разбежались, чтобы я гонялся за ними… ну а это что такое? Они писают на меня сверху, один… двое… трое, не меньше… дорого же мне стоит ожидание!.. Я сажусь!.. И произношу… оо-о-у!.. Они смеются!.. Никакого почтения, я вижу… я вижу Лили… а, вот она!.. Давно пора!

– А Одиль?

– Она не может двигаться!

– А эти, там?

Я вижу четырех шкетов, еще более тщедушных, чем наши, и таких же слюнявых и сопливых, как те, укутанные в шерстяные тряпки и брезент… но они смеются… наши смеялись лишь изредка… а эти четверо, должно быть, из породы смешливых…

– Откуда они родом?

– Они были с Одиль… Она послала их к тебе…

* * *

Кучи развалин и обломки лавчонок… и сплошь мостовые бугрятся… трамваи горбятся сверху, один на другом, один на другом, в вертикальном положении и опрокинутые вверх тормашками… Больше нечего искать… тем более, что задымленность усиливается, я вам уже говорил, дым густой, едкий, черный и желтый… о, я вроде бы повторяюсь… но, значит, так надо… я хочу дать вам точное представление… ни одной живой души… должен сказать… все уехали?… Куда?… Погреблены под кучами на мостовых? А сколько было народу в Гамбурге!.. Исчезли все? Как им угодно!.. Я занят сгущенным молоком… цель!.. Кажется, я разглядел открытый магазинчик… бакалейный, а может, это аптека…

– Следуйте за моими белыми палками!.. Трудяги сопливые!..

Легко сказать… я с трудом карабкаюсь… надо исследовать руины! Черта лысого найдешь здесь кусок хлеба! Хочу сказать, армейского хлеба… мины-ловушки, битум, воронки… это я нашел легко! А, один малыш отстал, остановился… на что он смотрит?… Иду туда… Фелипе тоже, и Лили… что его так заинтриговало? В битуме?… Совершенно черная обугленная нога… только ступня… верхняя часть и само тело отсутствуют… тело, должно быть, сгорело… Харрас говорил: они все поливают фосфором… ничего не остается… ясно! А, малыши столпились вокруг… это уже не нога, это тела в смоле… битум превратился в смолу… жирный черный налет… ну да!.. Мужчина, женщина и ребенок… ребенок посередине… они еще держатся за руки… и маленькая собачка… это потрясает… люди хотели спастись, от фосфора загорелся битум, вся семья была накрыта, задохнулись… должны быть, как и другие, впечатанные в битум… позже мне сообщили – тысячи и тысячи… нам не до смеха, нас интересует молоко, хлеб, одним словом, бакалейная… полагаю, по здравому размышлению, эти развалины были опасными, не говоря о гниющих трупах… повсюду все взрывалось… везде тлели развалины, я видел битум… чем дальше мы продвигались, тем жарче становилось… холера! Это вызывало страх… как зыбучие пески, вы понимаете, залив возле замка Сен-Мишель… и еще запах горелого… не только человеческого мяса, было ужасно холодно… смрад стоял бы невыносимый… было над чем посмеяться, но сперва найти еду… снабжение… пусть меня извинят, но это слово мне о многом говорит… не правда ли, с этим кирпичом, со своей больной головой я имею право на некоторые воспоминания, вылавливаю их из памяти, как волосы из супа… о, тем хуже! Ну и так далее… пятое-десятое… Верден, хочу сказать, 14 октября, снабжение 12-го полка… я был со своим фургоном… полк в Воэвре… я ясно вижу этот верденский подъемный мост… стоя на стременах, я сообщаю пароль… подъемный мост скрипит, опускается, охрана, все двенадцать человек, выходит проверять… фургоны тащатся один за другим… армия тогда была серьезная, доказательство: она выиграла войну… итак, мы вступили в Верден, шагом, в поисках наших буханок хлеба и консервов… мы тогда еще не знали остального, всего, что будет потом!.. А если бы знали, что нас ждет, то не сдвинулись бы с места, не просили бы ни поднимать мост, ни открывать ворота… неведение – вот в чем сила человека и животных…

Там, где мы теперь, нет ни ворот, ни подъемных мостов, я говорю вам о Гамбурге… мне остается только туда идти, проникнуть со своей сопливой бандой!.. Гудрон уже не горел, но был еще очень мягок… потеплело… нога не тонула, но оставляла следы, лучше не останавливаться… конечно, потеплело и в городе из-за непрекращающихся взрывов… кое-где битум кипел… скоро уже не пройдешь… но снабжение?… Мы далеко не уходили… шли только там, где это было еще возможным… по другой стороне маленького канала… это в районе маленьких гамбургских каналов, он немного напоминает Венецию… почти полностью загроможден обломками кирпичей и железа… однако в отдельных местах можно было пробраться… «смелей, дурачки! Сюда!» Я так их и не пересчитал… они собрались, пересекли канал раньше нас… нас – я имею в виду Лили и Бебера в сумке, Фелипе со своим кулем на голове и себя, качающегося от усталости… еще руины, развалины, горы мусора, как в Берлине… но здесь теплее, как мне кажется… я говорю горы, скорее – холмы!.. И тут же попался один, огромный, сравнимый по площади с пространством от собора Трините до площади Бланш… наверняка, под ним погребены целые кварталы, жилые дома и люди… оттуда, конечно же, и этот смрад… смешение смрадов, я бы сказал… мы присаживаемся… неплохо… гора обломков, как та, в Люнебурге, где я видел – вы помните это – на самом ее гребне мой первый локомотив… мы отдыхаем… вдруг меня пронзает… а наши малыши? Наши запакованные сопливцы?… Все исчезли?… «Фелипе, Лили, где малыши?…» Они не знают… ах, да! Лили их видела… они забавлялись, толкая друг друга там… с другой стороны бугра… я говорю себе: так и есть!.. Они нырнули в дыру!.. Я был убежден… у них мания нырять в дыры… я заметил… это их уловка – исчезнуть… зарыться вдвоем, втроем… отродье, приютские какашки, они ищут задницу!.. Где они могут быть?… Под домом?… «Лили! Фелипе!» Пускай они ищут вместе со мной, немедля!.. Там же есть бреши, трещины… одна, достаточно широкая, чтобы все пролезли… они, должно быть, уже там, в конце… если бы я их позвал, они бы не отозвались, они бы не сообразили… глухие слюнявые кретины… но все Уродцы почему-то ловко пролезают через дыры, проскальзывают между камнями и кучами металлолома… Катакомбы словно созданы для них… должно быть, они все там внутри… я вам уже упомянул о разрушенном пространстве, примерно, как от собора Трините до площади Бланш… можете себе представить? А вдруг малышей придавило? Или они задохнулись?… На свежем воздухе, при свете дня они перемещались только прыжками… вылезали то из одной, то из другой дыры… а в этой кромешной темноте… я не мог даже вообразить… можно было только предположить, и все разом… а мы смогли бы протиснуться в эту щель?… Если малыши убежали или погребены под развалинами, мы могли бы просто вернуться к поезду, вот и все… они же сами убежали!.. Лили говорит мне: «Знаешь, самое лучшее, если мы выпустим Бебера!» В такую дыру кот пролезет наверняка, хотя он еще вреднее детей, может и сбежать… но, забравшись туда, вдруг их найдет… замяукает… «Выпусти его!» Лили ставит кота на землю… и как только дети могли здесь пролезть?… Спрашиваю себя… Бебер легко входит в лаз, идет… Лили зовет его… он мяукает… мяуканье спокойное… Лили ни о чем не спрашивает меня, она протискивается следом, нет времени на передышку… на четвереньках забирается туда, она может рискнуть, она акробатка… я бы не смог… ах, нет!.. Могу… на коленях!.. Точно так же… смелей, малыш!.. Будь что будет!.. Ай!.. Тут глина… я кричу… «Я иду! Я иду!» Лили мне отвечает… порядок! Я продвигаюсь… помогая себе локтями… работаю локтями… я не поверил бы… снаружи нельзя представить, что проход расширяется, хочу сказать, что это пещера… нечто вроде грота… коридор… шаг вправо, поворот и снова поворот… глина… думаю, что это хрупкая, осыпающаяся глина, только сильно увлажненная, липкая… не понимаю, как это произошло… возле Гамбурга как-то не замечался глинозем… высокие, огромные… конечно, дымовая завеса все замаскировала… ни пустотелых холмов, вроде этого… я не геолог, не специалист… зову: «Лили!.. Лили!..» – «Да!.. Да!.. Да!.. Иду!..» Фелипе окликает меня… «Dottore! Dottore!» Он не остался, тоже полез в траншею, как и мы… где-то неподалеку отсюда, уверен, гниет труп… дохлые крысы или люди?… Увидим… быть может?… Это авантюра, я хочу сказать, в духе… в общем, если вдуматься, этот холм образован обвалом… если хотите… как могло такое случиться? Всегда можно что-нибудь придумать… воображение, знаете ли… секретное оружие?… Об этом много говорили!.. Что оно предназначалось для уничтожения Англии и тому подобное!.. Но значит, это обернулось против своих? Возможно, взрыв на складе боеприпасов, торпедный резерв?… Такое случалось… откуда же этот колосальный выброс земли, этот глиняный смерч над Гамбургом?… Этот огромный бугор?… И не было никого, кто бы нам объяснил… я вам уже говорил о высоте этого образования, как расстояние от собора Трините до площади Бланш… теперь мы продвигались вперед очень осторожно, шаг за шагом… в сумеречном свете, лившемся сверху… я ору, надрываюсь… «Тебе там видно?…» – «Да! Да! Иди, здесь светло!..» Дневной свет в этом гроте?… Грот по своей площади, смею сказать… вы меня понимаете… три четверти площади собора Парижской Богоматери… продвигаясь вперед, вижу, что это нечто… должно быть, щель высотой… расселина, я бы сказал, с вершиной… назвал бы ее кратером… в общем, дыры повсюду… только вообразите, только представьте себе: гигантский обвал из хрупкой известки… обвал… в общем, пузырь, гигантское вздутие глинистой почвы… кто-то же это видел, в конце концов… и однажды они засвидетельствуют… однако же это свершилось!.. То, что это реальность, свидетельствовало наше продвижение в этой гигантской пустоте… Лили, я, Фелипе и Бебер… сверху падал не только дневной свет, но капал дождь, по стенам, конечно, сбегали ручейки… есть спелеологи в Альпах, Доломитах, Пиренеях, Высоких, Низких горах, которые по воскресеньям высаживаются в самых труднодоступных местах… мы же не более чем случайно «приставшие», не бог весть что… вынужденно, глина… оно могло бы обрушиться, все это подобие кратера наверху, не выдержать, лопнуть… о, конечно… но сейчас мы двигаемся вперед… я вам говорил об этом, три четверти собора Парижской Богоматери… узенький туннель превратился в огромный грот… и заметьте, там было почти светло… свет падал сверху, струился с высоты… из отверстия кратера… впечатление, я вам повторяю, огромного нефа, только из глины… Не только… боковые стенки кажутся достаточно тонкими… как могло возникнуть подобное образование?… Пузырь, обвал… раковина?… В результате подземного извержения, поднятия грунта, взрыва торпедного склада… такое случалось кое-где… были, возможно, и другие бугры в самом Гамбурге… раздутые обвалы… я не видел, я не мог ничего видеть из-за пелены дыма… наконец мы подошли, полагаю, вплотную к конечной точке… расселины… и конечно, я сразу же учуял трупный запах… намного отчетливей, чем снаружи… я не увидел ни мертвых животных, ни крыс, ни кошки, ни собаки… но все-таки я – эпидемиолог, оглядываюсь вокруг… вглядываюсь внимательно… я был весьма удивлен… снаружи мы видели множество трупов, залитых битумом, покрытых смоляной коркой… окоченевших… Харрас предупреждал нас… и не только тела… отдельно руки, ноги… особенно часто ступни… Гамбург уничтожили с помощью жидкого фосфора… это напоминало извержение в Помпее… все было объято огнем: дома, улицы, мостовые, люди, бегущие отовсюду… и даже ласточки на крышах… ВВС не выбирает!.. Все в кучу, все под одним соусом!.. Улицы, крыши и подвалы!.. Я боюсь потерять нить повествования… речь шла о том, чтобы обнаружить причину трупного запаха… я зову… Лили на месте… и где наши маленькие выродки?., все?… Я их пересчитаю позже… а Фелипе?… Он там, он к нам присоединился… они разглядывают… что это?., надо признать, вот это сюрприз!.. Бакалейная лавочка!.. Как будто вдавленная в грунт, пришлепнутая к боковой стенке… я говорю: бакалея, вы меня понимаете: Kolonialwaren… как она здесь очутилась? Почему не рухнула?… И вывеска, ошибиться невозможно!.. Великолепные золотые буквы на красном фоне… и не маленькая вывеска… длинное, широкое панно… не могу взять в толк… Фелипе смотрит… он понимает… «это была бакалейная лавка, dottore!.. Vroomb! Жратва!.. Понимаете?» Фелипе прав, он понял раньше меня… небольшая кучка кирпичей… две кучки… конечно, жилой дом… поняли механику катаклизма?… Не думайте, что я преувеличиваю… если я вам скажу, что завтра Франция станет абсолютно желтой только в результате смешанных браков, что политика – сука, потому что она занимается только напыщенной болтовней и партийными разборками, выдувая мыльные пузыри, и что единственная реальность, заслуживающая внимания, – это реальность невидимая и неслышимая, тайная, тихая, биологическая… пока кровь белых доминирует, белые еще могут использовать свой последний шанс… впрячься в колясочки рикшей или сдохнуть от голода… не говорите, что я преувеличиваю…

Но все-таки, я хочу овладеть вашим вниманием!.. Я собирался объяснить вам, что под этим гигантским сводом – мертвый лавочник с кишками, вывалившимися в глину… я имею право заставить людей немного поволноваться, я в том возрасте, что дуньте – и прикончите меня, вот и все! В общем, вы мне помогаете продвигаться вперед… не только бакалея, но и другие магазины погребены под этой глиной… вот «останки», я полагаю, ресторана, чуть дальше – портняжная мастерская… а сколько табуреток и стоек, прилавков!.. Все раздавлено, раздроблено… трупы были снаружи… в порту, на рельсах… мы видели… но особенно много конечностей, застывших в битуме, покрытых смолой… здесь же, в этом гроте, я хочу сказать, под этим глиняным сводом я видел только труп бакалейщика… ни околевших крыс, ни дохлых кошек… но все-таки запах был слишком сильный, нет, здесь не один труп, у меня опыт… там должны быть и другие!.. Где малыши? Слюнявые ссыкуны… я их больше не видел! Спрашиваю у Лили… Фелипе говорит, они полезли в другую расщелину… все! Глина… я вижу! Там!.. Труп… я сказал бы, что смерть настигла этого человека пять-шесть дней тому назад… холодно, он не очень разложился, и все-таки нестерпимо воняет… я приближаюсь… это мужчина за кассой… сидит… голова, грудь наклонены вперед… фармацевт? Бакалейщик? Я говорю за кассой… касса, это точно, ящик открыт, заполнен бумажными марками, mark papier… и еще один ящичек выдвинут, с талонами на продовольствие… я уточняю… но что меня больше всего интересует: от чего он умер?… О, осколочное ранение в живот! Кишки у него вывалились из страшной раны, примерно от бедра до пупка… выпотрошенный, одним словом… кишки и ошметки мяса на коленях… взрыв мины?… Фелипе угадал быстрее, чем я… он показывает мне наверх, на свод… там брешь… которую я назвал кратером… Vroomb! dottore! Точное попадание авиационной бомбы!.. Пробила свод!.. И Vroomb! Как он сказал… накрыла дома, лавочки и фармацевта… или бакалейщика… я не знаю… во всяком случае, в кассе полно марок и талонов на продовольствие… и мертвый здесь, он смердит… малыши не остановились, их не интересуют мертвые, их интересуют только щели… куда они могли бы сунуть свои носы… где они?… На дне?… Где?… Сопляки чертовы… пробьемся! Пробьемся!.. Может, они упали в провал?… Этот или вон тот?… Не было бы ничего удивительного… в общем, место не самое приятное для посещения, я имею в виду туристов… прежде всего, этот грот долго не продержится… я вам говорил, какова его высота и какой он хрупкий, из глины… невообразимый феномен даже вне этих исключительно невообразимых обстоятельств, взрыв подземного арсенала… все перевернулось с ног на голову! А мои слюнявые дебилы?… И Бебер? Исчез вместе с ними? По природе я не очень легкомысленный, но сейчас, признаюсь, я поддался… конечно, усталость, вы понимаете, и этот несчастный случай… не буду вам снова говорить о кирпиче… хватит!.. Прежде всего – детвора!.. Лили их зовет… Бебер отвечает… мяу! И он идет… с другой стороны, через другое отверстие… я вам уже говорил, этот обвал, пузырь, грот, называйте, как хотите, полон сюрпризов… мяу!.. Конечно, он добрался до конца… а мы?… Две боковые стенки, липкие, с них капает… снова лаз… наконец, кажется, он куда-то нас привел… со мной нет палок… Фелипе, я вдруг замечаю это, без своего брезентового куля, он оставил его на входе… иначе не сумел бы проникнуть в грот… так лучше… я тоже мог бы остаться там… черт возьми!.. Пусть выпутываются!.. Тот, с вывернутыми кишками… бакалейщик?… Фармацевт?… Я не знаю… Я больше ничего не слышу… я проваливаюсь во тьму, крышка… они сделают, что смогут… я вам рассказываю, как это происходило.

* * *

Я как будто лежал на спине, не могу сказать, что я спал… сон требует больших усилий, я же определенно был очень слаб… слаб до такой степени, что Фелипе и Лили терялись в догадках, что же со мной приключилось, может, сердечный приступ… я их успокаивал, прилагал усилия, чтобы подняться…

– Ты думаешь, что сможешь?

– Не сразу… немного погодя…

Я в сознании, это подтверждается тем, что я вразумительно излагаю свои мысли:

– Поглядите, что делают малыши, и расскажите мне, когда вернетесь…

Если вы прошли хорошую школу борьбы, анархистскую или неанархистскую, вы преданы своему долгу… слюнявые малыши, особенно их молоко… нашли ли они его, может быть, именно сейчас?… Бог ведает, живы они или погибли!.. Ни спросить, ни посмотреть… но внезапно исчезнуть, тут они, я вас уверяю, феномены!.. Щель – и вы их больше не видите… неважно, какая щель, грязь, пепел, глина, они исчезают… вы пришли с другой стороны, через другую щель… а теперь они, должно быть, притаились… где? На чердаке?… Потому что все было наоборот: крыши – в погребах?… Убежден, Бебер с ними, Лили просто необходимо заставить его замяукать… меня они не слушались… и все-таки, я должен встряхнуться, встать на ноги, помочь Лили и Фелипе… помочь им хоть в чем-то?… Я начинаю понимать их слова… да, в этом все дело, им нужна помощь…

– Ради Бога!

Я делаю рывок… поднимаюсь, ноги дрожат, но я стою!.. «Там! Там!»… я смотрю… я нашел!.. Оно во тьме… я сказал бы, это декорация! Это нечто вроде… в глине… в сплошной глине… дверца… деревянная дверца… я слышу, они просят меня помочь… они попытались… они прилагают все усилия, чтобы дверца поддалась… куда она ведет?… Мы в глубине лавочки… я это вижу теперь, над этой створкой и вдоль боковой глиняной перегородки множество полок… и не пустых! Переполненных!.. До самого потолка! Почти до самого – плоский солдатский хлеб, колбаса, коробки с молоком… я вам сказал, потолок очень высоко, повторяю: три четверти собора Парижской Богоматери… вы мне скажете, что я преувеличиваю, но у меня есть свидетели, я полагаю… здесь то, что нам требуется, сгущенное молоко в изобилии! А малыши?… Они по другую сторону двери… почему?… Они невольно оказались взаперти!.. Стали пленниками глины, очутились в альвеоле, вместе с Бебером… слышно его мяуканье… конечно, он мог бы вырваться… это не составляет для кота никакого труда, ведь он такой маленький… наша детвора, наверняка, могла находиться в любой дыре… все двенадцать или пятнадцать человек… я их не считал… вдобавок, что я вам уже говорил, слюнявые, липкие… и скрюченные… они просачивались через любую дыру, через такие узкие щели, что вы только диву дались бы… я работал акушером, могу часами с воодушевлением рассказывать о сложностях прохождения младенца по родовым путям, о лицезрении ущелий, эти мгновения так редки, когда природа позволяет узреть свое самое тайное, так деликатны, когда она колеблется и решается… в момент рождения жизни, смею так выразиться… а наш театр и вся наша литература – о совокуплении… скучное пережевывание!.. Оргазм мало интересен, вся шумиха, поднятая гигантами пера и кинематографа, тысячами публицистов, никогда не могла поднять на щит более двух-трех незначительных сокращений задницы… сперма делает свою работу неслышно, абсолютно интимно, все от нас в тайне… роды, вот что стоит понаблюдать!.. Есть за чем подглядывать! Пьяная оргия?… Бог ведает, сколько я потерял времени!.. Ради двух-трех сокращений ягодиц! Посмотрите на римлян, наших кумиров, которые не скупились на представления, они не позволяли себя обманывать, если дело шло о смертоубийстве!.. Вспарываются животы, вскрываются грудные клетки… Сенаторы и дамы спускаются с трибун на арену облегчить агонию исходящих кровью бойцов и еще трепещущих сердец перед тем, как их вырвут из груди и бросят диким зверям… вот чего не хватает нашим нищим гладиаторам, чтобы наши сенаторы и их дамы перепрыгнули через канаты, подбодрили своей лаской агонизирующих, а уж потом вырвали бы и бросили толпе их сердца… этому бедному дорогому народу, который завывает без всякой на то причины, чтобы он с урчанием ням-ням!.. У нас даже упадок вялый, брюзгливый… бесконечный, нудный… я тоже, черт подери, вялый!.. Я не закончил… мы стояли перед этой проклятой дверью, а наши малыши – с другой стороны… так сказать!.. Мы снова все вместе наваливаемся на эту дверь! Тянем, толкаем!.. Она изгибается… изгибается… готова поддаться… и – буханки хлеба валятся мне на голову! Все падает на меня! Все!.. Одна… две… три сахарные головы! Вся полка!.. Две!.. рушатся на мою башку!.. Все банки!.. Моя бедная голова! Вы скажете: он это нарочно… нет! Как в случае с кирпичом… нет! Моя голова – это фатальность! У меня крепкий череп, но все же… как в истории с кирпичом… сглаз?… Или чтобы вас позабавить?… Бо-ом! Во всяком случае, что-то звенит! Гонг!.. Я не настаиваю… все в порядке!.. Я пошатнулся, пытаюсь удержаться и отключаюсь, вырубаюсь… больше я уже ничего не слышу, теряю сознание, я должен был бы привыкнуть, мне стыдно, я капитулирую из-за пустяка… почти… это все от удара кирпичом! Ганновер, этот фасад… пусть другие потрудятся… я в обмороке!.. Другие? Лили, Фелипе… в данном случае, признаю, я недвижим… полагаю, они пытаются привести меня в чувство… даже трясут меня… так мне кажется… и затем, мало-помалу, ко мне возвращается слух… о, я не стану шевелиться… пусть хлопочут!.. Приоткрываю один глаз… вижу малыша… двоих… из наших… они появляются из недр… это правда, они находились в глубине этой расселины… доказательство!.. Пять… шесть… и все они что-то несут… они направляются к… Фелипе им указывает куда… я понимаю, они должны вынести пакеты наружу… какие-то продукты… что?… Почему-то уверен, что банки с молоком!.. Бакалея?… Фармацевтика?… Я уже лучше вижу… каждый с коробкой или ящиком… и не только молоко, еще и солдатский плоский хлеб… и варенье… они идут к выходу… туда, где расстелен брезент, огромный, который нес Фелипе… он оставил его снаружи… малыши осмелели, несут туда хлеб и банки… они пускали слюни, маленькие кретины, но крепче держались на ногах, как мне показалось, не сбивались в кучу, а некоторые, я думаю, даже смеялись… там, в поезде, я не видел, чтобы они смеялись… у детей быстро меняется настроение, достаточно легкого привкуса авантюры, и самые дебильные вдруг начинают проказничать!.. Но все-таки… какими бы они ни были недоумками, если вы перестаете за ними следить, они обретают вкус к жизни… ускользают, увертываются от вас, что бы вы ни предпринимали! С наступлением климакса атлет, который цепляется за жизнь, астматический премьер-министр – не более чем пустомели в сточной канаве… и гораздо более смешны, чем наши приютские ребятишки, пусть и очень хилые, унылые, но на которых можно положиться… атлет заканчивает тем, что ничего уже больше не может, министр, который прежде был раздут от кишечных газов, лишается вообще всякого газа… наши малыши проходили мимо меня… каждый со своим вареньем, со своим хлебом… куда они собирались все это нести?… Я думаю, ко входу в нашу расселину… они тут же возвращались… я должен встряхнуться… должен видеть, что происходит… прежде всего, и вы бы заметили, ничего иллюзорного… этот огромный свод, этот глиняный пузырь недолго бы просуществовал… я вам уже говорил про эту высоту, не менее трех четвертей собора Парижской Богоматери… еще один сейсмический взрыв, глубинное сотрясение, и он бы прекратил существование, рассыпался вместе с подпорками… я очень хочу подняться… но где взять силы?… О, я уже в сознании, проблема лишь в том, чтобы встать на ноги… Лили, Фелипе подходят, помогают мне… о, снова «смелей, малыш!» Я понимаю… Ну вот! Я уже на ногах!.. Та же расселина… от одной стенки к другой… какие скользкие!.. Все время спуск… влажная глина… и вот дневной свет… ясный день!.. Это здесь!.. Это оно! Я точно угадал!.. Они заняты только жратвой, наши детки!.. Тянут все, что можно, из этого ущелья, бесконечно снуют туда-сюда, из лавочек, которые мы видели… впечатанных в глину… аптека? Бакалея?… Никогда не узнаю… я уверен только в том, кто сидит, выпотрошенный за кассой, его кишки раскиданы повсюду… это их забавляет… хлеб, банки с молоком, варенье… идут гуськом… тащат множество отверток… консервных ножей… штопоров… вероятно, из бакалейного магазина… и бутылки, вперемешку… наверное со спиртным… думаю, с ликером… мощный алкогольный резерв… они все это кладут на брезент, именно так я и думал, возле входа… брезент Фелипе… чего только не припас бакалейщик!.. Теперь он получил за все сполна, живот распорот, кишки вывалились…

– Dottore! Dottore! Мы опаздываем!

Фелипе торопит… разумеется, он прав… я плохо ориентируюсь в происходящем…

– Конечно!.. На поезд!.. На поезд!

Малышам лучшего и не надо… им есть что тащить за собой… полный куль… его подтягивают к нам, мы все вместе, за четыре конца… волочим за собой… брезент крепкий… нас не так мало… мы с малышами доберемся… Господи, я так и не сосчитал их!.. Идем прежним маршрутом, расселина, она скользкая… глину слегка присыпало снегом… снежная пыль… итак, вперед, к нашему поезду, к нашим платформам! Надеюсь, что они еще на месте!.. Что поезд не ушел! Во всяком случае оттуда, с насыпи, нас окликают!.. Хриплыми голосами!.. Los! Los!.. Фриц!.. Два фрица!.. Чтобы поторопились!.. Не пассажиры! Пассажиры не разговаривают… это машинисты, они спешат… но у нас полно провизии… и это не они, а мы волочим брезент, мы и наши малыши, слюнявчики… тяжело, рывками!.. Передышка! И – хоп!.. Дальше… огромный куль… это не они, это мы!.. Жадно вцепившись… Бебер сопровождает нас, он на свободе… присматривает за нами… порядок! Идем!.. Пока еще вдоль доков… вы нас видите… плохо! Los! Los!.. Те, наверху, нетерпеливы!.. Но и не думают нам помочь!.. Мы падаем с ног, а им плевать! И что там у них такого сверхсрочного?… Пожар?… Все время пожар, повсюду пожар!.. Черт побери! Идиоты!.. «Ja!/а/Идем!»… Мы уже почти пришли… но действительно, малыши слишком устали, спотыкаются, они больше не могут… приходится вместе с брезентом тащить и их… они цепляются за нас… останавливаемся, реанимируем их, если можно так сказать… и снова трогаемся в путь!.. Ну вот!.. Вот! А те, наверху, теперь я их вижу, нетерпеливых… Los! Los!.. Два машиниста… подходим… Что мы принесли?… Есть, может, какое-нибудь складское помещение и под этой насыпью?… А тот пузырь… я вам рассказывал… не буду пересказывать снова… высокий, с собор Парижской Богоматери… мы уже почти на месте… сплошные камни… и насыпь… но я не вижу ни одного пассажира… ни единого! Все уехали в Гамбург?… Или вернулись туда, откуда прибыли, втиснувшись между прожекторами?… Все платформы пустые?… А двое наших крикунов никак не успокаивались… Los! Los!.. Ну что у них случилось-то?… Was?… Я тоже ору!.. Что?… ВВС. «Летающие крепости»! Тревога!.. Эпилептики они, что ли?… Здесь постоянная «тревога», так или нет? Пускай пошевеливаются! Они орут… надо освободить платформы!.. Все сгорит!.. Ладно!.. Вперед!.. А Одиль? О, она не шевелится!.. Хоть гром ее разрази! Хоть все запылай вокруг!.. Она отвергает наше предложение увести ее!.. Нет! Она кашляет, харкает кровью, пускай! Она не хочет больше путешествовать… только бы я забрал ее ублюдков, только бы я их спас! Она передает их нам! Насколько можно судить по их виду, им нравится с нами, они даже улыбаются, разумеется своеобразно, икая и брызгая слюной, я впервые вижу, что они смеются… они ковыляют, спотыкаются, шлепаются в грязь, пускают слюни, плачут, но, в общем, им весело… Фелипе открывает им банки со сгущенкой, сначала с помощью куска железа, а потом консервным ножом, этого добра полно в брезенте… они все сосут молоко… «по вагонам»… малышей не интересует Одиль, они видят, что мы садимся, карабкаются за нами, все вместе, устраиваются на первой платформе, рядом с Лили, Бебером, со мною… но наш продуктовый груз?… Наши ящики, варенье, хлеб?… И плитки шоколада? Фелипе помогает, и два старых машиниста, весь наш «навар» и брезент уже на платформе!.. О, разместились! Сразу же за локомотивом… один я еще не сел, стою, наблюдаю… должен сказать, маленькие кретины помогают, сколько же их?… Я их так и не сосчитал… оставляем четыре банки молока для Одиль, варенье и много хлеба… «Фелипе! Фелипе!..» Он смылся, он отвечает мне с другой платформы, он грузится в спешном порядке, его поезд сформирован!.. Его «Магдебург»… «Dottore! Dottore!..» Он встретится soun pâtroun… я не отвечаю… сначала я сам влезу! Наша платформа… с брезентом, я смогу!.. Я цепляюсь за брезент, я держусь!.. Удалось! Прямо в кучу провианта!.. Как малыши заливаются, прямо икают от смеха!.. Как я жалок!.. Мне плевать!.. Я на месте!., наши двое старикашек, двое наглецов, потешаются над нами!.. Да!.. Они стары, как я теперь, «тревога», отсутствие «тревоги», какое это имеет для них значение?… В определенном возрасте ничто уже больше не трогает… по крайней мере, уже не хочется быть рупором общественных жизней, продавцом «вечных пилюль»… главное: чтобы всего было вдоволь, и я лежу сверху… сколько же мы натащили из этого грота!.. Этот глиняный пузырь, в общем… этот грот… мрак… погребенная бакалейная лавочка?… На первое время хватит… надо бы произвести инвентаризацию… продуктов, ящиков и воспоминаний… «В путь!.. В путь! Los! Los!» Моя очередь орать!.. Пускай эвакуируют эти чертовы платформы!.. Ах, все это сгорит!.. Понимаю! Я тоже!.. Я кричу им: тревога! Тревога! И пусть все это катится!.. Вагоны, локомотив и варенье, и банки с молоком!.. Как и двое семидесятилетних придурков с их «тревогой», двое нахальных беззубых плешивцев… которые позволяют себе отдавать нам приказания!.. «Лентяи! Лентяи!..» Я заткну им глотки… «Катитесь! Катитесь! Саботажники!.. Слабоумные старикашки!.. Предатели!..» Вот слово, хорошо мне знакомое: verräter! Они меня не знают!.. На свою голову!.. Они узнают! Это подействовало!.. Доказательство? Наш вагон дрожит, и я, и Лили, и Бебер в сумке… поезд тронулся с места… сейчас поедем… так и есть! Счастлив, что я заставил себя признать, а то бы не сдвинулись!.. Гнев полезен иногда, особенно когда больше нет сил… наконец мы двигаемся!.. Локомотив не гудит, не пыхтит… пуф! Пуфф!.. Я не говорю «до свиданья»! Некому… ни Фелипе, ни Одиль… они решили для себя, оба!.. Ладно! Характеры? Хорошо! Я тоже, привет! Доказательством того, что был там, служат мои очень точные воспоминания… и то, что я не сделал ни одной заметки, вы только представьте!.. И вот я здесь, не слишком бравый, но серьезный… и вокруг меня полно дураков, разнузданных ревнивцев, сопливых и слюнявых, эти похуже тех, кто совершают по четыре… пять паломничеств в Лурд с мольбами о том, чтобы я околел… вполне понятно, я на стороже… а у тех – кровохаркающих… свой ритуал и свой кирпич…

* * *

Прежде всего они хорошо выспались, я имею в виду малышей, одни рядом, сгрудившись в кучу, другие – в конце платформы, втиснувшиеся между динамо и, я сказал бы, трансформатором, или двигателем в ящике, полном пружин… от дорожной тряски и содроганий там все уже перемешалось, сместилось… тампонажные прокладки сзади и спереди… конечно, путь восстановлен, судя по всему, не очень тщательно… но главное, что мы продвигались вперед, и довольно быстро… мы-то знали, что бывает значительно хуже… Лили спрашивает меня…

– А теперь куда?

Вот об этом не знаю ничего… те двое старцев с дизеля, должно быть, имеют представление… через час… через два часа спрошу… не хочу выпытывать сразу же… у меня сил немного… я не смог бы перекричать эту вакханалию звуков: рельсов, платформ, громыхания цепей… пришлось бы орать… а мне еще трудно держаться на ногах…

– Сейчас будет остановка, Лили! Тогда я и спрошу, на остановке!..

Этот поезд с оборудованием должен же где-то остановиться, по-моему… я не очень уверен… нелюбезные старикашки кажутся мне вполне способными нигде не останавливаться… я не очень представляю, что будет дальше… остались только Лили да я… позади Харрас… позади Ретиф… позади Ля Вига… даже Фелипе удрал к своим кирпичам… он промелькнул в нашей жизни… Одиль была не в счет… она появилась ровно настолько, чтобы всучить нам свою детвору… а правда, сколько их там было, приютских сопливцев?… Я не заглядываю под брезент… потом!.. По меньшей мере, двенадцать… пятнадцать… так мне казалось… а Фелипе?… Фелипе я вспоминал частенько… и его кирпич… может быть, я его обвинял напрасно?… Но часто, обвиняя напрасно, мы не ошибаемся… обвинения на ощупь… принцип довольно странный, все судебные ошибки, все несправедливые казни были, в момент их свершения, неопровержимо доказательны… неоспоримое правосудие, шитое белыми нитками… о, но я отклоняюсь! Навязчивый бред! Я же никогда не позволяю себе выносить такие суждения, такую херовину, с тремя-четырьмя подлостями в каждой строчке, ловко нагроможденными низостями, и вы не узрите священного чуда, не посчитаете мои послания Посланием свыше, не уверуете, что до вас не было ничего, а после вас будет только хуже, возвращение к хаосу, роботы, потерпевшие аварию, я размышляю о том, что ненависть окружающих выработала у меня иммунитет ко всякой дряни, я спокоен, я хочу дожить тихо, никому не мешая, даже не обеспокоить их своей кончиной, я пойду на корм могильным червям, моим единственным поклонникам… довольно!.. Я веду себя глупо!.. Всему свое время!.. Я должен вам объяснить, эта платформа… вы мне скажете: хватит об этом!.. И будете правы… по крайней мере, десять… двадцать раз я вам рассказываю одно и то же… про наше путешествие, весьма специфическое, в туннелях, потом под открытым небом… например, здесь плоские поля, голые… море, должно быть, не очень далеко… чайки кружат… в общем, похоже на Цорнхоф… а действительно, что с фон Лейденами?… Там, наверное, уже русские!.. Черт возьми, вернемся к нашим баранам! Пожалуйста, вот мой компас!.. Он всегда со мной… я не хочу, чтобы меня обманули… север! Север! Север! Этот компас всегда со мной… заржавленный… сувенир… мы купили его в Швейцарии, тайком пробраться в эту Швейцарию мы пытались под видом туристов… мы, которые никуда больше не двигаемся… мы, которых хотели заставить убраться вон, всегда, всегда… опустившихся, немыслимых в их мире существ… я, который никогда и никому не говорит ни единого лишнего слова, никогда не высовывается и никогда никого не принимает… о, конечно, это неважно, по истечении определенного времени почти все теряет свою ценность, только горькая усмешка и кладбище… во всяком случае, есть хоть одна вполне определенная вещь – мы движемся прямо на север… и даже довольно быстро… и уже не менее часа… скоро настанет ночь… говорю я себе: надо бы, чтобы дети напились, у них есть только молоко… пока они спят, но проснутся… а у нас нет питьевой воды… быть может, на других платформах?… Спрашиваю себя… на локомотиве?… Наверное, он недалеко, мы сразу за ним… но я не вижу двух наших старцев… они отправились в путь или спрятались?… Возможно! Они не беспокоятся о нас… Небеса тоже не обеспокоены нашей судьбой… наша судьба!.. Два… три самолета очень высоко, очень далеко, это все… не немцы, нет больше бошей в небе… я хорошо изучил карты, канал, знаменитое «Северное море Киля», оно должно быть неподалеку… говорю об этом Лили… «спортивное местечко!» Она не понимает… а я знаю, я много раз плавал по этому каналу как судовой врач, у эмигрантов… линия Гавр-Данциг-Ленинград… маленькие каботажные суда, а также крупнотоннажные «Канзас», «Колумбия»… эти корабли, наверняка, затоплены… я хорошо изучил этот канал… там какие-то особенные сквозняки! холодина даже летом, гигантские скалистые отроги по береговой линии и сосны… вы счастливы, когда выбираетесь оттуда… а вдоль кромки берега мостки и сходни, повыше, чем второй этаж Эйфелевой башни!.. Грандиозная законченность, достояние Империи Гийома… конечно, эта Империя знавала и другое! Пока же, в ближайшее время, необходима питьевая вода… малышам, я думаю, тоже… жратвы у нас полный куль, но из питья я видел только пузырьки… бутылки с этикетками… что в них? Я не стану их пробовать… лекарства или алкоголь… я спрошу у этих стариков на дизеле… они, быть может, загорятся желанием попробовать… может, это водка, так мне показалось, но надо, чтобы еще кто-нибудь поглядел на этикетки… старики где-то попрятались, возможно, заснули?… Поезд заметно сбавил ход… вероятно, подъезжаем к станции… Да! Подъем… должно быть, здесь… все останавливаются… локомотив и наша платформа, и все прочее, длинный хвост… практически ночная мгла… никто не спускается с других платформ… все остались в Гамбурге… мужчины, женщины… откуда они прибыли? Я так никогда и не узнаю… неизменно одно: мы с Лили и дети… и это ржавое оборудование, вселенский хлам… на север… на север, куда? Я не знаю, я спрошу… ночь еще не наступила, темно-лиловые сумерки… я надеюсь на отдаленные прожекторы… достаточно для того, чтобы убедиться: старцы спустились с дизеля и осматривают нашу платформу, ее борта…

– Эй!.. Эй!.. Wasser?… Вода…

– Da!… Da!

Они отвечают… вода выше! Выше, это где?… Я спускаюсь поглядеть, не один, а с Лили и Бебером… разумеется, ребятня тоже… все это выползает из-под брезента, спрыгивает… они оказываются на насыпи раньше нас… скрюченные, как мокрицы, рохли и растяпы вдруг становятся почти ловкими… приключения созданы для детей, какими бы сопливыми они ни были, они возвращаются к жизни, этот подъем и проделки… вы стары, запыхались, держитесь за борт платформы, вам нужны приличные условия, маршруты… тем хуже для вас! Теперь эти малыши на насыпи, я вам уже сказал… вода недалеко, метров сто, надо подняться, следуя по колее… огромный чан… детвора возле него оказывается раньше нас… они лакают, сунув головы в чан… мы делаем то же самое!.. Бебер не хочет, он не пьет… я спрашиваю двух наших старцев, скоро ли мы снова поедем?… Нет еще! Надо дождаться конца тревоги!.. Мы ничего не слышали, ни Лили, ни я… а что там такое?… Мост через канал! О, я догадывался, что канал рядом… а мы, оказывается уже у моста!.. Я хочу в этом убедиться, это, должно быть, в нескольких шагах, правда!., пустота и переплетение железных балок и арок, это действительно канал… они не соврали… а в глубине этой черноты, пустоты, я бы сказал, этой траншеи… два или три… четыре мигающих огонька… может быть, десять?… Суда?… Не думаю… но я знаю… нет необходимости меня просвещать… Unterseebooten! Подводные лодки… я осведомлен в морском деле… нет! Не слишком хорошо, но, так сказать, немного… а канал этот я знаю, проходил его восемь раз… десять раз… из конца в конец…[61]

А наши старики!.. Они согласны… точно, подводные лодки, огоньки… они ждут разрешения пройти в Северное море… ожидают сигнала… а наш поезд, наши платформы тоже ожидают сигнала?… Совершенно верно! «Отбой» тревоги… ждем!.. Сирены… я совсем не слышу гудения самолетов… однако же мост – цель для бомбардировщиков… но почему же они устремились туда лишь теперь, после четырех лет войны… у них вскоре возникнет потребность налаживать собственную торговлю… если они обречены выиграть… не сказал еще, что я думаю об этих двух стариках… прежде всего, они были заняты… особенно один, тот, что покрепче, он захотел побриться, и немедленно, воспользоваться тревогой и наличием чана с водой… у него все с собой: фонарь, маленькое зеркальце, бритва и два кусочка мыла… я вижу, как вытекает вода из очень широкого мятого брезентового рукава… у нас тоже такие есть… порядок!.. Он пытается пристроиться со своими причиндалами… все уже напились… он повесил зеркальце на борт платформы, на гвоздь… мы и малыши смотрим, как он намыливает щеки… и как раз в этот момент – сполохи, лучи зеленые!.. Отовсюду, брызнули из облаков… вы знаете… «предупредительные»… а затем обычные, «белые»… потом бомбы… вам очень крупно повезло, если вы никогда не испытывали ничего подобного… а мы – я уж и не знаю, в который раз… драма, обернувшаяся комедией, вернее, драматической комедией… Монмартр… Сартрувиль… Сен-Жан-д'Анжели[62]… Франкфурт… и так далее… Берлин… и здесь, в Медоне, двадцать пять лет спустя, вон там, возле дома, яма, воронка, весьма предательское углубление как раз перед воротами в сад, причем соседи в один голос обвиняют меня, обещая в скором времени вытурить из дома, написать заявление в префектуру, чтобы та приняла какие-то меры!.. О, я не иронизирую, я отдаю себе отчет, что Аттила с его выжженной землей просто мелюзга… что до меня – воронка – это мое место! Везде, где я появляюсь, все гибнет: и почва, и растения, и скотина… человеческие существа при виде меня теряют охоту жить, даже пить пиво, не могут ни есть, ни спать… вот так-то!.. Но думаю, что это весьма предательская яма перед воротами моего сада берет свое начало – знаю, мне не поверят! – от бомбардировки заводов Рено… я видел, я помню, мы жили тогда наверху, на Монмартре, а именно, на улице Жирардон, на углу, знаете ли, не у черта на куличках! Неважно, что через тысячу лет все белые станут желтыми «супербразильцами», неважно, какие катаклизмы потрясут Марс, Луну или Малую Медведицу, виновен все равно буду Я!.. Я к этому готов!..

О, в этом я не сомневаюсь, даю слово! Куда это я вас завел? Мы стояли на высоком откосе!.. Почти отвесном… припоминаете? Кильский канал… это канал с гигантскими крутыми берегами, скалы и травы… наш не очень старенький машинист задумал побриться, вы помните… мы напились из чана… он собирался прихорошиться… у него был фонарик и маленькое зеркальце… он их прицепил к бортику нашей платформы… pataclac!.. и тут все озарилось! Яркий свет! Ярче солнца!.. Прелюдия к светопреставлению!.. Точь-в-точь, как на Монмартре… в Берлине… в Цорнхофе… нам это знакомо… нет времени на раздумья… трр-ах! Началось!.. Сотрясение! Разводной мост, думаю я, сдвинулся… поднялся… и упал!.. И бак, полный воды!.. И старик, который брился!.. Вместе с баком? Его унесло!.. Отшвырнуло, я его до сих пор вижу… и его бритву раскрытую! И чан! Опрокинутый!.. Несколько взрывов подряд!.. Его унесло взрывной волной… десять… пятнадцать мин! Нас отбросило назад… на какой-нибудь метр… он, должно быть, где-то внизу… я полагаю, но смотреть не пойду… я уже говорил вам про эту высоту, прыжок примерно со второго этажа Эйфелевой башни… не первый раз… десять раз мы падали… но не с такой высоты!.. Везение! На этот раз!.. Несчастье лишь откладывается до следующего раза! Конечно, люди – большие оптимисты, особенно мне импонируют те, которым всегда выпадает козырная карта, здоровье и богатство… я на удачу не полагаюсь!.. Даже таков, как есть, страшно недоверчивый и ужасно осторожный, я вижу себя вовлеченным в различные неприятности самого разного калибра!.. Но о чем это я вам рассказывал?., два машиниста… и тот, что остался в живых, такой же старый, орет мне на ухо: «Надо спуститься!» Он хочет сказать, туда, вниз, откуда мы пришли… э-э, я не могу спуститься!.. Слишком слаб, черт подери, потратил очень много сил! А потом – дети, где они?… Они убежали на мост, проклятье! В эту катавасию!.. Ба-ах! Ба-бах! Опять взрывы огромной силы!.. Это не Blitz, не с пикирующего бомбардировщика, как у фрицев, но с огромной высоты, заоблачной… а наши бесстрашные малыши, они ничего не слышат, развлекаются… думаю, это налет «летающих крепостей», поставивших целью разрушить мост, канал и засыпать бомбами подводные лодки в укрытии… это – их цель, без сомнения… малыши ничего не боятся, наоборот, все их забавляет, они бегают, догоняют друг друга, устраивают потасовки и валятся один на другого при каждом взрыве! Все доставляет им радость… я наблюдаю у них умственный прогресс, это правда, с Бреслау они только и попадают что из одной бомбежки в другую… ничего удивительного, что Одиль больше не захотела возиться с ними… детство ее не интересовало… но в Гамбург, я убежден, «летающие крепости» вернулись… и эта времянка, деревянный вокзал! Я ору… что-то надо делать? Сперва поймать наших сопляков! Они снова удерут в это пекло!.. Глазеть… так думает и старикашка… он хочет идти с нами… но сперва просит у нас выпить… не воды из бачка, чего-нибудь другого! Он непростительно деликатный! Да еще в такой момент!.. Ба-ах! Ба-бах! Как они нас достают! Берега и канал иллюминированы разрывами… красные… зеленые… и эти фонтаны магния! Чтобы лучше видеть, мы буквально ослеплены… оба берега!.. Все изгибы ландшафта как на ладони! Что особенно впечатляет, так это взрывы… бомбы, взрывающиеся, расцветающие гигантскими зелеными цветами… красными и голубыми… скалы со всех сторон… они расцвечены… вдоль канала… красные, голубые, зеленые… цветы, метров десяти в диаметре… не меньше… это надо было видеть… не умею описать вам эти «ба-бах!» Представьте эхо между двух высоких откосов, будто огромный колокол… старикашка хочет идти с нами искать маленьких кретинов и надеется, может, жив его напарник, но только дайте ему выпить, и не из бачка!.. Чего-нибудь!.. Он знает, что у нас есть… ну, конечно, у нас есть!.. Полный брезентовый куль… но что там… Ром или медикаменты? Вакцина от оспы?… Я не могу с уверенностью сказать… аптека или бакалея?… Все еще задаюсь вопросом… во всяком случае, мы видели мертвеца за кассой, основательно выпотрошенного… с выпущенными кишками… аптекарь или бакалейщик?… Он не очень смердел, потому что было довольно холодно… вопрос с бутылками и пузырьками довольно серьезный, это мог быть фенол… все зависело от… я не узнаю… я не пробовал… черт возьми! Пусть рискнет старикашка!.. Там есть и штопор… даже два!.. Хорошо!.. Видно отлично, как днем, я говорил уже, и даже еще светлее, чем в разгар дня… они не смотрели на магний, а тот лился огненным водопадом! Должен сказать, что этот старый пройдоха с трудом держался на ногах, он старался не упасть, но от каждого взрыва его бросало из стороны в сторону, как при килевой качке, мне казалось, его вот-вот унесет, как и первого, ан нет! Он как-то удерживался… а налет продолжался!.. Если ВВС искали мост, то они уже его расколошматили, его больше не существовало… теперь их целью должны были стать подводные лодки… оставалось не так много работы, объекты располагались вдоль канала, там их база… я знаю, я рассказывал, растянулись на 99 километров, точно… Иду на риск и на четвереньках подползаю к настилу моста. Лили делает то же самое; оттуда видно, что оба берега все еще расцвечены пышными букетами… фиолетовыми… красными… желтыми… зрелище, которое мне никогда не забыть… как Большие маневры 1913-го, вся легкая кавалерия, тяжелая, драгуны, фуражиры и инженерные войска… сорок, пятьдесят эскадронов… лагерь Серкот, 1913-й… это надо видеть…

Я отвлекаюсь!.. К фактам!.. К фактам!.. Я вам говорил, что мост дрожал, вибрировал, подпрыгивал!.. И однако же это не хрупкий мост, это гигантская ажурная громада из балок и арок… вы скажете – это невозможно… но так было! И только из-за шквального ветра взрывов… стиль ригодона – вот что это было! И мы как завороженные созерцали грозную красоту бомбовых разрывов!.. Фиолетовые! Красные!.. Желтые!.. В глубине пропасти… конечно, на канале! Подводные лодки, должно быть, уже уничтожены!.. Вы говорите о шквальном напоре плотного воздуха… да уж… под его напором мы вот-вот закружимся в вальсе!.. Где же наши сопливые детки?… Повод не на шутку обеспокоиться! Они могли оказаться в центре смерча, созерцать черную бездну… они могли перейти по мосту, развлекаться на другой стороне, на другом берегу… и, что самое серьезное, эти сорванцы отличались не только глухотой, но и отсутствием страха перед чем бы то ни было, они привыкли и к бомбам, и грохоту взрывов, это случалось с ними не однажды, а добрую сотню раз!.. Ну, конечно же, нет! Они не перебрались на другую сторону! Они были на лестнице, я их видел, они бегали друг за другом, ловили друг друга… они затеяли игру, пытались столкнуть друг друга в пустоту… взрывы им не мешали, даже наоборот, можно сказать… я никогда не видел их такими веселыми… они подстраивали друг дружке каверзы… я же не мог заставить себя двигаться вперед, и Лили тоже… достаточно было увидеть, как мост приподымается вместе с рельсами и нашими платформами… и – хлоп! – снова падает… лучше сказать, все колышется… настоящие «американские горки»… если хотите… вполне естественно, что мы оглохли… как и малыши, волей-неволей… удары, сотрясения, бомбовые ураганы… никакое ухо не в состоянии выдержать, а голова, тем более моя, можете себе представить! Не хочу больше говорить об этом!.. О кирпиче тоже… а тот, другой старичок, я так и вижу его летящим в бездну… с открытой бритвой!.. Он собирался побриться… тот, что остался в живых, никуда не ушел… он пообещал… но сейчас он занят тем, что ищет себе пойло… стоя на коленях перед брезентом… я окликаю его… эй! Hier!.. Он показывает мне… издалека… зажатую в руке большую бутылку… даже две!.. Три!.. Вот уж наклюкается!.. Ну, ладно!.. Ба-ах! Ба-бах!.. Нет, он не хочет умирать. Ему страшно! Он делает знак, мол, мост слишком трясется… а как же мы?… Мы что, неуязвимы?… А наши маленькие сопляки, которые так весело развлекаются, разве им не страшно? Наш единственный машинист, видать, наложил в штаны и цокает зубами от страха… этот скот наклюкался в стельку… он, должно быть, наткнулся на киршвассер, вишневую водку… полагаю, она была в брезентовом куле… мы притащили ее с собой!.. И с каким трудом! Заметьте, я вовсе не хочу морализировать, но почему-то всегда выходит боком, когда делаешь кому-то добро, оно оборачивается против вас! Вы считаете, что поступили хорошо, и тут же осуждены! Оглянитесь вокруг себя повнимательней: самые низкие и грязные шарлатаны, вероломные предатели безо всякого труда достигают богатства и почестей… ба-ах! Ба-бах! Грохот прервал меня! Я здесь не для философствования… я должен двигаться дальше… север – моя любовь! Ах, но сперва разыскать нашу банду!.. Наших сопливых сорванцов!.. Я вам уже сказал… цок! Бац! Цок!.. Резкие дробные звуки… удары осколков о железо моста… это я слышу впервые… бомба рванула ниже, чем до сих пор… если они старались раздолбать мост, то это, вероятно, уже сделано… их целью должны были стать подлодки, там внизу… море Севера – Балтийское… я уже сказал, сто километров!.. Во всяком случае, я не ошибся, настоящий град осколков о переплетения мостовых балок… и эти шквальные порывы!.. ураганы налетают один за другим, сталкиваются друг с другом, здесь можно находиться только лежа плашмя… головы не поднять… даже глаз не открыть!.. Надо ждать, когда это закончится, вот и все… это закончится, всему приходит конец… мы шли на риск, малыши и не малыши, нельзя пробраться к перилам, даже на четвереньках… дальше – цистерны… за ними бездна… я же, который пересекал этот канал с востока на запад и обратно множество раз, должен был бы отдавать себе в этом отчет… надо оставаться распростертыми на земле до тех пор, пока не погаснут ракеты… потом они прекратят бомбардировку… конечно… могут вернуться на базу, чтобы пополнить бомбовый запас… это заняло бы не менее пяти-шести часов, пока они загрузятся бомбами и бутылками виски… мне немного знакомы их повадки и манеры… они появлялись – грохот и пламя!.. Одна волна! Две волны!.. Грохот повсюду!.. И – вз-з-з!.. Больше ничего!.. Ни одной бомбочки, никакого тебе магния!.. Черная мгла везде, ночь… это спасительная передышка! Но наш старик, второй… не унесло ли его вслед за первым?… Я оборачиваюсь! Я зову его… heil! Heil!.. Он обязательно ответит, даже если пьян… Los! Los! Он услыхал меня… в дорогу! В дорогу!.. Он согласен!.. Он понял!.. Он согласен выбираться отсюда, это ситуация – «спасайся, кто может!» Но наши маленькие кретины?… Если кто-то из них погиб, я ведь никогда этого не узнаю, я же их так и не сосчитал… и плевать: под ливнем осколков, фосфора и торнадо я не стану производить перепись!.. Допустим, что их двенадцать или пятнадцать… мальчики или девочки?… По их виду, они перетянуты веревками, упакованы в брезент и шерстяные тряпки, просто невозможно определить… девочки или мальчики?… А сейчас, к тому же, ночь… все, чего нам хотелось бы, Лили и мне, чтобы они к нам присоединились… чтобы они перешли через мост… это будет служить доказательством того, что, возможно, поезд смог бы пройти, что рельсы выдержат… перила и огромные балки сдвинуты, скручены, все это вызывает опасения… нет!.. Наши слюнявчики подходят, присоединяются к нам, они кажутся вполне довольными… даже радостными!.. А кругом тьма… я нащупываю одного, другого… быть может, кого-то недостает?… Они-то не могут сказать… нашего машиниста я видел летящим в воздухе, со своей бритвой… что касается малышей, то я вообще ничего не видел… второй машинист рядом… los! Los! Ору ему… чтобы он запустил дизель… я его не вижу, но убежден, что он набрался в дупель… он хотел утолить жажду он дорвался до наших пузырьков… он подходит совсем близко, от него разит, как из бочки… он сам не ведает, что болтает… что-то бессвязное, по-немецки… самое главное, он снимается с якоря и очень скоро! А малыши забираются на свои места! И Лили, и я, и Бебер… это сложно… к счастью, пьяница как-то управляется со своим инструментарием, своим дизелем… мне стоит труда забраться… не хочу вызвать у вас жалость, я просто сообщаю… ах, наконец!.. Малыши тоже на месте!.. Там!.. Здесь!.. Рядом! Все это протискивается между динамо-машинами, устраивается под складками брезента… наконец-то я верю… еще одно обстоятельство, уже нет абсолютной темноты… должно быть, занимается заря… пом! Пом! Пом!.. Пьяница умудрился запустить свой дизель и тронуться в путь… браво!.. Los! Los! Ней!.. Он мне отвечает тем же… es geht?… Порядок?… И теперь он устремляется вперед!.. Если мост не выдержит, мы это скоро почувствуем на своей шкуре!.. Надо ли говорить вам о нашем состоянии… вперед!.. Мост не рушится… но он выгибается… верблюжий горб!.. Похоже на декорации в театре – нарисованная железная дорога… пьяница не оробел, я сказал бы, даже наоборот… heil! Heil! Он орет… я дико устал, меня качает, но я не пьян, не хочу брюзжать, что я недоволен или мне страшно… наша платформа, я уже сказал, поднималась и опускалась… следуя изгибам «верблюжьих горбов»… «американским горкам»… этот мост вовсе не казался шатким… но он стал таким! Более того, он прогибался! Мы двигались, как по волнам… он потрескивал, казалось, вот-вот обрушится… я видел деревья внизу, мне был виден канал… где подводные лодки?… Они освещены красными огнями… сохранились ли лодки?… Нет!.. Ничего не видно на поверхности воды! Но уже хорошо то, что мы двигаемся вперед!., с одного горба на другой… все эти железные конструкции, я имею в виду перила и огромные арки, могли бы треснуть, расколоться, тогда бы мы рухнули, не успев опомниться, в пустоту, как тот, со своей бритвой, тогда бы мы увидели подводные лодки… глотнули бы воды… вся вода канала в нашем распоряжении… то-то было бы смеху! Ох, моя голова!.. Смех снова разбирает меня, не могу удержаться… кризис!.. Heil! Heil!.. Но нельзя, чтобы наш старик задремал, он один остался у нас… пусть рулит! Пусть рулит!.. Чтобы все получилось! Чтобы мы добрались до другого берега!.. Безусловно, мост, в конце концов рухнет!.. Лишь бы мы проскочили! Так и есть! Мы больше не качаемся… я хочу сказать, наша платформа… как бы точнее выразиться, теперь можно лечь плашмя… Порядок! Мы катимся… пом! Пом!.. Немного болтает… и уже день… вокруг везде – равнина… желтая земля, еще более желтая, чем в Цорнхофе… и где-то далеко… два… три домика… наших малышей не видно… они под брезентом… а правда ли, что мы движемся на север?… Всегда выручает мой компас, я ношу его на ремешке, не терплю, когда меня обманывают!.. Да, катим на север!.. Север, и чуть восточнее… я наблюдаю… никому не могу довериться… это смешно… какое бешеное желание смеяться!.. Я говорю Лили:

– Это, должно быть, из-за кирпича, ты ведь знаешь.

Она не верит, что мне хочется смеяться в этой обстановке.

Главное, что мы едем!.. И – пом! Пом! И едем на север… я уверен!.. Мы слышим, как пыхтит двигатель… наша платформа как раз за ним, рядом… я не вижу старика… тем хуже!.. Тем хуже!.. Нас бросает из стороны в сторону, мы не остановимся! Север!.. Север!.. Никаких остановок… нигде!.. А меня разбирает смех!.. Я не стану на колени, не присяду, я не удержусь… не хочу говорить с Лили, она снова скажет мне, что это кирпич… я лучше знаю, что происходит!.. И не хочу, чтобы со мной спорили! Она сама скоро увидит, это будет сюрприз… допустим, через час… о, я давно догадался… это фатально, что мы приближаемся…

* * *

Пересечение канала, каким бы занятным оно ни было, не решило наших проблем… конечно же, нет!.. Самое серьезное – датская граница… никому я не говорил, но думал об этом от самого Парижа… моя давняя навязчивая идея, что все гонорары за мои литературные сочинения, около шести миллионов франков, находятся там… и не у случайных людей, а в сейфе, в банке… могу его назвать: Landsman Bank… Peter Bang Wei… я уже ничем не рискую… я не хотел бы, чтобы кто-то подумал, будто эта хроника – просто куча всяческого вздора… вы думаете, а если полиция пожелает выведать до конца, какого черта я приперся в Данию… я никогда ничего не рассказывал, хотя эти ублюдки брызгали слюной, я так и не назвал им точный адрес: Landsman Bank… Peter Bang Wei… теперь это не имеет никакого значения… я снова о вас забыл!.. Мы все еще на платформе между динамо, прожекторами и самым разнообразным хламом… но теперь только Лили и я с малышами, да еще Бебер в сумке… другие исчезли, я рассказывал – Ля Вига, Ретиф и прочие… остались позади… это жизнь… мне предстоит еще потерять немало друзей… я расскажу вам об этом… постепенно… перипетии… более или менее смешные… нужно много чего, чтобы сплотить людей… и книг, конечно!.. Вы можете подумать, что я бестактный человек… мне ничего не угрожало, я остался дома, чтобы свысока смотреть на события, изучать превратности войны, победы и поражения наших доблестных армий, историю великого Страха, и как они выбирались из проигрышных ситуаций, чтобы, в конце концов, вернуть нам Триумфальную арку, рассказывать про наших маршалов и прочее. Я мог бы испускать гениальные вопли, что это боши все придумали: смертоносный газ, V-2,[63] лагеря уничтожения. Фольксваген и Всемирный Балаган… не то вы бы никогда не сказали, что после Сталинграда прежней Франции больше не существует, как и ее колоний, что остались только статисты… черные, желтые или зеленые, псевдобразильские… никого, кроме личностей вполне ничтожных… Прованс?… Нормандия?… Горы или море?…

Сейчас речь шла о том, чтобы выстоять, не опрокинуться, не рухнуть! Один толчок посильнее – хоп!.. Допустим, что мы удержались бы, другая опасность – эта чертова граница! А если нас вышвырнут? Или сцапают? Последняя неприятность! Влипли! Граница будет через час… два часа… это зависит от ряда причин… особенно если поезд сменит направление… восток… запад… но нет! Неизменно – север! Я сверялся с компасом… он не лжет!.. Мы прибудем к границе… все дело в том, чтобы хорошо подготовиться, не блеять бессвязно, не бормотать невнятно… прежде всего надо, чтобы исчезли миражи… галлюцинации, чтобы я не выглядел придурком… этот локомотив в облаках, подумать только! Чтобы я не отклонялся, не шарахался, не говорил о своей голове, тем более о кирпиче, никакой ерунды!.. Нас ожидают в Дании, там много друзей, имена, улицы, Ved Stranden, мы сможем отдохнуть? Staegers Allee и особенно мой банк, мои гонорары, Landsman Bank… не правда ли, я немного овладел собой, взял себя в руки там, на этой платформе со всяческим хламом, я хочу, чтобы мы были готовы к любым расспросам… растерянность, нерешительность производят плохое впечатление… в день Великого потопа спаслись лишь те, кто потом вышли из Ковчега в полном порядке, аккуратно одетыми, со своими пожитками под мышкой… у нас тоже будет прикид что надо. Лили, я, Бебер и все малыши… тогда не случится ничего непредвиденного… ах, хоть бы мне обрести ясность мысли! Черт меня побери, а если этого не случится?!. Не время для колебаний!.. Я предупреждаю Лили: я подам тебе руку, возьму только одну трость, две придают мне слишком болезненный вид… я говорю… мы катим… катим… толчки, но ничего серьезного… небо ясно – прекрасное, голубое, почти без туманной дымки… лежа на спине, я вижу самолеты… могу созерцать поля, желтую равнину… делаю усилие, так и есть… немного оглушен… это не просто равнина, попадаются кустарник и фермы… мелькают высокие дома, крыши которых венчают шпили… как это обычно для Шлезвига, я сюда прибыл, так сказать, в качестве любопытствующего… немного сегодня любопытствующих персон в Шлезвиге, туристов… Леон Блуа[64]… он вообще ничего не понял… его вдохновляло только мясо, бифштексы… Шлезвиг не слишком подходящее место для гурманов… это суровая земля, узкая полоска суши между двух морей… ее или любят, или не любят… как же Блуа жаловался… он не был на войне, именно этого ему недоставало, как и многим его современникам, этим обжорам, пьянчужкам, страдающим от запоров и метеоризмов в кишечнике… а наш Великий Бледнолицый, скажите на милость?… Несчастнейший из несчастных! Ему только и осталось, что подбирать мусор после гигантских потасовок! Гангрена, лохмотья, мешанина Урала, Сталинграда, Мажино… белую расу – под пресс!.. Никаких различий, ничего!.. От бульвара Сен-Мишель до Гонконга!.. Как пожелаете!.. Вы будете абсолютно желтыми, вы уже таковы, и плевать на весь мир!.. И черные уже не нужны! Белый же всегда считался только «оттенком кожи»… Он ожидал этого… да!.. Да!.. Но я немного съехал с катушек… век величайших испытаний!.. Но сперва Шлезвиг… провинция и город…

– Лили, видишь… мы уже приближаемся…

Я не очень-то себе доверяю… я еще плохо вижу… предпочитаю, чтобы она посмотрела… но она не знает немецкого, может ошибиться… я раздумываю… возможно, еще минут пять?… Поезд замедляет ход… черт возьми! Я заставляю себя поднять голову… там! Справа!.. Да, это дома… у меня легкое головокружение… я смотрю… движемся… потихоньку… ах, одна… две вывески… Шлезвиг!.. Мы добрались!.. Перрон не поврежден… вокзал тоже… гражданских не видно… несколько военных, фрицев… они даже не смотрят на нас, должно быть, привыкли… и это пум! Пум! Движение не прекращается… поезд не останавливается… мы только проедем Шлезвиг… и все… ну, хорошо… я снова ложусь…

– Лили, будь внимательна!

– Почему?

Я объясняю ей… сейчас будет Фленсбург, название в те времена еще не очень известное… я же не сомневался… хотя… ввиду того, что Дания поднимает лебединую голову выше всех в Европе[65]… фатально, что граница проходит через узкую горловину… горловиной служат Шлезвиг… и там его точно перерезает Фленсбург…

И подробности…

– Таможня – не фокус, у нас ничего нет!.. За исключением Бебера в сумке… никаких документов, никаких фотографий, все утеряно, сгорело! Малыши не говорят, ничего не знают!..

По мере продвижения я все больше волнуюсь, боюсь, что это будет не так уж просто, что я не очень-то смогу собраться с духом, что еще не исчезла бесследно проблема видений… самолетов, локомотивов!.. И даже проблема отдаленного рокота в ушах… начало мая, весна… абсолютная видимость… если бы они хотели, легко бы расправились с нами, не было бы уже ни нас, ни наших вагонов с металлоломом… но я вам говорил, что они не стремились разрушать эти пути… стрелки… мосты… о, подлодки они старались уничтожить, мы это видели на канале… поврежденные, опустошенные, но на плаву!.. Я помню Рено, бомбежки заводов… я видел их тактику… настоящий бомбовый потоп… весь Париж казался объятым огнем… горел от Бютта до Сюресна… вы бы заявили: конец Рено! Стерли в порошок! Но они не тронули жизненно важные центры, и назавтра все заработало полным ходом! Сходили с конвейера танки и грузовики, даже пушки!.. Ни одного потерянного дня! Я хорошо вижу, как одна из этих ракет, падающих, по слухам, на Нью-Йорк, разрушает одну-единственную аптеку… business as usual… производство работает, как обычно… настоящие супермощные промышленные гиганты друг друга понимают, будьте уверены, они предусмотрительны, как старые девы, работают «четко», парни из тропиков не шутят… стремительно нападают, посылают к черту все правительства, пастырей, сестер милосердия… крепко держат свое будущее в кулаке! Летите, дротики, в добрый час! Элементарно… будьте здоровы!

Достаточно болтовни, надо объяснить вам, как опасно доверяться видимости… повсюду в Германии я наблюдал исправно функционирующие заводы, которые, якобы, были разрушены, между тем, то, что утверждается и что происходит на самом деле, – пропасть! Бездна! Но здесь нет бездны, различий, я видел другие платформы, вроде нашей, на других путях, прицепленные к другим локомотивам, тоже забитые до отказа железным ломом, динамо и всяческими прожекторами… да, действительно приближаемся к этой чертовой границе… и так оно и есть!.. Ни одной вывески!.. Но убежден, это Фленсбург… пум!.. Пум!.. Не так громко… ах, и народу же вокруг!.. Полно железнодорожников, мужчин, женщин… видно, что этот вокзал живет нормальной полноценной жизнью… железнодорожники-мужчины в военной форме… женщины в рабочих блузах… я сообщаю вам эти детали, чтобы вы не подумали, что я фантазирую… словно в доказательство рослый бесцеремонный мужлан тут же нас атакует: «Raus! Raus!.. Выходите!» – и рявкает: «Wartesaal! Wartesaal! Зал ожидания!»… Ну, конечно!.. Этот мужлан в каске с шишечкой носит на груди пластинку «Feldgendarmerie», нам это известно… он здесь для наведения порядка… остается только повиноваться… но не так же быстро!.. Ну, вот… мы уже на плиточках, на платформе… эта внезапность могла бы ошеломить, но речь не о том, надо не допустить оплошности, какого-нибудь промаха. Именно во Фленсбурге они должны отбирать тех, кто достоин, и отвергать остальных… где же отборный пункт?… Должно быть, в зале ожидания… таможни здесь нет… а полиция?… Дело не в том, что нам не хватает документов, но какие именно можно предъявлять?… Ну а главное – присутствие духа!.. Орел или решка!.. Нужен фарт и для того и для другого, нам не оставляют времени на размышление, нас подталкивают… в полуподвал, лучше сказать – в пещеру под вокзалом… все-таки я успеваю прочесть: Фленсбург… о! Как я не люблю вокзалы!.. Особенно не выношу подземелья и пещеры… даже сегодня, заметьте, вы не заставите меня ни за какие золотые горы забраться в метро или остаться в темном кинозале… скверный опыт, заключение и прочее… если вас приглашают в подвал, то только для того чтобы поступить с вами как-нибудь особенно гнусно… вы забираетесь под землю, и с вас живьем сдирают кожу… доказательство – фильмы… и катакомбы… есть извращенцы, это несомненно… были добровольцы на каторге… бесконечное множество скотов такого сорта, они жрут землю, навоз, и это в порядке вещей!.. В порядке вещей! Другие ждут!..

Нам предназначалось ожидание… но вместо таможни и полиции я увидел множество распростертых прямо на полу тел… какие-то люди… глаза с трудом привыкают… с потолка от огромной люстры льется, я бы сказал, не столько свет, сколько голубоватый отблеск… не очень легко различить, то ли все это мертвые… то ли спящие мертвым сном… однако, не правда ли, подобное случалось не один раз, нас вышвыривали из залов ожидания… в Оддорте я хоть знал почему, здесь же мне не верилось, что может случиться нечто подобное… я вижу, они не разрушали Фленсбург, совсем не пострадал вокзал, самый стратегический объект, я бы сказал, самый ценный в Дании… я вам уже объяснял… что же тогда?… Поступить, как все, тоже растянуться на полу… Путешествие так путешествие! Мертвые или живые, мы имеем на это право! Впрочем, никто нам не мешает… мне кажется, кругом храпят… но не очень громко… вокруг нас малыши, они приплелись за нами, слюнявые дурачки, но преданные, я вижу, они держатся намного лучше с тех пор, как мы находимся в пути… сколько же их? Я так и не знаю… тем хуже, пересчитаем потом… надо уяснить себе наше положение, чудо, что мы добрались до границы… я думаю, после стольких поворотов, остановок и зигзагов!.. А сколько раз мы могли погибнуть в огне, я уж и не знаю!.. Но двигались вперед… а те, которые нас покинули… Харрас… Ля Вига… Ретиф… Фелипе… понятно! Они не верили в благополучный исход нашего путешествия… они сбежали, я никого не прощаю, я и сам не очень-то был уверен… начиная с Баден-Бадена, мне твердили: не езжайте туда, в Дании еще хуже, чем во Франции, все ужасно придирчивы… но вот мы здесь, мы должны дойти до конца… у меня свои причины! Landstnan Bank… мои сбережения, мой гарант… если и там мне не приготовили хорошенькую оплеуху!.. Боши, говорят, захватывают все сейфы… и прочее, датчане тоже, без сомнения… а мои друзья, у которых есть ключ… те первыми воспользуются случаем, друзья… и родственники… у родственников все права… у меня – некоторый опыт… в конце концов, нужно, чтобы нас пропустили!.. Лили придерживается такого же мнения… пока же в этом подвале, даже на каменном полу… нельзя сказать, что нам так уж плохо… лишь бы не потребовалось немедленно куда-то двигаться, и мне везде будет хорошо… уже не менее трех недель, как мы скачем драными козлами по разным дорогам, мы и наша детвора… перескакиваем с одного поезда на другой… туннели, платформы… теперь мы на месте, мы делаем Halt! Со времени Баден-Бадена одна и та же суматоха… прыгайте! Ригодон!.. И зиг, и заг! Мы уже могли бы пускать слюни… почище малышей!.. Они это ловко проделывают!.. Питомцы приютов! Они нас заплюют! Нельзя сказать, что мы спим, в общем, почти… и этот голубоватый свет… распростертые вокруг не мешают, живые или нет, но они не шевелятся, сколько же их тут?… Думаю, сотни… военные… гражданские… женщины и мужчины… детей мало… там где-то и наши, разумеется… здесь, внизу, никогда не наступает день… понемногу меня охватывает чувство, что я не выдержу, скоро сдамся… на меня накатывает дремота… сон, нет, нечто вроде забытья… надо преодолеть, ради Бога!.. Надо, чтобы я находился в абсолютно ясном сознании, при голубом свете или без оного!.. Я, лишенный неба, не могу изумляться, глядя на летящие локомотивы, на меня готовится атака, я хочу… достойно встретить неизбежное! Уже прошло не меньше часа… два часа… стоит ли говорить, что я устал смертельно, но желание есть… никакого снисхождения к себе, никогда его не было, никогда не будет… о, тут постарались другие!.. Бесконечные мерзости… можно сказать, что меня избаловали мерзостями… их вполне хватило, чтобы нажраться до рыгачки… оставим философию для привилегированной общественности… мы – и это серьезно, мы здесь из-за таможни… быть может, программой предусмотрено это томительное ожидание в подвале?… Без глотка воды и куска хлеба, под тусклым голубоватым свечением?… Бесконечное ожидание, вот случай сказать об этом… но нет! Не бесконечное!.. Доказательство – жандарм! Пускай даже Feldgendarme… он пошатывается… должно быть, дремал… или же пьян в стельку?… «Поезд на Копенгаген!.. Паспорта!..» Он орет… о, по-немецки, хрипло, лающим голосом!.. Поднимаются немногие… четыре… пять… военные… остальные неподвижны, остаются лежать… так я и не узнал, кто они были… раненые?… Или просто смертельно уставшие? Или нашедшие здесь приют бездомные?… С нами это случалось множество раз в залах ожидания, мы так и не смогли уразуметь, валявшиеся на полу люди, вроде этих, просто бродяги или хуже того… вы мне скажете: это вас не касается… итак, мы следуем за жандармом, мы и наши детки… они проснулись… для них это продолжение экскурсии… они пускают слюни, как всегда, больше не разговаривают, но веселы, спотыкаются, падают, поднимаются… проказничают и смеются… для абсолютных кретинов они – само совершенство… жандарм выводит нас из этого гигантского погреба… и тут мы видим, что настал день… отлично!.. Это платформа!.. И не одна, две!.. И множество стрелок, есть на что посмотреть… мы ослеплены… должно быть, около пяти… шести часов утра… забыть об усталости, надо хорошо выглядеть и, черт побери, быть готовым ко всему!.. Жандарм уводит наших спутников, пятерых военных… нам с Лили и детьми он вопит, чтобы мы ждали, пока он вернется… мы можем полежать на мешках… повсюду груды пустых мешков… да, возможно, но только подумать!.. Запросто сесть в галошу в последний момент!.. Что следует сказать, что отвечать им?… Что они с нами сделают?… И чего они хотят?… Откуда мы вывалились, мы и малыши? Сплошные вопросы… куда мы идем? Кто нас встретит? Боши?… Датчане?… Мы никого не видим вокруг, они, должно быть, в сторожевых будках… это же граница, можно не сомневаться, везде это написано… Грензе… и Фленсбург… на маленьких табличках… и на больших вывесках… и датский флаг, скорее штандарт, красный с белым крестом… они нас отфутболят или засадят в тюрьму… просто необходимо собраться и хорошенько подумать…

– Лили, моя девочка, мы должны пройти это испытание любой ценой!

Она согласна… я вижу, что мы не одни на платформе… много людей… которые, наверное, ждут поезда… или поездов, я не знаю… наверняка, как много народа на этих самых платформах и сейчас, тридцать лет спустя, но только это не те же самые люди… иностранцы, туристы, которых забавляет окружающее… я же излечился от страсти к путешествиям раз и навсегда, Лили, думаю, тоже… а эта граница во Фленсбурге была только началом… я же вам говорю… все легко задним числом, но в тех условиях малейшая оплошность, даже с этим грубым жандармом, уж я-то знаю людей подобного сорта, и ваше дело проиграно, и катитесь вы все к чертовой матери!.. Вы заметили, мы постоянно сохраняем присутствие духа, не зная отдыха, ни на секунду не расслабляясь на протяжении месяцев… вы скажете мне: я делал бы то же самое!.. Возможно… я не судья вам! Я здесь для того, чтобы рассказывать…

Мне в голову приходит мысль… инстинкт!.. Моя нарукавная повязка!.. Я забыл о ней! Я подпрыгиваю!.. В кармане! Роюсь… нашел!.. Засаленная, грязная, но подлинная… «Гражданская оборона»… красный крест, печати, все на месте… я надеваю ее на руку и говорю Лили:

– Слушай!.. У нас больше нет документов, нет паспортов, ничего нет!.. Только повязка!

– Отлично, Луи!