Ригодон

– Ach nein! Nicht mehr!

Тогда вперед… вперед, и не надо очень спешить!.. У меня осталась только одна трость… потому идти тяжело, но не очень… северо-запад… итак, нас ожидает Ганновер… легко сказать… а неподалеку… языки пламени… я пускаю в ход все свои знания немецкого…

– Guten Tag! Schöne! Schöne danken! Тысяча благодарностей!

Пожимаем друг другу руки…

– Gute Reise!.. Beide!.. Счастливого пути вам обоим! Höre mich! Послушайте меня!..

И он поет… для нас…

Nach Winter kommst doch ein Mai!После зимы наступает месяц май!

Я спрашиваю его…

– Не было ли ракет? Вы знаете, синие! Зеленые!

– Нет!.. Они вряд ли сбереглись!..

Ладно! Это объясняет… трогаемся в путь. Нельзя терять времени… шпала… за шпалой… путники выглядели совсем уж умученными, попадались туристы, совсем редко… скоро встанут на четвереньки… Бебер пожелал, чтобы его несли… ему хотелось чего-нибудь есть, кроме крошек хлебного мякиша, пусть лаже сброшенного с английских самолетов…

– Бебер, ты увидишь Ганновер!

Лили замечает мне:

– Ганновер на севере… ты все еще хочешь туда идти?

– Я не хочу, малышка… у меня нет выбора… их не интересует наше мнение…

И действительно, мое желание нечего не значило…

– Он сказал, что поезда больше не ходят…

– Он знает!

Сборщик гильз… мы продвигались довольно медленно, но все-таки, шпала за шпалой… может быть, прошли уже километра два… еще не рассвело, но отблеск какого-то зарева… розового… окрасил облака… почти рассвело… какая-то деревушка… фермы… и ни одного живого существа!.. Ни человека, ни животного… мы доели шоколад…

Шпала за шпалой… наверное, еще метров пятьсот… кто-то сидит на рельсах… а там еще один… чуть поодаль… мы приближаемся… я откашливаюсь… трогаю за плечо, трясу… не сильно! Хоп! Этот некто опрокидывается навзничь!.. Ногами вверх… на камни!.. Перехожу к другому… едва касаюсь… валится тоже!.. Осматриваю их… мужчина… женщина… сорока-сорока пяти лет… они мертвы по меньшей мере часов шесть… у меня привычка констатировать время смерти, я вам говорил… Надо бы осмотреть тела… вероятно, они погибли от пулевых ранений… там, где сидели?… Сверху, самолет?… Или патруль? Какой?… С какой стороны?… Ох, лишь бы это не коснулось нас!.. Идем!.. Идем!.. Какие-то обвалившиеся стены… заводские руины, кажется… чьи-то голоса… там!.. Несколько голосов… ничего не вижу… они скрыты стеной… спор… на каком языке?… Немцы?… Да! И француз… лучше послушать, о чем речь, прежде чем они нас увидят… они говорят о Ганновере… пересечь Ганновер… от одного вокзала, что совсем рядом, до другого, это далеко… мы, понятно, не знаем этих людей… впрочем, это явно рабочие… не из Дрездена и не из Ульма… из Польши, я полагаю!.. Их не было в Оддорте, это уж точно!.. Тогда все в порядке!.. Они не замечают нас, в общем-то, мы рядом с ними… Они намереваются идти в Гамбург… тем лучше! И мы тоже!.. Из их разговоров можно заключить, что поезда еще ходят, есть какое-то сообщение между Ганновером, но это с другого вокзала, и Гамбургом… порядок! Правда, сообщение нерегулярное… но, я полагаю, главное – пересечь Ганновер… они знают все! Предместья, город… все сгорело, говорят они… тем проще! Итак, вперед! Я думаю, их не меньше полусотни. тех, кто отправляется в дорогу… женщины с детьми, старики… и мы с ними… целая толпа… и не видно, чтобы кто-то печалился, наоборот – все улыбаются… хорошо! Мы идем следом… стараемся не обнаруживать себя, я, Лили, хвостатый компаньон… мы составляем часть целого… отлично! Они не разговаривают в дороге… вижу, неразрушенных домов осталось немного… больше? или меньше, чем в Берлине? Я бы сказал, примерно столько же, но больше пожаров, больше домов объято пламенем, и языки его закручиваются спиралью, взмывают высоко, яростно, танцующие… зеленые… розовые… между стенами… я никогда еще не видел такого пламени… оно могло наделать еще много бед… самое забавное, что на каждом обрушенном доме, на каждой груде развалин зеленые и розовые языки пламени плясали по кругу… и снова по кругу!.. возносясь к небу!.. Надо сказать, что эти улицы в руинах, пылающие зеленым, розовым, красным, выглядели по-настоящему праздничными, намного веселее, нежели в своем обычном, кирпично-сером шершавом состоянии… им еще никогда не удавалось предстать в таком праздничном великолепии, разве что однажды, во время вселенского хаоса, всеобщего сотрясения земли, из которого и рождается Апокалипсис!.. Вот здесь это и могло бы произойти! «Летающие крепости» обработали город… кажется, и не раз… два… три раза!.. до полного разрушения… днем и ночью, на протяжении месяца, а может быть и больше, сотни бомбовых ударов, тонны и тонны бомб… там действительно ничего не осталось в первозданном виде… только остовы зданий и пожарища… стены разрушенных домов были покрыты жирной сажей, объяты пламенем… раздавались кое-где маленькие взрывы… я вам уже достаточно много говорил о запахах… всегда примерно одних и тех же запахах, и в Берлине, и в Оддорте, и здесь… обгоревшие балки… паленое мясо… и толпа беженцев, взявшихся за руки, бредущих посередине улицы, а точнее, по подобию улицы, к тому вокзалу… у них был вид, точно они знали, куда идти… занимался день… было просто удачей, что не оставалось ни одного целого жилого дома, хочу сказать, не осталось цели для дальнейшего разрушения… огненные вихри плясали вокруг, словно розовые и фиолетовые призраки, на руинах каждого дома… тысяч домов!..

Рассветало… я уже сказал об этом: не осталось ни одного обитаемого дома!.. Как вдруг!.. Ну да!.. Вон там! Вон там! Нет!.. Человек, неподвижно стоящий возле стены!.. Вон там!.. Теперь хорошо видно… мужчина! Останавливаемся, приближаемся, прикасаемся к нему… это солдат!.. еще один… и еще… целая шеренга!.. Прислонившиеся спинами к стене, застывшие в неподвижных позах!.. Мертвые, окоченевшие… застигнутые взрывной волной!.. Мы уже видели в Берлине… в общем, мгновенно превратившиеся в мумии!.. Гранаты при них, за поясами… вероятно, они еще представляют опасность! Если они со взрывателями… ба-бах!.. Гранаты!.. Когда тела рухнут на них! Vorsicht! Внимание!.. Мы отдергиваем руки… на противоположной стороне улицы, у других обгорелых стен, тоже стоят… неподвижные солдаты… уверен, они не успели даже охнуть!.. Захваченные врасплох!.. Ударная волна!.. Забыл сообщить вам об одной подробности, теперь, когда я хорошо все разглядел: они все в камуфляже!.. Застывшие… мы прошли мимо, не приближаясь… но где же вокзал?… Я хотел бы уже добрести до него… и вот мы на месте! Но вокзала-то на том месте не оказалось!.. Он исчез! Минометные залпы!.. Его снесло! Весь вокзал! Не осталось даже руин… только одни платформы… три… четыре… вероятно, это был крупный вокзал… Ганновер-Южный… у наших товарищей вид посвященных, осведомленных о происшедшем… но на этом наш путь не завершается, речь о том, чтобы снова пересечь город, отыскать Ганновер-Северный, на другом конце… А, я забыл вам сказать о главном!.. Тучи народа! Не только на платформах, но и на путях сидят и лежат… переговариваются… я слышу английскую речь… англичане?… Я их вижу… женщины и мужчина, англичане, гражданские лица… что они там делают? Может, парашютисты?… Подойду к ним… нет!.. Это крестьяне… три женщины и мужчина, инвалид… война во все времена беспощадна к калекам, это просто фатально!.. Они идут навстречу английской армии, надеются встретить ее между Ганновером и Бременом… У них был собственный радиоприемник, там, в Брунсвике, у них, как я понимаю, была собственность, большая… большая… они разводили лошадей, скаковых и рабочих… и конечно же, выращивали кормовые и овощи, плюс люцерна, рапс… нацисты позволили им существовать?… Я спрашиваю… совершенно свободно! Они, нацисты, только попросили их открыть курсы английского языка, особенно разговорной речи… у них были очень хорошие ученики, весьма прилежные… инвалид, я вижу, пострадал еще больше, чем сын фон Лейдена[45]… может быть, припоминаете?… Цорнхоф?… Но этот не бредит, он не зол, нет! Вежливый импотент, рассудительный… как же эти женщины его довезли? Из Брунсвика в Ганновер?… «Челночными рейсами»… за две недели… как мы из Ростока… и это длилось почти два года… к примеру, налеты на Гамбург… настал момент сниматься с места… англичанки, из-за своего инвалида, не решались бродить по Ганноверу, по желтым… красным… похожим на раскаленные жаровни улицам… я уже сказал, здесь находились не только англичане, но и множество людей других национальностей, на платформах и рельсах, они хотели через Ганновер пробраться на Север… люди самого разного происхождения… они слышат, как я разговариваю с Лили… старый итальянец… я говорю «старый», поскольку он примерно моего нынешнего возраста… объясняет нам, что его волнует только одно – снова встретить soun pâtroun [46]! Он возвращается из Италии, куда ездил чтобы повидаться с семьей, обнять своих четверых детей… и опаздывает!.. Восемь дней опоздания!.. Морока на границе… а как же soun pâtroun?… Кирпичный завод в Бранденбурге… его уже нет!.. Сперва он доберется до Гамбурга… а потом снова вернется! Если бы «челночный» рейс! Я не хотел его обескураживать… он работал во Франции, в Тулузе и Нарбонне… и все на кирпичных заводах! Теперь там, в Бранденбурге, все не так… настоящая пытка это ожидание, он опаздывает… но не по своей вине!.. На итальянской границе он предъявил свои документы, они у него в порядке! Штампы, визы, фотографии… так в чем же дело? У него было слишком много документов, вот что! Шарил то в одном кармане, то в другом!.. И еще в сумке!.. Чтобы собрать документы, разложить по порядку, потребовался целый час… война – это когда все время уходит на сбор печатей!

Он сделал выразительный жест! Как будто припечатал! Шлеп! Шлеп!.. До бесконечности! А кто же мы?… Откуда прибыли?…

– Снизу карты!.. Издалека, с юга!

И куда мы направляемся?

– На Север, далеко!.. Выше Гамбурга!

– Pâtroun?

– Да! Да!.. Конечно!.. У нас тоже там, далеко, оип pâtroun!.. И мы тоже опаздывали… как и он!.. Так это и происходит… он понимает… войной он не интересовался… для него война проходила где-то в другом месте… pâtroun… это да! И опоздание!.. Восемь дней!.. Еще бы не расстроиться! Он ворчит, сокрушается, что они заставили его потерять восемь дней на итальянской границе!.. Ах! Но Лили? Он смотрит на нее… находит, что она плохо выглядит… я тоже замечаю: устала… о, она так бледна! Соглашаюсь… она замерзла… конечно!.. Все эти люди на платформах много возмущаются, но ни один не позаботился развести огонь… впрочем, как раз огня хватает с избытком, в какой-нибудь сотне метров, на всех улицах, я думаю, по всему Ганноверу… пылают кострища в руинах домов… это надо видеть… каждый дом рухнул посредине… а то, что оставалось от четырех стен, охвачено пламенем… желтым… фиолетовым… клубится огненным вихрем… взвивается вверх!.. К облакам!.. Пляшет… исчезает… снова возникает… пылающие души домов… хоровод красок… первые развалины совсем близко… а вдали, где-то далеко… весь город… в красном… голубом… фиолетовом… и повсюду дым… дымовые шлейфы… но кирпичнику ужасно хотелось развести собственный огонь, маленький такой огонек…

– Меня зовут Фелипе…

Больше Фелипе не разговаривает… он ищет сучья деревьев… и находит, тут же на платформе, за нашими спинами… он вытаскивает нож, я понимаю, он не какой-нибудь лежебока, он стругает умело, на глазах вырастает кучка тонких щепочек… вы бы назвали их длинными спичками… действительно, Фелипе очень ловко работает… и что дальше? Лили приходит в голову мысль о чае!.. В ее сумке есть чай в пакетиках… а вода?… Фелипе знает где… в конце платформы… там брезентовые ведра… и три цинковые кружки… теперь у нас есть все необходимое! Все готово для маленького «пикника», туристского привала… действительно, мы так и не останавливались с самого Баден-Бадена, гонимые ударами судьбы… и это еще не конец!.. Но появилась надежда… вот сейчас попьем чайку… скоро закипит вода… мы не можем никого пригласить, едва хватит на нас троих!.. А этот косоглазый! Они считают, что мы ужасные эгоисты… однако я убежден, они не любят чай… Фелипе тоже не любит чай, но принимает участие в чаепитии, чтобы быть с нами… к тому же, это согревает!.. Он говорит нам, что любит… немножко солнца… немножко сыра… и большой ломоть хлеба… белого или черного… нет ни того, ни другого! У него простые вкусы… как у нас… только он предпочитает кофе… не чай… понимаю, я хотел бы доставить ему удовольствие… в Ростоке мы допили последний кофе… и с тех пор больше ни разу! Ах, вот возвращаются наши англичане… женщины и калека, они обошли все платформы в поисках своих соплеменников… безрезультатно!.. Они единственные… как теперь быть? А что думаю я?… Этих женщин заботит одно, как пробраться через Ганновер со своим парализованным!.. Они не в силах его нести, надо бы везти его на чем-то… и еще!.. Это случай вроде того, который мы наблюдали там, в Цорнхофе, с сыном фон Лейдена, безногим калекой… которого буквально вытащили из навозной жижи… Здесь же все было объято пламенем, и вся эта улица, с обеих сторон… вплоть до вокзала Ганновер-Северный… они его приметили на вокзале… с ними случались разные истории, с этими тремя преданными женщинами, но кому жаловаться? И здесь, и в Париже происходили события еще более пикантные, в том числе и в моем собственном жилище, стану ли я жаловаться?… Есть время для всего!.. Пробил час «делай, что хочешь!», вас ласково просят заткнуться… вас убили? Аминь! Вас немного подзабыли?… Какая удача! На колени, извращенцы!.. Околевайте изящно, мерзавцы! И благодарите судьбу!

Допустим, что своего парализованного они швырнули бы в огонь… он был бы не единственным «ликвидированным»! В каждом разрушенном доме должны быть свои погибшие и не так уж мало, в особенности часто гибли старики и горластые младенцы… «обгорелые останки семьи», если можно так выразиться…

– Вы не видели хоть какого-нибудь железнодорожника, служащего вокзала?

Я спрашиваю… да!.. Они все на третьей платформе… я думаю о нас, о наших пожитках, которые мы таскаем за собой, у нас все с собой, настоящая хозяйственная часть, тарелки, кружки, ножи, рис, мука… но пройти всю улицу до другого вокзала?… Я думаю, где взять багажную тележку… их вокруг немало, они никак не используются… забиты людьми, которые громоздятся сверху, храпят… может быть, это служащие?… Третья платформа?… Я обращаюсь к самой высокой фуражке, малиновой… мне знакома эта иерархия… у меня идея, всегда одна и та же: сто марок!.. Прежде, чем заговорить… это не женщина-начальница, как в Ульме, это бородач с проседью, я его атакую, крепко зажав в кулаке сотню марок, и объясняю… я говорю ему, что мне надо, не теряя времени, заполучить тележку, пусть он ее одолжит нам для перевозки багажа на другой вокзал, Ганновер-Северный… что мы больше не в состоянии… что мы больны, моя жена, я и наш друг-итальянец… и что нам необходимо попасть на гамбургский поезд! Да!.. Возражение: кто ее оттуда привезет назад?… Я предвидел… я держал наготове другие сто марок, сложенные особым образом!.. Все готово!.. Он соглашается… шепчет: «Я за ней сам пойду». Я ничему не верю… думаю, ему плевать и на тележку, и на все прочее… его вокзал взлетел в воздух!.. Целиком! Остались только четыре платформы… я смотрю… спящие туши вокруг, храпящие, сопящие, даже между рельсами валяются люди… ах, но я не ошибаюсь, что-то зашевелилось!.. Пришло в движение… полагаю, они обратили внимание на нашу беседу с начальником вокзала… и они были такими вялыми и безразличными, в конце концов… просто голодными… теперь они приподымаются! Они хотят узнать, в чем дело! Проявляют любопытство, ей-богу!.. И тот англичанин и три его тетки уловили смысл, идея им понравилась!.. Они подают мне знаки: Мы!.. Мы!.. Мы!.. Начальник вокзала дает согласие, мы можем взять тележку, он нам ее одолжит… ах, нет потребности идти за ней… они должны были нас услышать, их там целая орава, не менее пятидесяти, на тележках… и вот мешки и сумки уже погружены, бутылки, спиртовка, а сверху, как на троне, удобно устроенный и обвязанный веревкой, англичанин-инвалид… он на ответственном посту! Ей-богу!.. Как же они быстро управились! Нам оставалось только распихать наши три узла куда попало, и тележка покатилась!.. Лишь бы они нас не потеряли!.. Теперь они двигались быстро!.. Ля Вига мог бы нам помочь… но увы! Мы же, Лили и я, были выносливей, мы привыкли… да… но очень устали… однако же, Бебер в сумке, они вовсе не оторвались от нас, они думали… я уверен… думали об этом уже там, все эти валявшиеся на платформах… они думали об этом!.. Еще и сегодня кажется фантастичным, что можно было пройти от Москвы до Буэнос-Айреса, от улицы Броттин до Бродвея, их прошибает пот, когда они узнают, что мы еще живы…

Теперь я хорошо разглядел этого англичанина, они водрузили его на самом верху, он командовал, так сказать… я никогда его пристально не разглядывал… поверьте, я ничего не выдумываю… лицо Полишинеля в профиль… как в журнале «Панч»… не очень приятная физиономия, даже злая, но, в общем, забавная… а что наш Фелипе?… Он тоже здесь, молчит… он получил свой кусочек сыра… я его окликаю…

– Фелипе!.. Гамбург!.. Бранденбург!

– Certo!

У него только одна мысль, знаю: он опаздывает, его возвращение откладывается!.. Вот так… а раз это так, я предоставляю другим обвязывать, укреплять сооружение… их было, я вам уже сказал, не меньше тридцати… пятидесяти… которые собирались топать… я полагаю, по меньшей мере пять километров через весь Ганновер… другие оставались… множество людей на платформах выглядели недовольными… настолько, что они нас даже оскорбляли… они приподымались, бежали… разыскивали тележки, пытались перейти Ганновер… убежден, если бы мы не поспешили, позволили себя остановить… если бы они сцапали нас, они бы нас прикончили!.. Я знаю, они ужасны в гневе… и все из-за того, что мы удрали раньше, чем они… так неожиданно!.. Англичанин-Полишинель ничего не говорит… ему не очень удобно там, наверху, на своем троне из заплечных мешков, подстилок и посуды, он кренится набок, ерзает, но удерживается… эту улицу больше не назовешь проезжей… сплошные ямы и рытвины… а там, вдали, оголенные остовы стен… этот город изрешечен похлеще Берлина… все-таки наша тележка как-то продвигается… конечно… все ее подталкивают… иногда, в трудных местах… я подбадриваю!.. Но разве они не видят других? Они распались на группы! Они тоже нашли тележки!.. Четыре… пять… шесть!.. Я чую опасность!.. Ору им по-немецки… указываю на то, что происходит, что настигает нас…

– Schnell!.. Schnell!.. Mörderer!

И затем по-французски:

– Убийцы! Убийцы! Скорей!

В общем, тревога… только бы не догнали, только бы Бог миловал!.. Пять… шесть тележек… надежды нет!.. Пусть видят!..

– Толкайте, толкайте, черт побери! Взяли!

Не знаю, понимают ли они меня?… Французы?… Латыши?… Молдаване?… Я больше не пытаюсь!.. Все время в движении, среди ям, бугров и битых кирпичей, мы уже опережаем наших преследователей…

Предупреждаю вас, начиная с этого момента мое повествование становится несколько пунктирным, я, ваш рассказчик, и сам с трудом разбираюсь в происходящем… я вам уже говорил о «комиксах», но вы не смогли бы по комиксам представить этот разрыв повествовательной ткани, эту нить, иглу и всех персонажей… этого грубого и такого явного происшествия… увы, такого, что для испытавшего его, ничто более не существовало… да и сам я, рассказывающий вам об этом двадцать пять лет спустя, путаюсь в подробностях, вспоминаю лишь какие-то обрывки, то то, то это! Простите меня…

– Уточните!.. И не мямлите!

Конечно! Вообразите себе, что в какой-то момент мы встретились!.. Пылающие гневом преследователи, и их четыре… пять, забитые до отказа тачки!.. И мы, беглецы… из-за балконной решетки, упавшей на середину улицы, перегораживавшей ее… решетка балкона еще не полностью разрушенного дома, от которого остался фасад!.. Но какая решетка! Кованое железо!.. Издалека я его не увидел, этот дом… громко сказано: дом! Фасад и стены, выходившие во двор… тогда я говорил себе: все, мы пропали… они разорвут нас на куски. Ба-ах! Бомба!.. Огромная, осколочная… и тут же: бу-ух! Другая, ближе… конечно же, паника… мы в ужасе, мы, они, наши преследователи… я говорю, я полагаю… я не знаю, я вынужден фантазировать… не знаю, что дальше… упал в обморок? Не совсем в моем духе, но тогда, как во сне, я почувствовал нерезкую боль, на шее кровь… она капала с головы… нет! Вытекала из мозжечка, думаю… где-то в этой области, уточняю… могу сказать, я сделал все, что в моих силах, лишь бы сохранить ясное сознание… я еще успел подумать о Лили… и о Бебере… но как будто они уже уехали куда-то… были уже далеко… в ином краю! Все, что я могу припомнить… связано с другой бомбой, упавшей, но где?… Помню лишь взорванную улицу… эти рытвины и железный лом… с тех пор прошло почти двадцать семь лет…

* * *

Я говорю себе: Лили, я найду тебя, я знаю, где ты!.. Бебер с ней!.. Да, но почему так воют сирены… сколько сирен!.. Как в Берлине… но здесь уже недолго, и так все разбито!.. Почти все… и тогда!.. Уу-у-у!.. Опять тревога… от луны до луны… забыл вам сказать, тогда было полнолуние!.. Уу-у-у-у!.. Бу-ух!.. Ба-бах… Бомбы… да, бомбы! Что они еще разбомбили? Стой, а Фелипе?… Где он? Я спрашиваю Лили… но мне отвечает Фелипе, я его не вижу… однако он недалеко, в двух шагах…

– В вас угодил кирпич!

Он мне сообщает… не знаю, но болит сильно… в том самом месте, на затылке… Фелипе не ошибается, кирпич меня достал… он перепутал… боль усилилась… но, надеюсь, я смогу подняться, это главное… мы должны обязательно продолжать свой путь, идти дальше… уу-у-у-у! Ах, бомбежка не закончилась… бомбили в восточном и южном районах… и пламя, языки пламени плясали до самого горизонта… бегающие, крутящиеся, подобно флюгеру, огни, я воскрешаю вас в памяти… пламя пляшет на каждой руине… брызгающее вверх… потом опадающее… как яйцо на фонтанной струе, вы знаете… только все в зеленых тонах… в красных… они должны спалить, я уж не знаю что… остатки того, что горит?… Пусть бы они вернулись, я имею в виду «летающие крепости», чтобы разжечь затухающие жаровни… и взорвать, не знаю уже какое количество мин… тысячи!.. Я больше не понимаю… надо, чтобы люди были богаты… богаты до невозможности… уу-у-у-у!.. Как это их развлекает… и какое освещение!.. Настоящее театральное полнолуние… вдобавок – на небе красочные мазки противовоздушной обороны… яркие прожекторы, темные клубящиеся тучи!.. Незабываемый спектакль… я видел бомбардировки Рено, Исси, 43-й… я знаю, что такое тропические торнадо, Камерун, 18-й, сколько бунгало, и не маленьких, а огромных, как дом, взлетело на воздух на моих глазах среди вспышек молний… но рядом с возвращением груженых бомбами «летающих крепостей» и градом пуль все это выглядело бледно… я видел и другие неповторимые зрелища, несколько в ином духе, но также очень памятные: большие маневры кавалерии, 1913-й, в лагере Серкот, развертывание и обходные маневры фуражиров семи дивизий!.. Под звуки труб!.. Человек будущего, которого забросят в стратосферу, неподвижного, пристегнутого к креслу, с трубкой во рту, успеет сделать пи-пи за один оборот вокруг земли! И – хоп! Уже вернулся!.. Чем больше оборотов сделает, тем больше почестей герою!

Теперь вернемся к фактам… с насыпи все видно, как при свете дня… полнолуние, если можно так выразиться… как тихое солнце конца осени… уу-у-у! Но одно маленькое отличие!.. Ну да! Так и есть!.. Шрапнель!.. В облаках! А между разрывами… букеты снарядов… действительно грандиозное зрелище… как на мой вкус!.. И все это под музыкальное сопровождение… я пытаюсь уловить мелодию… спрашиваю у Лили… «ты ничего не слышишь?»… Да! Она слышит вой сирен… Это все!.. Значит, эта музыка звучит лишь для меня одного?… Фелипе?… Он прислушивается… он тоже не слышит музыки, только бомбовая взбучка и завывание сирен… уу-у-у-у! Что же это получается? Я же вовсе не музыкант… мелодии звучат и ускользают от меня… я сказал бы даже, торжественные, героические мелодии… но музыкант – это нечто иное… если бы я был музыкантом… за столько лет, волей-неволей, вам приходится слышать так много… большие и маленькие концерты… я стал бы светским человеком, играл бы роль эксперта, высказывал бы безоговорочные суждения… меня приглашали бы как консультанта… но в данном случае я вроде бы знаю, в чем дело… меня преследует эхо… вибрации тончайших струн?… То тут!.. То там!.. Оно всплывает из этих реминисценций! С удивительной полнотой! Как старая жаба покрывается пупырышками при легчайшем прикосновении… и я потрясен, можно сказать, ошеломлен!.. Я ничего не говорю, у меня полон рот крови, я убежден, моя сорочка и штаны тоже в крови… Фелипе сказал мне: кирпич… это был кирпич… ладно, пусть кирпич!..

В момент суматохи, когда преследователи догнали нас, когда шесть тележек твердо вознамерились покарать нас за то, что мы вырвались вперед, все разрушил взрыв, похоронив этих подлюк под пятью с половиной этажами кирпичей… Почему же при этом ни один из них не мог свалиться на меня?… Где тот, который заметил наш Фелипе… мы ведь тоже здесь стояли!.. Удивительно, что попало только мне!.. Должен сказать, я ощущал некоторое неудобство, не столько из-за кирпича, сколько из-за этого тумака по шее… чуть выше левого уха… травма вовсе не иллюзорная, подтвержденная солидными врачами, двумя… нет, тремя экспертизами в 1916 году и намного позже в копенгагенском госпитале… кости черепа в отвратительном состоянии… Бог ведает, как я с этим смирился!.. Свистки… барабанная дробь… шипение пара… ладно!.. Но мелодия!.. Возникшая из ниоткуда мелодия!.. И подтверждаю: торжественная! Торжественная, как хорал… я бы сказал, симфоническая музыка для этого океана руин… руин игривых, дурашливых… «зыбь языков пламени»… розовых… зеленых… и маленькие потрескивающие букеты… души домов… далеко… очень далеко… танцующие… я предостерегаю Лили:

– Не шевелись, я ее слышу!

– Да я не шевелюсь! Но как ты?… Тебе больно?

А, я не хочу говорить о своей бедной голове!.. Звукосниматель, вот что мне нужно!.. И немедленно!.. До меня долетают только отголоски!.. Крохи!.. Это смешно… не существует великой музыки без оркестровки!..

От боли в виске – к другой!.. Все это приключилось со мной! Вы меня извините!.. Я не собираюсь жаловаться… моя рубашка прилипла к спине… да!.. Я не хотел об этом говорить… какое кривлянье вся эта хроника: я!.. Я!.. Я!.. Европа погибла? Моя сорочка! Моя спина! Я!.. Туу-у-у-он! Туу! Туу! Тревога гнездится где-то… я пытаюсь воспроизвести мелодию… как я жалею, что обойден талантом!.. Туу-у-уш! Слушайте!.. Мне нужно другое ухо, то, что у меня осталось, вовсе не помогает мне слышать… может быть, на пианино, ощупью?… От одной клавиши к другой?… Позже в той дыре в Копенгагене у меня будет время, целых два года… там я сочинял великие симфонии, всегда в память о Ганновере, можно сказать, это были настоящие симфонии, и я их напевал самому себе… как сейчас, не разжимая губ… бру-ум!.. Бра-анг!.. Уу-у-г! Я был единственным, кто никому не мешал… охранники имели обыкновение… то время в дыре, два года, тюрьма К, Veslerfangsel… поскольку я находился в Дании, надо же было меня поместить куда-нибудь…

Теперь же тут, откуда я пишу вам, сквозь звучание пластинок я слышу ветер симфоний… я верю своим ощущениям, я не задаюсь вопросом… я слушаю, умолкаю… не хочу бормотать, как там, в заключении, Vesterfangsel… мне кажется, это пламенные танцовщицы, а не языки пламени, как там в Ганновере… мне говорили, я с ними не знаком… я знаю, где их студия – я поднимался туда два раза… три раза… ночью… я не светский человек, то, чего я не знаю, того я не знаю… несчастный всегда терзается сомнениями… он молчит… я молчу… особа высокородная не колеблется, идет напролом!.. Крушит!.. Отстаивает свое мнение, судит и рядит!.. И плевать ей, что вы можете о ней подумать! Светский человек ничего делать не умеет… но рожденный таким, каким он есть, судья всем, сама непогрешимость, высокомерие и всемогущество!.. Достаточно!.. Бормочите, чтобы никто вас не слышал!.. Он дунет, и вас больше нет!

Оставаясь все время там, откуда я вам все это пишу, я тяну первые три… допустим, четыре ноты с этого подобия платформы из черепков и строительного мусора… осколки настоящего, ставшего прошлым, возле Ганновера-Северного… там, должен признаться, у нас больше ничего не было… наши последние тряпки и заплечные мешки исчезли в этой стычке с врагами! Обвал, сотрясение, семь тележек, погребенных под лавиной кирпичей, рухнувших фасадов и балконных решеток из кованого железа!.. Ах, полнолуние! Эти картины и трагедии невозможно запечатлеть на фотопленке!.. Вы даже не представите такого на сцене!.. Вам говорят: Голливуд!.. Черта с два!.. Они не могли больше кичиться своими батальными сценами после того, что произошло… в действительности!.. Это было до такой степени страшно, что мне лично просто дьявольски нестерпимо глядеть на фотографии!.. Пересказывать, искажать! Да! Репродуцировать, фотографировать, портить! Мгновенно!.. Непредставимо то, что было!.. Тогда приукрасьте!.. Поэтизируйте прошлое, если вы в состоянии! Но кто отважится?… Никто! Ну, Гонкур!.. Там – конец мира!.. Всем и каждому!.. «Они больше не транспонировали»… Для чего организовывались крестовые походы?… Они себя транспонировали! С тех пор они предпочитают, чтобы их переносили на воздушном лайнере, с кондиционером, прямо на Голгофу… семь минут… и вы сфотографированы в «Гефсиманском саду»… Месье в качестве Иосифа… Мадам в качестве Марии… детки, бесподобные ангелочки… возвращение к аперитиву!.. С тех пор у каждого человека моторчик в заднице… идет, куда хочет, как хочет, без ног, без головы, он уже не что иное, как пустомеля, ветерок… он даже не пропадет без вести, это уже состоялось…

О, вы себе твердите: какой же нудный этот старый хрыч!.. Ну конечно, я намерен, я допускаю, я деблокирую свое желание и возвращаюсь к трем моим нотам… поспешно! Без жалоб… ради моей панорамы горящего Ганновера… вы понимаете, о так надо!.. До того, как тот кирпич настиг меня и сотряс мои мозги, у меня не было забот, я позволял себе напевать, вполне сносно, срываться на высоких нотах, играть на тромбоне неизвестно как, я не искал музыки… но тогда, волей-неволей, она мне стала необходима!.. Я бы даже сказал, одна мелодия… поверьте в это! Не имеющий специального образования, не наделенный талантом, вынужденный подбирать крохи… другая беда! Мои трости!.. Утеряны в этом идиотском взрыве… когда все обрушилось, даже фасад… полагаю, я не совсем уверен.

– Фелипе, дорогой друг!.. Фелипе!

Я ему рассказываю, что со мной приключилось… уверен, он отыщет мои трости!.. Потому что мы должны подняться в гору… другим путем… с другой стороны этого Ганновера-Северного… я слышат разговоры о том, что какой-то поезд должен отправиться… увидим! Пассажиров хватает!.. Люди вроде нас и военные… фрицы и венгры, я думаю… они разговаривают негромко, шепчутся… выглядят, как мы… издали… а вблизи… маленькие пожары… все что осталось от зданий… цвета… кормим воробьев мукой при ярком лунном свете… Фелипе приносит обе мои трости, они были совсем близко… да!.. Да!.. Да!.. Но моя бессмертная мелодия?… Я стою перед этими руинами… я сказал бы, это океан пожаров, эта огненная зыбь из конца в конец Ганновера… я слышу, в моей голове звучит музыка… я полагаю, великолепная… но как же ноты?… Точные ноты, правильные? О, это всего лишь реминисценции… допускаю… но дальше?… Облегчающие, умиротворяющие звуки после торнадо…

Поверьте мне, если можете, но после этой ганноверской ночи я задавал себе вопрос, действительно ли это были именно те звуки, что я искал… здесь… и там…

– Несомненно, он слабоумный, мы видели его в «Пари Мач»! Ветхий, больной! Он мочился под себя!

Я предоставляю вам право прервать меня… неважно, правда ли это… среди множества приключений, в смешные моменты и не очень, я все время спрашивал себя: а действительно ли так прекрасно звучит мое наваждение?… О нет, на многое я не претендую!.. Три, четыре ноты… из любезности, так сказать… хватит и этого!..

И вот я решился… я поднялся к барышням, танцовщицам, наверх… один, в одиннадцать вечера… я был уверен, что слышу ее!.. Этого было достаточно, три… четыре ноты… никого наверху, одиннадцать вечера… я знал, чего я хотел… услышать симфонию!.. Я перебираю пластинки… там их много!.. Поверьте мне, если, конечно, хотите, но я нахожу почти тотчас же… те, что нужны… да!.. Нет!.. Да!.. Теперь клавиатура! В другом углу студии… возможно, думая об этом так долго… я бренчу… это оно!.. Почти в точности, да!.. Да!.. Нота ля на клавиатуре, как и надлежит… я нашел искомое!.. Никакого чуда! Мелодии дурманили мне голову двадцать лет, какого же черта им не сыскаться!.. Как бы просты, мало мелодичны они ни были!.. Я спускаюсь, у меня есть четыре ноты… соль диез! Соль! Диез!.. Си!.. Запомните!.. Я должен их запомнить…

На этой насыпи… я, должно быть, почувствовал себя плохо… потерял сознание, как барышня истеричная… доказательство – Фелипе разбудил меня, уже светало…

– Поезд ушел?

Спрашиваю я…

– Нет… нет… Еще нет!

Он меня успокаивает… все в порядке… я говорю себе: Лили, я тебя нашел, ты здесь!.. Бебер тоже!.. О, но сирены… Уу-у-у-у! – Прямо как в Берлине… Это должно бы было закончиться, достаточно, все уже разгромили!.. Наконец немного ближе… уу-у-у-и-и!.. С одного конца лунного луча к другому… и ба-бах! И снова бу-ух!.. Разрывы бомб… ну что еще они могли здесь уничтожать?… А, Фелипе?…

* * *

Наконец и поезд!.. Вы скажете: только и делают, что пересаживаются из поезда в поезд!.. Постоянно, вот еще один!.. Кажется, этот будет последним, «Ганновер – Гамбург»… поезд – не бей лежачего, на коксе, припряженный к десятку, я бы даже сказал – пятнадцати худосочным вагонам… вагонам?… Нет!.. Обшарпанные фургоны без перегородок и дверей… что-то вроде разношерстных платформ… хуже всего то, что эти повозки загружены с верхом, как мне кажется, огромными прожекторами под брезентом… пассажиры, если им угодно, могут забраться туда и как-нибудь пристроиться удобным для них образом, ведь это последний поезд на этой линии… потом взорвут рельсы, из стратегических соображений… все вокруг только об этом и толкуют… вы должны знать… в сплетнях не все ложь, есть в них и грозная правда… мы же, если даже и несправедлива версия об упразднении линии «Ганновер – Гамбург», если это только предположение, мы не должны рисковать… садимся!.. С большим трудом, но разместились!.. Огромная катушка кабеля с одной стороны и, полагаю, динамо-машина с другой… плотно зажаты, но, в общем-то, терпимо… устроились все – Лили, Бебер в сумке, Фелипе и я… и нет ничего у нас, чтобы согреться, больше нечем прикрыться, все погибло в той заварухе и под обвалом… или почти все… заплечные мешки и куртки под грудами кирпичей… полагаю, я не совсем уверен… я не утверждаю, что мы полностью раздеты, нет!.. Но мы беззащитны от дождя и ветра… и наступающего голода… и мы ничего не ели после той потасовки… ничего больше не осталось, ни соков, ни хлеба… у людей в других вагонах тоже ничего нет, я вижу, как они карабкались по обозным повозкам, устроились вроде нас – между горами оборудования, плотно утрамбованы, тоже сбиваются в кучу, чтобы согреться, но только их больше… по десять-пятнадцать человек, мужчины и женщины, между стальными мотками колючей проволоки, стальными балками и прожекторами… прожектора повсюду… и это все для Гамбурга?… Мне даже видны в хвосте поезда обломки вагонов… четвертушки… половинки… вообще разбитые вдрызг… мы их тоже тащим… и прожектора… я догадываюсь… в ремонт!.. Так и есть!.. Я обещаю Лили: «Повеселимся!.. Веришь?…» Она не совсем в этом уверена… спрашивает: «У тебя веселое настроение?» И действительно, это правда, я нахожусь в очень игривом настроении… однако, сильно болит голова… и кровоточат нос и рот… не слишком обильно, но капля по капле… и по спине стекает кровь, и между ног… не хочу ничего говорить, но там, на этой улице, при столкновении я получил удар между мозжечком и, я сказал бы, сосцевидным отростком… ощущаю сгусток внутри черепа, как влажный теплый шарик, слипшиеся волосы и непонятно что… но поскольку я держусь на ногах… и мы пристроились… в очередной раз… хотя и затиснуты между бухтой проволоки и динамо-машиной… то с нашей этажерки не упадешь! Тонкое коварство… платформа – сущий хлам… специально, чтобы простудиться!.. На дворе стоит сентябрь… если мы свалимся с этой этажерки, никто нас не подберет… я хочу сказать, между рельсами… если рельсы еще останутся!.. Во всей этой спешке кажется, что линия перестанет существовать уже через несколько километров! Хи-хи!.. Я обращаю внимание Лили, как это смешно… она не находит… она, которая никогда не сердится, сейчас, я это вижу, начинает временами заводиться… с момента катастрофы с кирпичами, полагаю… я же – совершенно наоборот!.. Когда рухнули кирпичи, за исключением того, что болит голова, мне все время хочется смеяться!.. И над этой платформой, на которой мы торчим… и над утренней свежестью… свежестью?… Я очень скромно выразился… просто холодно… но не могу же я жаловаться!.. «Лили, у меня жар!.. А у тебя?… А у вас, Фелипе?» Не знаю, у кого жар, но на одного из нас напала трясучка… что касается меня, то недостает только лихорадки в этих условиях… позже… чуть позже… я изучу глубже… клинический аспект… но… но… эта платформа движется!.. Да!.. Я же говорил… мы тронулись… даже и не заметили как… благополучно снялись с якоря!.. Покатили!.. Ах, какой очаровательный пейзаж!.. Правда, немного туманный… я сказал бы: поэтический… другие волочились за нами, другие платформы, должно быть, трясло так же, как и нашу… я замечаю людей то там… то здесь… между кожухами и прожекторами, они съежились, как и мы, выглядят отнюдь не презентабельно… одеты, правда, лучше, чем мы… наконец, я думаю… нет, я уверен, что кто-то еще спрятался под брезентом, там не только проволока… в брезентовой палатке прячутся люди!.. «Зайцы», безбилетники, уж не знаю кто… лица, которые боятся быть замеченными… мы болтаемся на этих платформах вместе с кучей невидимок… сосуществование, как теперь говорят… итак, вперед, сосуществующие!.. Но самое главное, мы катимся по рельсам!.. Даже с этими притворщиками мы прибудем в Гамбург, по крайней мере, если поезд не взлетит на воздух!.. Люди не замечают, что на самом деле важно, умеющий видеть вокруг соглашается, что все – лишь маскарад, говорильня, театр!.. То, что происходит в недрах вашей простаты, – интересно… но вот одна из миллиона желез решает, что с нее уже хватит, что она больше не подчиняется приказам, что она будет действовать на свой страх и риск, будет очаровательно светской: «Ах, маркиз, ах, милый друг!» Она будет размножаться делением – и точка! Быстро, ради себя самой! А вас – в яму! Хоп! Вы и не увидите никогда эту анархистку-железу, грязную и канцерозную!.. Вы даже не узнаете, что она существовала!.. Если я размножаюсь делением, я теряю вас из виду?… Горько!.. Молочу вздор?… Я вас предупредил, и баста!.. Моя голова!.. Моя голова тоже выделывает фокусы… о, чтобы я отказался… и привел вас на нашу платформу… в этот огромный вертеп, где люди прилипли к динамо-машинам… ну вот! Жаловаться не следует, ибо мы движемся вперед… под этим брезентом, я уверен, полным-полно народу… я настаиваю! Поживем, увидим!.. Генрих IV? Романов?… Людовик XV?… Их убили, и очень хорошо, их убийцы у каждой двери?… На всех уличных перекрестках?… Все эти вещи, как вы знаете, касаются Мойр, а вовсе не нас!.. Резюмируем: этот удар кирпичом не способствовал хорошему самочувствию… конечно! Но вовсе не привел меня в уныние… ничуть!.. Я сказал бы даже, наоборот!.. Разбудил во мне некоторую веселость!.. Немного специфическую… так что скромные хижины кажутся мне вполне артистократичными… я сказал бы, что они образуют художественные картины, они кренятся и коробятся… особенно дымовые трубы… это особое видение, это стиль… о, моя голова, несомненно, все дело в ней!.. Кирпич… я спрашиваю у Лили… нет!.. Она не видит в этом ничего смешного… больше не буду говорить с ней о моей ране!.. Что касается дыма, то его хватает, привычное облачко сажи, мы находимся недалеко от локомотива… но ничего похожего на наши туннельные гонки! Предгорье Гарца!.. А здесь равнина… луга… и я говорю вам: все будет хорошо!.. Правда, слышен гул нескольких эскадрилий, пролетающих достаточно высоко… но никто не летит к нам, к нашей веренице платформ… полагаю, мы не заслуживаем даже бомбы… с нами часто случалось так, что в итоге мы не удостаивались даже бомбы… и все-таки, я нарвался на неприятность, меня настиг удар, но только рикошетом… кирпич!.. По уверению Фелипе… вещь неоспоримая, рот был полон крови, свежей крови, не спекшейся, откуда она взялась?… Чуть-чуть… из уха?… Я думал об этом, и снова думаю… а этот приступ веселости?… Внезапный… так мало причин для веселья вокруг… разве только то, что мы движемся к Гамбургу… все выше… еще выше… может быть, там найдется какой-то повод, посмеяться?… Вы – воплощение идеи, вполне определенной, вам больше незачем жаловаться, другие думают за вас, думают обо всем, истощают свои силы в бесчисленных авантюрах, и как же это ужасно, что они, рабы, автомобилисты, крючкотворы, алкоголики, бисексуалы, обжоры, ассенизаторы, необузданы в своей бешеной активности!.. Я и сам был среди них, причем настолько ловким, что, невзирая на вытянутый мною лотерейный билет, на события, прожегшие меня до самой сердцевины, еще и теперь, спустя двадцать лет, задаюсь вопросом: и как я смог это выдержать?…

Ладно!.. Вы достаточно меня слушали! Вам хотелось бы, чтобы я закруглился… конечно, я вас понимаю!.. Мои истории о кирпичах и об ушах вам осточертели… я сокращаюсь!.. Этот поезд из платформ продвигался вперед… без инцидентов… насыпь надо бы отремонтировать… полз кое-как… с грехом пополам… возможно… однако было слишком холодно, чтобы заснуть… единственное неудобство этих платформ!.. Оставалось только глазеть на пейзаж… вот так… и час… и два… все время одно и то же… фермы под соломой, луга… и обильный туман…

Должен сказать, сознаться вам, что моя сорочка прилипла к спине… я убежден… все еще сочится кровь?… И в брюках… тоже мокровато… но холодно или нет, все-таки заснул… доказательством того, что я спал, явилась картина, которую я не предполагал увидеть перед своими глазами, когда снова их раскрыл… наш поезд остановился, и перед нами высилось нечто вроде горы металлического лома… среди поля, высотой, наверное, в сотню метров… а на верхушке горы – перевернутый локомотив… и не маленький, доложу вам, на двенадцати колесах!.. Вверх торчали все двенадцать колес!.. Я их считаю и пересчитываю… должно быть, был взрыв и, наверное, извержение вулкана, который вознес его на самую вершину, словно порывом ветра!..

Не очень уверенный в собственной голове, в собственных впечатлениях, поскольку все мне казалось смешным и комичным, я спрашиваю у Лили… у Фелипе… да! Все точно!.. Они тоже видят… этот локомотив пузом кверху!.. Да! Это могло бы случиться и с нами, вполне очевидно… и не раз, сотни раз!.. С нами, при нашем способе перемещаться зигзагами по Германии… и все-таки этот локомотив там, на огромной куче, так высоко?… Да еще опрокинутый? Как святой Апостол Фома Неверующий: «Я верю только в то, что я вижу»!.. «Смотри, Фома! Прикоснись к нему!..» Поскольку поезд, все эти платформы остановились, можно было рискнуть и пойти убедиться… имею в виду этот феномен, железную гору и локомотив на ее гребне… я предлагаю Лили и Фелипе… для этого требуется не слишком много смелости, есть и другие, спустившиеся, вроде нас, с платформ, чтобы пойти поглазеть и лично убедиться… разноязычные семьи… тоже в лохмотьях, но все-таки более прикрытые, чем мы… ветошь, но более плотная… мы – рикошет взрыва, который пережили… который, можно сказать, выворотил почти все… но есть все же какая-то тайна в этом локомотиве, заброшенном на железную гору… как это могло произойти?… Извержение среди полей? Бомбы было бы недостаточно, чтобы перевернуть и забросить на такую высоту подобное чудище!.. На высоту прибрежных отвесных скал, так сказать… все они живейшим образом обсуждали это… должен заметить, вполголоса… скорее шепотом… обрывки слов… на испорченном немецком… должно быть, они прибыли из диковинных краев… согласия между нами не было… выдвигались предположения: склад боеприпасов… а другое, более правдоподобное, что это результат применения секретного оружия… бумерангом… выпущенного из Пенемюнде… неподалеку отсюда находится Пенемюнде… объяснение более подходящее… в принципе, это предназначалось для Лондона… должен признаться, я не видел причины, почему бы снова не повторить запуск… и не отправить всех нас на гребень горы… пока что нас разглядывают… у нас такой оборванный вид, хуже некуда… они, наверное, посчитали, что мы выглядим вовсе неприлично… так не должно быть!.. И вот они соображают: ведь на платформах брезент!.. И – хоп! Они карабкаются, возвращаются! Режут, кроят!.. Там, внутри! Для нас!.. Смельчаки!.. Большие полосы зеленого полотна… коричневого… чтобы мы смогли облачиться… что-то вроде пеплума… и вдобавок – веревки вместо пояса… чего только не было на этих платформах!.. Между прожекторами и рулонами кабеля множество спавших людей… и малышей… итак, мы кроим себе пеплумы из обрезков чехлов… вот мы уже выглядим вполне прилично!.. Но ткань изрядно промокшая… на дворе осень… и тепло вернется не завтра!.. Я вам сказал, что это все? люди вокруг шепчутся… на смеси южнонемецкого и других каких-то наречий… позже… позже я их спрошу… теперь же у меня навязчивая идея – локомотив в воздухе, наверху… он вызывает у меня смех… я их спрашиваю об этом… одного… другую… они также расспрашивают друг друга… они спустились с платформ именно для того, чтобы узнать – как же так?… Меня начинает бить лихорадка нетерпения… и потом, вы же знаете, у меня все время болит ухо… и я, который совсем не пью, испытываю состояние опьянения… качаюсь даже со своими тростями… скорее, с палками… о, я не единственный! Симптом из самых обычных… и теперь, двадцать лет спустя, у меня иногда бывает то чувство опьянения… но теперь я в солидном возрасте, ветер свистит в парусах… мужчина должен пошатываться перед кончиной, пьяный от жизни, это так забавно, все это!.. Я вас развлекаю… но там внезапно я ощутил, что не понимаю этих людей…

– Нет ли среди вас французов?… Keine Franzosen?

Я говорю громко, черт подери!.. Хватит шептаться!..

– Ja!.. Ja!.. Eine Dame!

Все же кто-то осмелился ответить! Где может быть эта дама?

Они пошли за ней… она тоже на платформе? Под брезентом?… Отсутствуют довольно долго… а, вот и она!.. Но дама вовсе не в лохмотьях… одета почти кокетливо, я бы сказал… как ей это удается? Мы выглядим убого, как четверо клошаров… в этакой головоломной хламиде из кусков брезента… ужасно!.. Но откуда явилась эта барышня?… Лучше спросим ее саму…

– Имею честь, мадемуазель!

Я почему-то уверен, что она мадемуазель…

– Позвольте представить вам мою жену и нашего друга… Фелипе!.. Себя самого, мое почтение… Луи Детуш… доктор медицины…

– Как приятно, доктор!.. Мадам, я хочу вас поцеловать!.. Разрешите мне, мадам!..

– Конечно!.. Конечно!..

Имя этой барышни… Одиль Помаре… она выглядит гораздо лучше нас, имею в виду женское облачение, платье, жакет, маленькая меховая шапочка, ожерелье, но внешний вид ее намного хуже… очень истощена, я бы сказал… слабый румянец на скулах… худая, лихорадочно возбужденная… изнуренная… я не делаю выводов, но вид у нее тяжелобольной женщины… не нужно и спрашивать, она кашляет, без сомнения, для меня, хочет продемонстрировать мне свой носовой платок…

– Да… да… и часто?

– Уже с месяц, часто… но еще во Франции…

Откуда же она родом, задаю немедленный вопрос… из Бреслау!.. Да ну!.. Наш Фаустус, берлинский специалист по редким растениям, что живет этажом выше, тоже из Бреслау!.. Heil! Heil! Адвокат Преториус жил в Бреслау! Она его немного знала… но, может быть, это другой? Кардинал Ретц заявлял, что мы совершаем столько же глупостей из неверия, сколько из веры… эх, у него была крепкая вера! Могучая!.. Но когда вы всего-навсего маленькое ничтожество, что вам за дело до веры! К черту!.. Архиневерие! Да! Словом, я слушаю… что же делала в Бреслау эта харкающая кровью мадемуазель? Преподавательница в университете!.. О! О!.. И в каком звании?… Доктор, специалист по немецкому языку!.. И выпускница Сорбонны!.. Какие же все это пустяки, мелькает у меня в голове. А вон тот локомотив наверху, она его видит?… Пусть ответит! Черт побери!.. Немедленно!

Ах, я не шучу!

Да, она заметила!.. Не находит ли она это странным?… Нет!.. А я нахожу абсурдной эту малышку!.. Преподавательница из Бреслау? Бредни!.. Россказни!.. Меня душит неудержимый смех!.. Я имею право!.. Все глядят на меня… ну и что же?…

– Это кирпич!.. Кирпич!

Пусть знают!.. Да! Да!.. Фелипе подтверждает… надо же, чтобы они хоть немного понимали, что я нахожусь в состоянии истерии… кирпич! А они были там, болваны? Где они были?… Но, прежде всего, откуда они явились? Из Бреслау или из прочих мест!.. Они, по крайней мере, в лохмотьях!.. Но эта туберкулезная Одиль?… Слегка помятая, я имею в виду ее платье и сиреневый шарф?… Ее семья в Оранже… она училась в Эксе… возможно!.. Диссертацию защищала в Париже… не слишком уверен… но несомненно, что эта Одиль серьезно больна… я попусту муссирую эти туманные идеи о висящем в воздухе локомотиве… перевернутом вверх дном… эта Одиль Помаре, доктор наук она или нет, прохаживается передо мной…

– Мадемуазель, если позволите, я измеряю вам температуру!

– Где, доктор?

– Под мышкой, мадемуазель! Лили, термометр!..

Лили устояла и против толпы преследователей и под лавиной кирпичей, я видел, и мне было очень страшно, как она, почти раздетая, так сказать, спасала мой мешочек… не пустяк!.. Мой последний запас… ампулы, бинты, шприц… камфарное масло, морфий… да еще маленький флакончик цианида… и термометр!..

– Ну, поглядим!

38° 5!.. Вот так температура!.. Что я скажу ей?… Посмотрим…

– Оддорт!.. Мы должны были следовать в Оддорт… наш поезд… вы знаете?

Одиль не интересует, что думаю я… она хочет, чтобы я рассказал ей об Оддорте!.. Сейчас же!