70 дней борьбы за жизнь

К вечеру ветер переменил направление и посвежел. Замечаем, что в полыньях начинают выставать тюлени более крупные, чем раньше, но убить не удалось ни одного: слишком они осторожны. Постоянно летают нырки и белые чайки. Сегодня уничтожили четвертый каяк и самую ломаную нарту. Пойдем дальше на три «подводы». Маловато у нас остается сухарей, маловато.

Суббота, 7июня. Стоим на старом месте. Это у нас вроде нансеновского «лагеря ожидания». Только вопрос, дождемся ли мы чего-нибудь, а если дождемся, то чего?

Сегодня убили в полынье тюленя, самого большого из всех убитых нами. Весил он не менее 60–80 килограммов. Похлебка из него вышла чудесная.

Стаи нырков становятся все многочисленнее; сегодня вечером я видел стайку в 15 штук, пролетевшую на север. Всех этих птиц я называю «нырками» только потому, что они, как нырки, издали похожи на уток, но на самом деле это не утки. В то же время и не нырки. Они черного цвета, шейки их короче утиных и клюв не утиный, а острый, как у ворон. Грудь и брюшко — белые. Одни из них величиною с утку, а другие много меньше, но по виду совершенно похожи на больших; только клюв у них короче и не так похож на вороний. Большие, если ранены, даже кричат как-то по-вороньи. Маленькие, когда сидят стайкой, очень мило щебечут. Это — очень подвижные существа. Чайки попадаются трех пород, преимущественно белые, очень скандальные, шумные существа, не дающие нам спать ни днем, ни ночью».

Земля

Нансен раскинул свой лагерь ожидания, почти отчаявшись найти землю. И лагерь наших путешественников был скорее лагерем отчаяния. Было уже 8 июня, но признаков земли на горизонте никто не видел. 9 июня Альбанову удалось взять высоту солнца: широта оказалась равной 80°52′, и долгота 40°20′. Еще немного и будет достигнута широта южной оконечности Земли Франца-Иосифа.

Вечером этого дня Альбанов забрался на высокий ропак, чтобы посмотреть на горизонт и, как всегда, убедиться с отчаянием, что земли нет. В этот раз, кроме обычных «островов», которые он много раз видел кругом и которые в конце концов оказывались или торосами или облаками, заметил на юго-востоке нечто новое. В волнении Альбанов присел на льдину и поспешно дрожащими руками начал протирать и бинокль, да и глаза. Что-то новое! Это была резкая серебристо-матовая полоска, немного выпуклая вверх, идущая от самого горизонта и постепенно теряющаяся влево. Самый «носок» ее, прилегающий к горизонту, особенно ясно и правильно выделялся на фоне неба. Нет, это не облако! Эти правильные очертания и цвет точно такси же, какой бывает у луны днем, — не походили на облако.

Светло-матовая правильная полоска больше всего напоминала аккуратный нежно-белый мазок тонкой кистью по голубому фону. Нечто похожее Альбанов видел четыре дня назад почти в том же направлении, но не столь ясно. Неужели же желанная земля наконец! Ночью Альбанов раз пять выходил посмотреть в бинокль и каждый раз находил этот кусочек луны на своем месте. Иногда он был виден яснее, иногда слабее, но главнейшие признаки, т. е. форма и цвет оставались теми же. Несомненно — это земля.

Утром следующего дня погода была на редкость хороша. Земля была видна еще яснее. Теперь Альбанов припомнил, что и Нансен описывал виденную им издали землю, — восточную часть земли Франца-Иосифа — в виде матового щита, лежащего выпуклостью вверх. Но ведь эта земля казалась именно таким же матовым щитом, лежавшим выпуклостью вверх. Видна была только одна правая половина его; но это зависело от направления, с которого замечена была земля, и от освещения.

Как не похожа казалась эта земля на то, что все ожидали увидеть, рассматривая горизонт почти два месяца.

Эта земля казалась сказочной, фантастической, далекой от действительности. И ее странный, ненатуральный, лунный цвет, правильная, как по лекалу, очерченная форма, совершенно не давали понятия о расстоянии, отделявшем путников от этой земли.

Утром при очень хорошей погоде, кроме замеченной накануне земли, которая, по-видимому, была не очень высока, левее на восток виднелось еще несколько отдельных вершин. Эти были гораздо дальше, но и много выше первой земли. То уже были не ледники, а высокие гористые острова синевато-темного цвета. Вершины их временами закрывались туманом, очертания были неопределенны, и должно быть, благодаря струящемуся влажному воздуху казалось, что эти вершины колеблются. Но в общем они не меняли своей формы. До этих гористых островов было, по-видимому, очень далеко, они виднелись только благодаря хорошей погоде и своей высоте.

Трудно, почти невозможно было сказать, сколько миль могло быть до земли.

До дальних гористых островов казалось что-нибудь около пятидесяти или шестидесяти миль. Но расстояния до ближайшего острова Альбанов не мог определить. Ветер дул южный. Должно быть из-за этого движение льда на юг приостановилось. Медлить было нечего. В четвертом часу дня пообедав, стали укладываться, чтобы сразу же идти к земле.

Шли до девяти часов и прошли километра три — четыре На общем совете решено было не ставить палатки до самого острова. Выставало много тюленей, летали нырки к острову и от него. Видели несколько медвежьих следов. Все это очень подбадривало, подгонять не приходилось; шли к земле и к земле уже видимой. Накануне удалось убить тюленя и трех нырков, которых сегодня и ели. Попробовали сделать силок для ловли надоедливых чаек, но ни одна из этих «истеричек» не попалась. На ночлег остановились под открытым небом, только положив на лед лыжи и сделав навес из парусины. Увы, ни в этот, ни в следующий день до земли не дошли. 10 июня Альбанов занес в свой дневник:

«Вечер. Сидим в палатке, хотя до острова не только не дошли, но, по всей вероятности, даже стали дальше, чем были вчера. «Благими намерениями дорога в ад вымощена»… Погода туманная, по временам мокрый снег, иногда переходящий в дождь. С восьми утра до трех часов дня прошли не более двух — трех километров Снег мокрый и липкий — «не дорога, а клей», говорят мои спутники. Про переправы и вспоминать неприятно, — ни пешком, ни вплавь! Промокли и решили ставить палатку. Убили тюленя, от которого собрали две миски крови, и из крови и нырков сделали очень хорошую похлебку.

Когда мы варим чай или похлебку, то закатываем и того и другого по полнешенькому ведру, а ведро у нас большое. Остатков от этих порций обыкновенно не бывает. Сегодня утром съели ведро похлебки я выпили ведро чая; в обед столько же. И сейчас, за ужином, съев — больше чем по 400 граммов мяса, с нетерпением дожидаемся, когда вскипит еще ведро чая. Аппетиты у нас не волчьи, а много больше, это что-то ненормальное, болезненное.

Несмотря на то, что пищей мы теперь не обижены, вчера была обнаружена пропажа трех килограммов сухарей. Подобные пропажи, но в меньших размерах, я замечал и раньше. Надо ли говорить, как они меня огорчают, даже раздражают! Объявил, что за пропажу будут отвечать все, так как я буду принужден уменьшить порции. Но если я кого-нибудь поймаю на месте, преступления, то собственноручно застрелю негодяя, решившего воровать у своих товарищей, находящихся в тяжелом положении.

О, как страстно хочу я попасть на этот остров! На нем окончится наш двухгодичный дрейф со льдом, вместе с тем окончится и наша постоянная зависимость от ветров, течений и полыней. Мы уже сами будем располагать своим движением вперед. На острове мы собираемся устроить хорошую «баню». Шутка ли сказать, что за два месяца пребывания на льду ни разу не мылись, и, конечно, имеем ужасный вид. Один раз, беря высоту солнца, я в большом зеркале секстана увидел свою физиономию — прямо испугался! Какая-то черная, блестящая, как шагрень, пленка лупилась на моем лице и отставала целыми пластами. Таковы мы были все. Когда же стали сдирать эту пленку, отстававшую только местами, то стали походить на татуированных. Про единственную пару белья, которая была у каждого, про брюки, теплые вязаные рубашки и пиджаки и говорить нечего. Вся наша одежда кишела насекомыми…

После обеда пошли на разведку. Картина представилась сравнительно благоприятная. За четырьмя полыньями, через которые предстоит завтра переправиться, дорога пойдет лучше. Совершенно особенный лед: ропаки на нем черные, грязные, с приставшими кусками водорослей, песку и даже камней. Снег уже сильно разъеден и стаял. Видели много совершенно свежих медвежьих следов.

11 июня. Сегодня удалось сделать хороший переход, шесть километров. Стоим теперь на льдине, окруженной полыньями и мелкобитым льдом. Горизонт очистился, и можно видеть наш остров-глетчер. Расстояние до него, как и раньше, я определить не могу: необычайная., странная форма и обманчивый цвет положительно не дают понятия о расстояний.

Следующий день принес одни неприятности.

Во-первых, у семи человек, в том числе и у Альбанова, разболелись глаза. Во-вторых, за день ушли не больше двух километров. Все время — переправы через полыньи, забитые мелким льдом и «шугой». Приходилось каяки вместе с нартами и грузом спихивать в эту кашу, самим садиться верхом на груз и, расталкивая лед веслом, перебираться через полынью. Во врем одной из переправ случилось несчастье — Луняев со Смиренниковым утопили одну из двух имевшихся винтовок «Ремингтон». Это разгильдяйство и нерасторопность страшно возмутили Альбанова: это было второе ружье, утопленное во время пути. Осталась только одна такая же винтовка, для которой имелось много патронов. Маленькую магазинку считать нечего, так как для нее осталось не более 80 патронов.

В этот день стояла ясная солнечная погода, при слабом северном ветре. Пробовали определиться, но из этого ничего не вышло: вместо солнца Альбанов видел больными глазами какое-то расплывающееся, пятно, а горизонта и совсем не видел.

«Ох, эти глаза! Они заставляют меня бездеятельно сидеть в то время, когда нужно итти и итти вперед. Остров, по словам наиболее зорких, сегодня виден очень хорошо. Когда мы переправились через полынью — мимо нас пролетели две гаги. Летели они от острова. Вообще все птицы летят по этому направлению, и это дает мне основание надеяться, что и видимый нами остров не так уж мертв и пустынен, как он кажется издали. Запас тюленьего мяса подошел к концу, сегодня на обед было выдано свареное раньше медвежье мясо, а на ужин варили похлебку из сушеного медвежьего мяса. Сахар вышел весь уже несколько дней назад. Теперь мы пьем чай со ржаными сухарями и находим, что если и дальше будет так продолжаться, то было бы недурно. Но, увы, запасы чая и сухарей быстро уменьшаются. Чая осталось только на несколько дней. Итти приходится теперь так: с высокого тороса сначала намечаешь путь, выбирая, места, где возможно перейти или переплыть, и стараешься выбирать льдины по возможности большие. Часто приходится, перебросив на другую сторону канала длинную лямку, самим переходить по зыбкому льду на лыжах и, перейдя канал, перетягивать через него каяки на лямках. При этом каяки кренятся, застревают в каше, и большого труда стоит их вытянуть на лед. Люди поминутно проваливаются, но, вылив из сапог воду, сейчас же принимаются за прерванное дело А остров почти так же далек, как и раньше».

13 июня прошли восемь километров. На этот раз попадались большие льдины, покрытые глубоким снегом. Под снегом было много воды, по-прежнему морской. Провизия ужасающе убывала. Вечером пришлось высыпать в ведро последнюю заварку чая. Утром завтракали только остатком чая с сухарями, обед состоял из сухарей и теплой воды, разбавленной консервированным молоком; к ужину удалось убить трех нырков; из них сварили похлебку, прибавив в ведро немного сухого бульона.

К вечеру «зрячие» увидели остров, так как горизонт немного прояснился. На этот раз он был опять на северо-востоке. Лед, по-видимому, носило взад и вперед около острова приливом и отливом. В этом заключалась причина такой массы мелкобитого льда в полыньях. Можно было думать, что этой каши ближе к острову будет еще больше.

Измена

Дни шли за днями, а остров все еще далек. 15 июня была мглистая холодная погода. Снялись в 9 часов утра и шли до 12 дня, пройдя километра четыре. Матрос Контрад, шедший у передней нарты, выйдя на тонкий лед, внезапно провалился в лунку, сделанную тюленем и засыпанную снегом. При этом он запутался в лямке, и его прикрыло нартой. Все бросились на помощь, обрезали лямку, оттащили нарту и выволокли Контрада, промокшего до нитки и хлебнувшего даже воды. Пришлось ставить палатку и отогревать утопленника.

Сухарей оставалось только 50 килограммов. Охота в последнее время была неудачна. На обед пришлось дать одни сухари с горячей водой, в которой развели последнюю баночку консервированного молока. На общем совете постановили итти на разведку как можно дальше, и, если результат окажется неблагоприятным, то бросив палатку и все, что только возможно, и почти с пустыми руками итти быстрее. Жаль было бросать имущество: быть может предстоит зимовка на этих островах. Без него будет трудно. Пошли на разведку. В этот решающий момент судьба улыбнулась путешественникам: в километре от стоянки удалось убить двух тюленей. Все повеселели и решили подождать бросать имущество. Не судьба, — говорили они.

За день 15 июня прошли не более двух километров. В той же полынье, где накануне убили двух тюленей, утром убили еще двух. Переправились через полынью и решили остановиться вследствие густого тумана Пока ставили палатку и разводили огонь, Луняеву удалось убить еще. пять тюленей. Насколько удалось рассмотреть, место стоянки находилось на небольшой льдине, окруженной со всех сторон мелкобитым льдом. Нигде не видно было дороги. Пришлось ждать, благо тюленей было много. «Может быть, ветер переменится и подожмет нас ближе к острову или хотя сожмет эту отвратительную кашу из мелкого льда — заносил в дневник Альбанов: «Что делать? Что предпринять? Дождаться ли улучшения дороги или случайной попутной полыньи, или же, побросав все, на лыжах с котомками на плечах пойти к острову? Но без каяков остаться невозможно! Нам могут попасться пространства свободной воды, через которые невозможно будет перебраться иначе как в каяках. Пробовали сложить все имущество в один каяк и тянуть его ввосьмером, но перегруженная нарта завязла в снегу, не говоря уже о том, что нарта такого груза не выдержит больше одного дня. А без нарты пришлось бы бросить и каяк. Этот опыт окончательно укрепил меня в решении — из оставшихся каяков не бросать ни одного. Лучше будем итти медленно, но без риска очутиться на льдине, окруженной со всех сторон водой, не имея возможности переплыть на остров. Не надо отчаиваться. Понемногу, но настойчиво, мы должны когда-нибудь подойти к острову и подойти со всем оставшимся необходимым имуществом. Нет, что бы мне ни напевали «лыжники», а каяков я не брошу, или, по крайней мере, своего каяка не брошу. А если кто думает иначе, то я насильно к себе и к каякам никого не привязал. Так и объявил своим спутникам.

В шесть часов вечера пошли дальше. За два с половиной часа прошли километров пять. Остановились на небольшой, старой льдине, на которой нашли первый раз в этом году пресную воду. Только что успели поставить палатку, — как прибежавший Конрад сообщил, что за ропаками лежит большой морж. Морж лежал у самой полыньи, но, как мы осторожно ни подкрадывались, он ушел в воду до выстрела.

Вторник, 17 июня. Замечательный день. На меня сегодня, как «на бедного Макара», свалилась такая «шишка», от которой долго, кажется, не приду в себя. Вчера с вечера два человека — фамилий их называть не буду — вызвались отправиться утром на поиски дороги и попросили позволения взять с собой сухарей. Это у нас было принято делать из предосторожности. Утром я проснулся в половине четвертого и разбудил разведчиков, после чего опять уснул. Проснувшись к завтраку, я узнал, что разведчиков еще нет. В 12 часов дня я уже начал беспокоиться, и мы решили пойти по их следам на поиски. Когда мы стали собираться, то обнаружили очень неприятный сюрприз: оказалось, что разведчики взяли с собой пару лучших сапог Луняева, почти все теплые вещи, принадлежавшие Максимову, мешок сухарей весом в 10 килограммов, двухстволку и все дробовые патроны. Я бросился к своему каяку и увидел, что взяты еще дюжина коробок спичек, бинокль, единственный имевшийся у нас (очень полезный, так как при нем был маленький компасик), и запаянная жестяная банка с почтой и документами. На забыли «разведчики» прихватить и единственные наши часы, принадлежавшие Смиренникову. Взяли они и мои хорошие лыжи, оставив взамен ломаные.

Не могу описать нашего негодования при этом открытии. Все порывались сейчас же бежать на лыжах в погоню за ворами, и, если бы их удалось настигнуть, то безусловно они были бы убиты. Но я остановил пылких товарищей по несчастью, потому что погоня была бы бесполезна. За восемь часов беглецы, вероятно, ушли далеко, догнать их невозможно, не говоря уже о том, что тогда мы потеряли бы и оставшееся имущество, так как лед все время переставляется, и дороги обратно к каякам между торосами нам не найти. Теперь волей-неволей приходилось бросить палатку и нарту с каяком. Без палатки обойтись не трудно, но с двумя каяками на восемь человек будет уже труднее. Самое большее в каяках могли поместиться семь человек и то — если связать оба каяка вместе и не брать на них нарт. Бросили мы каяк, написав на нем предварительно «Св. Анна», бросили нарту, палатку, еще кое-что и отправились в путь. Когда мы отошли километра три, у нас одновременно сломались две нарты, причем у одной поломка оказалась очень серьезной. Пришлось четверым вернуться обратно за брошенной нартой. Напившись чаю, заварку которого мы нашли, перебирая патроны, мы починили сломавшуюся нарту и в десять часов отправились дальше. Полнейший штиль и туман».

Шли до трех часов утра и прошли еще километров пять. Дорога сносна; начинали попадаться полянки, на которых снег почти стаял. Преимущественно — это молодой лед. Закинув магазинку за спину, Альбанов уходил далеко вперед и в поисках дороги забирался на высокие торосы. Когда путь был обеспечен километра на два — на три, он возвращался к каякам и помогал на переправах. Вместо выброшенной палатки, для ночлега пришлось пользоваться парусами от каяков, делая из них с помощью лыж и весел нечто вроде навеса, а каяки ставили в виде закрытия от ветра. Утром 18 июня все проснулись поздно, около девяти часов. Погода была хорошая, и солнце ярко светило. Остров-ледник был хорошо виден на юго-юго-востоке. Вид его, неестественный, серебристо-матовый и голубоватый, по-прежнему смущает всех. Правее виднелась какая-то светло-коричневая полоска — или низкий мысочек — отмель или отдельный низменный островок.

Дорога сносна. В этот день удалось убить еще одного тюленя, за обедом ели два блюда: суп и котлеты. Пошли дальше около часа дня и шли до шести часов, пройдя километров пять. Вследствие густого тумана и дождя пришлось остановиться. Делать кровлю с тремя защищающими от ветра стенами теперь наловчились очень скоро; отсутствие палатки было неощутительно. С палаткой даже больше возни, да и тяжела она. К тому же погода стояла достаточно теплая. На снег теперь приходилось класть ряды лыж, на которые постилались куски брезента, служившего раньше «полками», защищающими каяки. Получалось очень недурное помещение с «массой воздуха и света», по выражению Альбанова. Когда в полдень он брал высоту солнца, то в предметную трубу секстана, заменяющую теперь бинокль, видел что-то очень похожее на две человеческие фигуры километрах в восьми. «Я не особенно стараюсь догнать беглецов. Если бы мы их догнали, то было бы два выбора: или покончить с ними судом «Линча», или простить преступников. Я склонен думать, что мои спутники настояли бы на первом. Простив же их, мы брали бы на себя большую обузу, так как нарта и некоторое нужное имущество уже брошено. Непонятно и бессмысленно мне кажется это бегство. Ведь я никого силой не держал, и желающие могли уйти не воровски, а поделив честно остатки нашего снаряжения. Но беглецы предпочли обокрасть нас, унести с собой наши частные вещи и нелепейшим образом забрать все документы и почту. Взяв с собой двухстволку и все дробовые патроны, они пульных патронов взяли только десять штук. Едва ли это достаточно, принимая во внимание возможность частых встреч с медведями. Но любопытно, куда они пойдут? Ни тот, ни другой не знают, где мы находимся, где мыс Флора и где Шпицберген».

18 июня предполагалось выйти из лагеря с вечера, но до двух часов ночи погода была очень туманная и дождливая. Вышли только в три часа и до семи часов утра успели сделать пять километров; В два часа дня снова тронулись в путь. Всюду по пути молодой лед с неглубоким снегом и невысокими редкими торосами. Итти было тепло. Альбанову на разведке приходилось раза по два возвращаться назад, прокладывая лыжами прямые пути к намеченной цели. Но его спутники заметно утомлялись. Такие сравнительно большие переходы им были трудны. Не раз он замечал, как спутники, думая, что, уйдя за торосы, Альбанов не видит их, останавливались, ложились у каяков и грелись на солнце с самым беззаботным видом. При виде больших полей они успокоились, полагая, что такая дорога вероятно будет до самого острова. Когда Альбанов убеждал их двигаться быстрее, они успокаивали его, говоря, что «торопиться некуда, успеем». Эта беззаботность угнетала вождя маленькой партии. Нужна была его настойчивость, чтоб двигаться быстрее, не упустить времени.

22 июня он отмечает: «Еще недавно спутники мои «скулили» и падали духом, уговаривая бросить нарты и итти налегке. Они даже не хотели замечать, что мы к острову все же подвинулись порядочно. Сегодня за день в два приема мы сделали не менее десяти или двенадцати километров. Остров так приблизился, что завтра к ночи мы надеемся добраться до него. Неужели возможно такое счастье? Погода сегодня дивная. Солнце печет, идем в одних вязаных рубашках и без шапок. Подтаивает и оседает снег, слышно, как сбегает на лед вода. Свет ослепителен, а над ледником даже сияние. Почти у всех болят глаза. С охотой не везет. Мало попадается чистых полыней, да и тюленей в них нет. Но в одном месте я спугнул гревшегося на льду моржа, а в другом месте, среди большого поля, — тюленя, вылезшего в лунку. Остановились на ночь, полные надежд на завтрашний день. Что-то будет?

Среда, 25 июня. Положение отвратительное. Сейчас утро. Стоим в ста метрах от отвесного обрыва ледника. Обрыв этот совершенно; вертикальный, тянется с запада на восток, насколько видит глаз. Он ровен, прям, как бы обрезан по линейке, голубовато-чистого цветам Выше, над обрывом, видна та «лунная» выпуклая поверхность, которая так долго смущала нас своим неестественным видом. Она очень полого спускается к западу и поднимается к югу горбом. Подошли мы к этому острову с запада, против низкого мыска, как и ожидали, еще третьего дня, т. е. 23 июня. Мысок этот не был покрыт ледником, это он представлялся нам в виде коричневой полоски на горизонте. Но вот начался отлив. Лед стало разводить. К довершению несчастья подул из-за мыска юго-западный ветер, который, постепенно крепчая скоро завыл, как бешеный. Если бы здесь были большие поля льда! то беда была бы не велика; утихнет ветер, сожмется лед, только из всего. Но нас окружал мелкобитый лед. Наибольшая льдина была метров восьми в диаметре. Через несколько минут картины нельзя! было узнать. Между нами, очутившимися на двух разных льдинах я расстоянии около километра друг от друга, и островом образовалась! полынья, которая увеличивалась ежеминутно. Лед быстро и ветром и сильным отливным течением несло на северо-восток. По свободной роде заходила крупная зыбь, которая крошила лед еще мельче и обдавала нас потоками воды. Пробовали мы было соединиться с помощью каяков и переплыть, если возможно, свободную воду, но оказалось, что об этом и думать не приходится. Каяки трепало, как щепки, заливало крутой волной и грозило ежеминутно прорвать обшивку мелкими льдинами, которые носились по волнам. Скоро мысок скрылся из вида. Громадная бурная полынья теперь простиралась с запада на восток, насколько видел глаз. За полыньёй возвышался неприступный берег ледника.

Делать нечего. Завернулись мы в парусину и завалились спать. Конечно, наша восьмиметровая нетолстая льдина могла переломиться, но мы против этого не могли ничего предпринять. К счастью, этого не случилось. К вечеру ветер затих, а к одиннадцати часам ночи лед приливом опять прижало к острову вплотную, но уже милях в восьми восточнее пологого мыска, по которому только и возможно было высадиться на остров. Четыре человека с другим каяком соединились с нами. Мы очутились как в мышеловке. Вокруг — мелкий лед вперемежку с «шугой», спасительного мыска даже не видно, а впереди отвесная стена в тридцать метров высотой, на которую не забралась бы и обезьяна. Сейчас мы получили по полкружке сухарей и запили их теплой водой. Осталось у нас на восемь человек два килограмма сухарей, двести граммов сухого бульона и меньше килограмма соли Это — вся наша провизия. Тюленей мы не видим уже несколько дней, медведей тоже давненько не видели. Нырки, правда, летают, но дробовка украдена, убить же нырка влет из винтовки — дело мудреное. Хотя мы и добились желанной цели, но, пожалуй, при нашем положении я предпочел бы быть в восьми милях от этого неприступного острова, в море, у хорошей полыньи, на которой выстает много тюленей. Да, теперь, пожалуй, и я начинаю падать духом. К довершению несчастья, я уже четвертый день чувствую сердечные припадки, и меня сильно «мутит».

На земле Аленсандры

Положение казалось безвыходным. Еще один сильный ветер — и лед отойдет от земли, раскрошится, а кучка людей почти без провизии будет быстро поглощена безжалостной стихией. Однако произошла благодетельная перемена. 26 июня Альбанов радостно занес в дневник: «Прочел сейчас написанное» 25 июня и вижу, в каком отчаянном положении мы были тогда, даже не подозревая, как легок выход. Сейчас мы сидим уже на острове, под нами не лед, с которого не сходили почти два года, а земля, камни и мох. Мы сыты до отвала, и двадцать семь больших, почти как гуси, жирных гаг висят на лыжах, ожидая очереди быть сваренными. Более двухсот крупных гагачьих яиц мы уже съели за два дня, но в ямке недалеко лежит их Целая груда, а охотники пошли за новыми гагами и за свежими яйцами. Но опишу подробнее, как произошла эта новая перемена в нашем положении».

Когда казалось, что истощенным людям остается только два выхода: или итти опять на запад к низкому мыску, от которого они были отброшены, по мелкобитому, зыбкому льду, во многих местах не выдерживающему тяжести человека, ежеминутно рискуя провалиться и потонуть, или же сидеть и ожидать голодной смерти, Альбанову пришла в голову мысль — осмотреть хорошенько обрывы ледника не найдется ли в этой ледяной стене какого-нибудь места, где можно забраться на ледник? Такое местечко, действительно, нашлось, и даже не очень далеко от стоянки.

Это была трещина, шириною до двух метров, идущая во всю вышину ледника и под острым углом к направлению его. Трещина была, по-видимому, старая. В течение, может быть, нескольких лет в нее намело снега, который заполнял ее. Вместе со стенами ледника снег образовал крутой желоб. Делая топором в этом снегу ступени и забивая в него для опоры гарпун, путникам удалось, наконец, забраться на желанный остров. Кое-как по этому желобу они втащили и нарты. Постепенно, с помощью веревок вещь за вещью на тридцатиметровую высоту было поднято все имущество, не исключая каяков и нарт. Только подняли последний каяк, как льдина, служившая как бы пристанью для выгрузки, лопнула, перевернулась, и лед начало отливом отжимать от острова. Но теперь это уже было безразлично, о льдине никто уже не думал.

«Какой большой горизонт открывается отсюда, с вершины ледника, — воскликнул Альбанов. — Около острова еще видна вода, и отдельные льдины окружены каналами и полыньями, но чем дальше, тем меньше воды, теряются из вида торосы и отдельные ропаки, к уже сплошной лед тянется до горизонта. Там где-то далеко-далеко нашел себе могилу наш спутник Баев в поисках «ровнушки до самого острова», а еще дальше стоит во льдах «Св. Анна» со своими тринадцатью пассажирами»…

Сварив наверху ледника последние двести граммов бульона и съев по полкружке сухарей, отправились к мыску. Надо было торопиться, так как провизии оставалось только по полкружке сухарей на человека. Необходимо было найти что-нибудь съестное, пока люди еще не обессилели от недоедания, а найти еду можно было только там, на низком черном мысу, куда, было видно, летели птицы. Ледник же представлял собою такую же мертвую пустыню, как и луна, на которую он так походил. Луняев и Альбанов пошли вперед налегке на лыжах, взяв с собой только винтовку и патроны. Оставшимся же было приказано немедленно итти по следам и взять с собой только один каяк, погрузив в него все необходимое на первое время. Альбанов убеждал спутников не терять ни минуты времени, так как завтра уже нечего будет есть. Еще неизвестно, что ожидает всех впереди.

Поверхность ледника была идеально ровна и покрыта слоем снега в два — три сантиметра. По такому пути тащить каяк было также легко, как итти порожнем. Часто ровная поверхность ледника бывает обманчивой. Иногда в ледниках бывают широкие трещины большой глубины, занесенные сверху тонким слоем снега. Такие снежные мосты очень трудно заметить, и необходимо принимать всякие предосторожности, чтобы не провалиться в трещину. А это может сулить гибель. Поэтому Альбанов настаивал, чтобы люди шли с нартами строго по нашим следам, не сворачивая в стороны. Альбанов же с Луняевым шли друг от друга на расстоянии сорока метров, связавшись крепким линем. Для того, чтоб лучше прощупывать дорогу, они4 сняли с лыжных палок кружки.

Над ледником висел туман, не было видно даже обрыва, но когда туман рассеивался, то можно было заметить далеко-далеко на востоке синеющий вершинами очень высокий остров, по-видимому, не покрытый ледником. Трещины попадались довольно часто, но не широкие и легко проходимые. Мертвая, торжественная тишина царила. вокруг. Полнейший штиль и тепло. Ни одна птица не пролетела вовремя пути и не видно было ни одного следа. Положительно — «лунный остров».

Но вот уклон к западу стал круче и, наконец, через три с половиной часа хода впереди под горой показался черный мысок. Два товарища прибавили ходу и быстро побежали под уклон. Правая, северная часть этого мыска переходила в отмель, усеянную камнями. Вот ледник остался уже за ними, — под ногами земля. Какой-то сильный шум стоял над ней. Глаза у обоих болели, все виделось, как сквозь кисею. Путники совершенно растерялись в этой сказочной обстановке. Вместо льда — под ногами непривычная чернота. Вместо тишины ледяных полей, изредка нарушаемой криками чайки, — непрерывный оглушительный шум. Только прислушавшись, можно было понять, что этот шум производят бесчисленные птицы, которых ни Альбанов, ни Луняев не могли рассмотреть по своей слепоте.

«О, какой торжественной музыкой показался нам этот птичий шум! Это гимн жизни Отдельные голоса совершенно сливаются в могучие звуки. Трудно поверить, что так могли кричать птицы. Неужели способны были издавать такие звуки эти гаги и чайки, которых наконец-то мы стали замечать? Они сидели на бесчисленных лужах и озерках большими стаями, тучи их перелетали с места на место и терялись где-то в камнях, где не могли уже их заметить наши завешенные «кисеей» глаза. Мы переходили вброд быстрые потоки воды, радовались каждому камешку, как дети, восхищались длинными водорослями, плававшими в воде, и вдруг на одном пригорке мы увидели даже несколько маленьких желтых цветов!

В одном месте из-под самых ног неожиданно выпорхнула с гнезда и полетела гага. Мы увидели четыре яйца, величиной с гусиные. Ура! Сыты будем. Мы были так счастливы, что забыли все бедствия и лишения во время странствования по льду. Этот маленький кусочек земли, лежащий далеко-далеко за полярным кругом, на 81° широты, показался нам земным раем. Солнце светило радостно, и, казалось, даже птицы своим шумом и гамом приветствовали нас с благополучным прибытием на эту первую цветущую землю.

Идем дальше на запад. Сзади величественно поднимается гора ледника, подернутая легким туманом, но наших спутников не видно на ней. Увидев в одном месте трех гаг, Луняев выстрелил в них, но «промазал». При этом нам показалось, что в ответ на выстрел послышался человеческий крик. Мы остолбенели от удивления… Не может быть! На этом пустынном острове — и вдруг люди? Но крик повторился. Всмотревшись пристально своими больными глазами, мы увидели бегущего к нам и машущего шапкой человека. Когда он приблизился, мы узнали одного из беглецов. Плача навзрыд, он просил у нас прощения, сознаваясь, что поступили они оба необдуманно и нехорошо. Лицо его выражало такое раскаянье и испуг, что на него было жалко смотреть. Мы с Луняевым, отойдя в сторону, стали советоваться, как поступить?

Припомнились все неприятности, причиненные побегом, припомнились брошенные каяк и нарта, покража документов и одежды, вспомнил я свое обещание собственноручно расправиться с уличенным вором… но вид преступника был так жалок, так умоляюще смотрел он на нас… И в то же время так хороша была эта земля, так празднично и торжественно мы были настроены… И ради прихода на эту гостеприимную землю мы простили беглецов. Со слезами радости бросился несчастный благодарить нас за прощение. Услышав выстрел и свист пули, пролетевшей случайно мимо «логовища», беглецы подумали, что мы стреляем по ним и стали кричать. Мы пошли к этому «логовищу». Это название слишком громко для того места, где проводили время беглецы. Они поместились в ямке, сделав нечто вроде низкого заборчика из лыж, палок, парусиновых брюк и мешка от сухарей. Тут горел небольшой костер, а кругом валялись гагачьи шкурки, которые беглецы снимали с убитых гаг, не желая щипать перья. В стороне, в яме же, лежали яйца, а на лыжах висели очищенные и выпотрошенные гаги. Другой беглец встретил нас здесь. По радостным лицам он догадался, что они прощены. Смущенный и растроганный он тоже стал просить прощения.

На мысе оказалось довольно плавника, даже сухого. Сейчас же весело запылал костер; хозяева начали угощать нас яичницей с гагачьим жиром. Надо сказать, что все украденные вещи оказались в целости, кроме сухарей, которые давно были съедены. Даже большая жестяная банка с документами и почтой оказалась нераспечатанной, хотя беглецы очень нуждались в посуде для варки пищи. Яичница, хотя и без соли, оказалась превосходной. Долго после этого мы лежали' у костра и разговаривали. Рассказали нам беглецы, как в пути, когда они спали, на них сделал нападение медведь. Он переплыл полынью, у которой они лежали, и уже вылезал на лед. когда они случайно проснулись. Убили медведя из двухстволки пулей в упор. Только около пяти часов утра мы решили укладываться спать, а завтра итти, навстречу оставшимся на леднике.

Часов в 12 дня 26 июня Луняев с одним из беглецов пошел на лыжах на поиски. Поднявшись по вчерашнему следу на половину вышины ледника, Луняев увидел такую картину: стоит каяк, около которого сделан шатер из парусов и «полок», и в нем сном безмятежным почивают наши путники. Оказывается, они подошли к этому месту еще вчера, и, хотя мыс отсюда виден как на ладони, почему-то решили остановиться на отдых. Забыты были мои увещания торопиться, все отошло на задний план, все было забыто с моим уходом. Одна только забота была перед ними: как бы поскорее остановиться и завалиться спать. Остановились бы и раньше, на верху ледника, да боялись, что я могу их там не найти, а это не входило в их планы. Сегодня утром они. оказывается, проснулись в восемь часов, поделили остатки сухарей, Максимов не забыл завести хронометр, и… опять легли спать. Таким образом, они проспали за это время 19 часов.

Поевши гаг и яиц, принесенных Луняевым, «сонливцы» тронулись дальше. Только к девяти часам вечера они приплелись к месту, назначенному для лагеря. Когда я стал укорять их за лень и нежелание помогать мне в общем спасении, они пререкаясь и перебраниваясь, только старались свалить вину друг на друга.»

Утром 27 июня, около 8 часов, Альбанов послал четырех человек за оставшимся на леднике каяком, остальные же занялись устройством лагеря, охотой и собиранием яиц. Сам же Альбанов отправился на разведку к южной стороне мыса. Альбанов не мог понять, где они находятся.

Свободная от льда земля представляла собою западную оконечность какого-то очень большого острова, сплошь по-видимому, покрытого высоким, ровным глетчером. Северная часть земли была низменна, но к югу она поднималась террасами. Альбанов пошел около подножия ледника, где снег еще сохранился и лежал ровным, плотным пластом. Ширина земли в этом месте была километров десять— двенадцать. Часа через два Альбанов вышел на южный каменистый берег, возвышавшийся в этом месте над уровнем моря метров на двадцать. Снег почти со всей земли уже стаял, и только местами еще виднелись пятна его. Всюду сбегали к морю ручьи. Чудная картина открылась перед глазами человека, недавно сошедшего со льда. Когда он подошел к обрыву берега, вместо надоевшего за два года льда, до самого горизонта раскинулось свободное море. Солнце ярко освещало этот простор. Ходила зыбь. Лишь местами плыли одинокие небольшие льдинки, сильно разъеденные водой.

Влево шел берег, почти сплошь покрытый ледником, и лишь местами на мысах из-под снега чернели скалы. Нависшая мгла не давала рассмотреть очертание и характер берега дальше семи — восьми километров. Он был неприветлив и суров. Правее, на запад, берег был без ледника. Далеко на западе и на юго-западе виднелся в море сильно разреженный лед, который, по-видимому, выносился понемногу в открытое море на юг. Еще несколько туманных дней, — и не заметь путешественники вовремя «лунного острова», — они были бы вынесены с мелким льдом в море. Понятными становились и беспрестанное движение и поминутная перестановка льда, наблюдавшиеся перед тем, как открыт был остров: люди были у края льда, почти у свободного моря.

Пронзительный ветер, дувший с ледника и прямо сбивавший с ног, не дал Альбанову возможности продолжить разведки на запад, он принужден был повернуть обратно. По дороге удалось подстрелить из винтовки двух гаг, сидевших на гнездах, и найти шесть яиц. Часть их Альбанов употребил на свой обед. К пяти часам вечера вернулся в лагерь. Скоро подошли и охотники. Запас провизии за вчерашний день увеличился на тринадцать гаг.

В этот же день Шпаковский и Контрад на северо-западной оконечности острова сделали замечательную находку. Недалеко от моря они увидели небольшой каменный холм. Их поразила и заинтересовала правильная форма его. Подойдя ближе, они неподалеку увидели бутылку из-под английского пива, с патентованной завинчивающейся пробкой. Ребята сейчас же разбросали холм и скоро под камнями нашли железную банку, окрашенную коричневой краской. Под банкой такая же бутылка, какая лежала и около холма. На бутылке была приклеена бумажка с несколькими именами, написанными по-английски, а внутри была найдена записка на том же языке.

По-английски Альбанов понимал очень мало, но кое-как, вместе с Нильсеном и с помощью имевшегося краткого словаря, было разобрано, что английская полярная экспедиция Джексона, отойдя в августе 1897 года от мыса Флора для поисков земли, лежащей к западу от Земли Франца-Иосифа, прибыла на мыс Мэри Хармсворт, где и положила эту записку. В конце сообщалось, что на судне «Виндворт» все благополучно. Подписана бумага начальником экспедиции Джексоном.

«Вот разъяснение всех моих сомнений, полученное самым неожиданным образом, — отметил у себя Альбанов. — Значит, мы находимся на мысе Мэри Хармсворт. Это — юго-западная оконечность Земли Александры.

Завтра мы предполагаем перейти на южный берег и поскорее отправиться к мысу Флора, в имение Джексона, который, по-видимому, тут везде побывал. Теперь-то мы находимся на известном тракте. Провизии у нас имеется дней на пять, а за это время мы должны уйти далеко».

Понедельник, 30 июня. Вчера утром, около девяти часов, мы покинули наш лагерь и пошли на южный берег для следования дальше. Неохотно покидали мы этот гостеприимный клочок земли, сильно полюбившийся нам за три дня, проведенные на нем. Я пошел вперед и дорогой убил двух гаг.

К полудню мы были уже на берегу моря. Каяки были в исправности. Оба имели двойную обшивку, которая была снята с поломанных и брошенных каяков. Мой каяк поднимал, не считая груза и нарты, двух человек, и другой мог свободно поднять трех человек.: Нам предстояло решить: либо итти всем по леднику и тащить за собой тяжелый груз, либо разделиться на две партии, из которых одна шла бы по леднику налегке, а другая, в пять человек, плыла бы на каяках. При последнем способе мы могли бы двигаться несравненно быстрее и, плывя на каяках, имели возможность убить тюленя или нырков, которых много летает над водой, но на леднике не видно. Мы избрали этот последний способ передвижения. Место встречи мы назначили на виднеющемся вдали черном мысе, должно быть, в бухте Вейпрехта. Партии, шедшей пешком, я опять напомнил о мерах предосторожности во время путешествия по леднику. Я приказал связаться линем, при чем итти обязательно «гуськом» и прощупывать палками покров ледника. Спустили мы каяки, аккуратно уложили все имущество и отправились в путь. При самом отвале от берега на нас сделал нападение морж, высунувший свою громадную морду у самого каяка, но после выстрела он скрылся и больше не показывался.

Плыли мы хорошо, но и на леднике не отставали. Береговая партия недалеко шла от края ледника и была хорошо видна с каяков… Немного тревожили нас моржи. Местность не благоприятствовала сражению с ними. Слева была отвесная стена ледника вышиною до тридцати метров, без всякого берегового припая. Впереди и справа — чистая вода с очень редкими плавучими льдинами. Если бы моржу удалось пробить каяк клыком, то гибель была бы неизбежна, так как некуда было вылезти. Но пока мы двигались успешно и благополучно. Часов в одиннадцать вечера мы подошли к береговому припаю в бухте Вейпрехта и остановились на ночлег. Скоро подошла и береговая партия, и мы стали ужинать. Плавник мы взяли с собой с мыса Мэри. Скоро запылал огонь в нашей печке, и мы стали варить бульон. За день сделали хороший переход: от мыса Мэри мы прошли не менее 55 километров. Если бы и дальше итти таким же ходом, то через четыре дня мы могли бы быть на мысе Флора.

Каяки служат великолепно. Жаль, что нет третьего каяка, оставленного на льду. Тогда мы могли бы плыть все десять человек. Но, увы, его нет, а, следовательно, об этом и думать нечего.

А проклятые моржи то и дело показываются из воды. Удивительно отталкивающее впечатление производят они! Вся морда и шея в складках и морщинах, при чем на конце морды и на губах толстая длинная очень редкая щетина, нечто в роде усов. Но глаза, маленькие, налившиеся кровью, страшнее всего. Они смотрят на вас удивленно и угрожающе. В довершение всего, громадные клыки придают морде вид какого-то допотопного чудовища, которое как будто только и питается человечьим мясом. Показываясь из воды, моржи обыкновенно пыхтят и громко фыркают, и при этих звуках невольно хватаешься за винтовку. На льду они кажутся более безобидными, просто — громадная туша, нечто в роде бегемота. Но на воде они очень подвижны и ловки.

Вторник, 1 июля. Вчера в десять часов утра мы отправились дальше. У некоторых спутников опять замечается упадок энергии. Не хочется им итти, хочется пожить и отдохнуть на первой попавшейся скале, а не то и на льду. Напрасно я доказываю необходимость движения вперед, говоря, что сейчас море свободно ото льда, но мы не знаем, будет ли и дальше так же, что провизии у нас нет, чтобы прохлаждаться и отдыхать на голых утесах, что мы достаточно отдохнули на мысе Мэри. Мои уговоры, кажется, не убеждают. В ответ на них команда только уныло молчит, и столько безнадежного отчаяния и апатии в лицах, что прямо руки опускаются.

Но так или иначе мы отправились в путь. Берегом пошли Архиреев, Регальд, Смиренников, Губанов и Луняев.

На этот раз течение было встречное, и мы должны были усиленно грести, чтоб не отставать от береговой партии. Войдя в бухту Кэмбридж, мы вышли на лед и позавтракали. Следующее свидание с береговой партией было назначено на мысе Ниль, который отсюда хорошо виден.

Вся бухта, отделяющая этот мыс от западной части Земли Александры, была еще покрыта не взломанным льдом, и только местами отламывались небольшие льдины, которые и шли с течением вдоль кромки припая. Вдоль этой кромки плыли и мы для того, чтобы быть уверенными, что никакая полынья не разделит нас с партией, шедшей на лыжах. Мы с Контрадом поставили на своем каяке парусок и легко шли с попутным ветром. Но на другом каяке пришлось грести: мачту с того каяка мои спутники сожгли на леднике, когда остановились ночевать перед приходом на мыс Мэри. Теперь они были наказаны и усиленно гребли, даже не догадавшись сделать мачту из лыжных палок. Около шести часов вечера мы подошли к высокой ледяной горе, должно быть, сидевшей на мели. Забравшись на ее вершину, мы очень внимательно осмотрели местность, надеясь увидеть пешеходов, но нигде не могли их заметить, хотя кругозор с этой горы открывался большой.

В десять часов подошли к мысу Ниль и прошмыгнули на сильной зыби между массой льда в закрытую бухточку. Тут была тишина и даже значительно теплее: настоящее «тихое пристанище».

Мыс этот представляет собою небольшую площадку постепенно поднимающуюся по мере удаления от берега. Она была сплошь покрыта, как зеленым ковром, толстым слоем мха. Много ручейков прорезывало эту прелестную площадку по всем направлениям и сбегало в море. С двух сторон она была защищена очень высокими отвесными базальтовыми утесами.

Едва мы ступили на землю, как были оглушены непрерывным шумом, несшимся откуда-то сверху. Источник этого шума был незаметен; казалось, он исходил из самых утесов. Только можно было догадаться, что это шумят птицы, ютящиеся где-то высоко-высоко на отвесных утесах. На фоне этого однотонного гула периодически вырывались пронзительный свист, хохот и какие-то отчаянные крика.

Если вы поднимете взгляд наверх, то только после очень внимательного наблюдения заметите тучи каких-то едва заметных точек, носящихся на страшной высоте от утеса к утесу. Их так много и они так высоко, что скорее похожи на стаи комаров и мошек. Какие это птицы? Я заметил только два рода нырков, т. е. птиц, которых мы называли нырками. Кроме этих птиц, можно было заметить разные породы чаек. Если бы удалось забраться на эти скалы, то, думаю, можно бы набрать яиц столько, что их хватило бы для полного груза! корабля. Но как туда забраться?

Ни вчера, ни сегодня наши пешеходы не пришли. Не понимаю, что могло их задержать? У них имеется двухстволка, 27 патронов дробовых и 12 патронов пульных. Из съестного — одна гага. Сейчас Максимов и Контрад отправились навстречу пешеходам, взяв с собой винтовку, патроны и три вареные гаги. Сейчас ветер покрепчал, и из пролива населся лед, которым нас совершенно закупорило в нашей бухточке. Эх, упустим мы, кажется, благоприятное время для плавания. Придется опять браться за лямки и делать переходы по шесть или десять километров в день.

Ночью. Дело дрянь. Максимов с Контрадом вернулись только в 6 часов, вечера, проходив в оба конца 7 часов и сделав не менее 12 километров. Ни пропавших, ни их следов не видали. Мы уже приступили к устройству склада провизии, патронов и всего необходимого для пропавших, когда в 7 часов увидели их спускающимися с ледника. Их было только четверо не было Архиреева.

Прибывшие рассказали следующее. Со вчерашнего дня с Архиреевым началось что-то неладное. Он поминутно отставал, а иногда совсем не желал итти, садясь иди ложась на лед. Сначала ему не особенно доверяли, предполагая, что он притворяется. Когда его поднимали и вели силой, то некоторое время он шел, но потом опять ложился, говоря: «Хоть убейте, а не пойду с вами». На вопросы товарищей, что у него болит и почему он не хочет итти, он отвечал: «Болят глаза и легкие». Аппетит у него был, завтракал он вместе со всеми. Спутники не придавали значения жалобам Архиреева, но потом пришлось поверить, что он действительно заболел. К вечеру у больного совершенно отнялись ноги, как бы парализованные, и он лежал без движения, перестав даже отвечать На вопросы, или бормоча что-то непонятное. Человек положительно умирал. Тащить его на лыжах было тяжело, и потому все остановились на ночлег. Удалось убить пять нырков, которыми и поужинали.

Утром Архиреев еще подавал слабые признаки жизни, но двигаться и говорить не мог. Посидев около умирающего до десяти часов утра, спутники его пошли на мыс Ниль, так как опасались, что мы уйдем, не дождавшись их. В двенадцать часов, когда подошедшие поужинали и отдохнули, я отправил их к Архирееву, приказав привезти Архиреева сюда, если он жив. Нельзя было оставлять умирающего на льду, где, по их же словам, много медвежьих следов».

Один за другим

2 июля утром на леднике показался Луняев, опередивший остальных, а вслед за ним и другие. Архиреев, оказалось, умер. Хотели отвезти его на берег, но в это время лед относило; и ходившие за Архиреевым поспешили назад, оставив его на том же месте.

«Да в сущности не все ли равно, — замечает Альбанов, — где лежать покойнику? Сейчас я беру на каяки трех больных: Луняева, Шпаковского и Нильсена. У всех болят ноги, опухоль похожа на цынготную. Хуже всех выглядит Нильсен, который и с судна ушел больным; за ним следует Шпаковский. Лучше других Луняев. По берегу пойдут Максимов, Регальд, Губанов и Смиренников. Максимову я объяснил дальнейший путь и указал на карте: его я назначил старшим. Береговой партии оставляем магазинку, 70 патронов и пять вареных гаг из имевшихся у нас десяти. Погода, кажется, налаживается, и ветер перешел к северу. Сейчас нас от чистой воды отделяет полоса мелкобитого льда, шириною метров в сто тридцать. Этот лед сильно колышется, так как зыбь еще не улеглась, и нам предстоит еще нелегкая работа перетащить по нему наши каяки, не прорвав их.

Днем 2 июля. Вчера мы начали пробиваться к воде. Прибой сильно препятствовал этому, но через час работы нам удалось спустить каяки на воду и мы поплыли на наших славных «скорлупках» к мысу Гранта. До этого мыса было километров двадцать пять. Ветер был шквалистый, но вскоре мы поставили паруса и быстро побежали по волнам. На каяке Луняева связали две лыжные палки, из которых вышла отличная мачта, взамен сожженной. Холодный, шквалистый ветер и зыбь делают плавание менее приятным, чем раньше. Брызги все время обдавали нас, и, хотя мы закрылись кусками парусины, но сидели мокрыми.

Холодно. Несмотря на хорошо работающие паруса, мы частенько брались за весла, чтобы согреться. Моржи делали на нас нападения раза три. Высунется морж из воды метрах в ста и, громко фыркая, злобно и удивленно следит за каяками. Но вот он ныряет, и мы видим в прозрачной воде, как он идет к каякам, повернувшись на бок. Моментально мы оставляем винтовки, опускаем в воду длинные весла вертикально и начинаем отмахиваться ими. Нам видно, как морж начинает бросаться под водой вправо и влево, словно желая их обойти, но в конце концов поворачивает и отходит опять на прежнюю дистанцию. Только пуля заставляет прекратить нападение, и он скрывается.

К 12 часам ночи мы пересекли бухту Грэя и начали было уже огибать мыс Гранта. Внезапно из-за мыса подул сильный северо-восточный ветер, к которому пришло на помощь быстрое отливное течение, и не успели мы опомниться, как наши каяки стало относить от берега. Позабыв о моржах сбросили мы с себя парусину — и давай работать веслами. Мыс, который еще так недавно был от нас недалек, теперь оказался милях в четырех. Только к пяти часам утра удалось подойти к береговому припаю около мыса Гранта.

Дорогой нам посчастливилось убить 16 нырков, которых мы попробовали есть сырыми: ничего, есть можно, а если с солью, да сильно проголодавшись, то даже вкусно. Сейчас мы сидим под высочайшим утесом, у которого справа и слева поднимаются ледники, а к морю спускается большая каменистая площадка.

Береговой партии, конечно, нет, хотя мы плыли до мыса Гранта семнадцать часов и целый день уже сидим и дожидаемся их. Идет снег, и все закрыто мглой. Дорогой мы сильно промокли и за целый день не могли просушить свою одежду. Нильсен сильно болен, — он необыкновенно вял и беспомощен и, вообще, стал каким-то странным и походка не твердая, все время сидит молча в стороне. На ужин сварили нырков и разделили одну гагу.

Пятница, 4 июля. Продолжаем сидеть на мысе Гранта, ожидая береговую партию. Погода отвратительная. Сильный шквалистый ветер с востока, холодно, а временами еще поднимается метель. Ночью прояснило. Впереди, совсем недалеко, виден скалистый остров. Это не иначе, как Белль. Дальше на горизонте виден другой скалистый остров, но уже большего размера. Неужели это остров Нордбрук, на котором и есть мыс Флора? Судя по карте, это должен быть он, более ничего подходящего в этом месте нет. До него, должно быть, еще около 25 миль.

Да, мы находимся уже в виду мыса Флоры. Приближается время, когда выяснится, прав ли я был, стремясь к этому мысу, или все?., наши лишения, потери и труды были напрасны. Двадцать лет — срок большой. Может быть, за это время там и следа не осталось от построек Джексона. Но что было делать иначе? Куда следовало итти на Шпицберген? Но я не мог туда итти хотя бы потому, что в том направлении я видел с мыса Мэри Хармсворт разреженный плавучий лед, а у нас на десять человек было только два каяка. Делать большой обход? Но разве выдержали бы его эти люди, на которых я и сейчас, смотрю с тревогой? Надо видеть во что превратилось наше снаряжение и что осталось от него. Эти две оставшиеся нарты, которые ломались на первом километре от судна, состоят из обломков и. щепок, перевязанных по всем направлениям проволокой или веревками. От одежды остались лохмотья, грязные, пропитанные ворванью и полные насекомых; из провизии осталось меньше килограмма ржавой соли. Нет, о Шпицбергене нам и думать не следовало, по крайней мере в этом году. Может быть, нам следовало пожить на одном из пройденных мысов, как настаивали некоторые из моих спутников? Но чего могли мы там ждать? Тяжелой зимовки, без возможности устроить хотя сколько-нибудь сносное помещение.

без надежды пополнить наше снаряжение? Это было бы равносильно самоубийству. Прожить зиму в хижине, сложенной из камней без отопления, завешенной шкурой медведя вместо двери и шкурой моржа вместо крыши, могли такие здоровые и сильные духом люди, как Нансен с Иогансеном, но не мои несчастные больные спутники, которые не могут выдержать легкого сравнительно перехода в летнее время.

Нет, только один путь перед нами, одна цель, к которой мы должны стремиться и торопиться во что бы то ни стало, эта цель — мыс Флора. Пусть не найдем мы там построек, которые могли развалиться, но мы найдем развалины, восстановим их, пополним запасы провизии, благо у нас осталось еще много патронов, и перезимуем там в лучших, чем где-либо, условиях. За зиму мы исправим нарты, сделаем новые каяки, так как на каждом у нас по две обшивки, и тогда можно будет подумать о Шпицбергене или Новой Земле.

К вечеру погода стала поправляться, и метель прекратилась. Мы с Луняевым пошли на ледник посмотреть, не увидим ли нашей береговой партии. Ходили километров за шесть, но никого не встретили. Вернулись в 10 часов вечера и решили, если позволит погода, завтра отправиться на остров Белль. Ждать больше я не могу. Нильсен едва ходит, Шпаковский немногим лучше его. Луняев, хотя и жалуется на ноги, здоровее: у него не заметно той страшащей меня апатии, нет упадка сил и энергии, как у Нильсена и Шпаковского.

Что могло задержать пешеходов? Впрочем, разве они не отставали и раньше — и на леднике и на мысе Ниль, словом, везде, где могли? Разве они не высказывали желания остановиться и пожить где-нибудь подольше?

Суббота, 5 июля. В два часа ночи, пользуясь прояснившейся погодой мы отправились к острову Белль, придерживаясь кромки не взломанного льда. Только что мы отошли от мыса километров на пять, как погода опять испортилась. Пришлось грести без остановки в продолжение десяти часов против холодного восточного ветра и Против течения, подвигаясь вперед очень медленно.

В 12 часов дня, измученные, прозябшие и мокрые до нитки мы остановились около льда, казалось, неподвижного, километрах в четырех или пяти от острова Белль. Пообедав нырками, мы легли отдохнуть. Сильная метель закрыла остров, и дороги не было видно. От холода надели мы малицы и закрылись сверх того парусиной и полками. Проснулись мы в четыре часа дня. Погода за это время опять прояснилась, и каково же было наше разочарование, когда мы увидели, что большая льдина, на которой мы расположились, оказалась не береговым припаем, а отдельной плавучей льдиной! Остров Белль оказался от нас километрах в восьми или десяти. Пришлось опять грести. Нильсен грести не мог, и все время полулежал в каяке Луняева. Говорить он также не мог, у него, кажется, отнялся язык, и в ответ на расспросы он только мычал.

Недалеко от острова Белль, на одной из плавучих льдин мы увидели двух больших моржей и одного молодого. Молодой морженок был величиной с небольшую корову. Моржи спокойно лежали, греясь на солнце и даже не поднимали голов. Пришла мысль дать моржам на этот раз генеральный бой, и мы начали подкрадываться к ним под прикрытием льдин» Как мы постыдно удирали потом от этого боя, как торопливо вытаскивали на лед свои каяки вместе с больным Нильсеном! Нас соблазнял молодой морж, мясо которого, говорят, вкусно. Долго и аккуратно мы прицеливались и одновременно с Луняевым выстрелили. Если бы он лежал один, он бы и остался лежать на месте, но тут вмешались в дело два взрослые моржа. Один из них с фырканьем и злобным ревом бросился к каякам, а другой, — по-видимому, мать, — столкнул моржонка в воду. Все время отстреливаясь от нападающего на нас рассвирепевшего моржа, мы поспешно отступили на лед, куда едва успели вытащить каяки.

Тут началось нечто невообразимое: вся вода, окрашенная кровью, так и кипела. Моржи с ревом кружились около убитого моржонка. Он, по-видимому, тонул, и взрослые моржи поддерживали его для чего-то на поверхности воды, суетясь, то скрываясь под водой, то показываясь вновь. Один из моржей по временам со страшным ревом бросался в нашу сторону с таким угрожающим видом, что мы невольно пятились по льду назад и стреляли в эту группу. Такая кутерьма продолжалась минут пять, после чего все три моржа скрылись под водой. А у нас на пятнадцать патронов стало меньше!

Часов в девять вечера мы подошли к острову Белль. Выходя из каяков, мы убедились, что Нильсен уже не может ходить: он падал и старался ползти на четвереньках. Вопросов, к нему обращенных, он не понимал, — это было видно по глазам, которые стали совершенно бессмысленными и какими-то испуганными. Устроив нечто в роде палатки, мы внесли туда Нильсена и закутали в свое единственное одеяло. Он временами что-то хотел сказать, но у него, кроме мычанья, ничего не выходило.