70 дней борьбы за жизнь

Альбанов картинно описывает движение своего каравана.

«Тяжел, мучителен был наш путь. Но еще мучительнее становился он, когда болели глаза. Живо, как будто это было только вчера, встает перед моим взором следующая картина, которой я, кажется, не забуду.

Большое ровное поле с неглубоким снегом. Длинной вереницей растянулись по нем пять каяков, из которых четыре тянут по два человека, передний мой — три. Я иду во втором ряду, так как положительно не могу смотреть.

Тепло и тихо. На небе — ни облачка. Солнце ослепительно светит в лицо. Глаза плотно закрыты. Приоткроешь их на минуту, чтобы посмотреть направление и убедиться, что по-прежнему тянется равнина и опять закрываешь. Первое время боль усиливается, но постепенно затихает, и глаза уже не хочется открывать. Даже шапку надвинул на брови, чтобы защититься от света, который проникает и сквозь веки.

Мерно, в ногу, одновременно покачиваясь вперед, налегая грудью и выпрямляясь, держась одной рукой за борт каяка, идем мы. В правой руке лыжная палка с кружком и острым наконечником, которая с механической точностью заносится вперед, с рукою качается вправо и медленно остается позади…

Как однообразно, как отчетливо скрипит снег под наконечником этой палки! Эта палка как бы отмеривает пройденное расстояние и, недовольная результатом., настойчиво брюзжит. Невольно прислушиваешься к этому ритмическому поскрипыванию, и как будто бы ясно слышится: «далеко, да-ле-ко, да-ле-ко…». Как в забытьи идем мы, механически переставляя ноги и налегая грудью на лямку. Тепло. Солнце припекает… Жаркое южное лето. Вы идете по набережной в тени высоких каменных домов. В этих домах фруктовые склады, двери которых раскрыты настежь. Вы ясно чувствуете ароматный, пряный запах свежих и сухих фруктов. Одуряюще пахнет апельсинами, персиками, сушеными яблоками, изюмом и гвоздикой… Вы ясно чувствуете приятную влажную прохладу мягких от жары асфальтовых панелей, часто поливаемых водой персами-торговцами. Вам уже слышится их спокойная гортанная речь… Ах, как хорошо пахнет, какая приятная прохлада!

Вдруг вы спотыкаетесь о свою палку, открываете глаза и останавливаетесь, пораженный картиной… Первое время вы не можете сообразить, где вы, как сюда попали.

— Что случилось? — спрашивают с удивлением спутники. Но вот вы приходите в себя.

— Ничего, споткнулся.

И по-старому тянется ледяное поле, но ближе видны торосы. По-старому солнце ослепительно светит, по-старому болят глава.

А галлюцинации не совсем исчезли. Еще ясно ощущается душисты! пряный запах фруктов, и воздух, кажется, напоен им. Что это? Неволен ли я? Спять закрыты глаза, опять медленное, мерное покачивание, опять недовольно поскрипывает наконечник палки о том, что далеко, далеко нам итти…

Если я благополучно вернусь домой, то обязательно поступлю на службу куда-нибудь на Черное или на Каспийское море. Тепло там… В одной рубашке ходить можно и даже босиком. Неужели правда можно? Странно… Буду есть много апельсинов, яблок, винограда… Но и шоколад тоже ведь хорошая вещь с ржаными сухарями, как мы едим в полуденный привал. Только теперь мы очень мало его получаем, этого шоколада. А хорошо бы поставить перед собой тарелку с просушенными сухарями, а в руку взять сразу целую плитку шоколада и есть, сколько хочется. Ах, зачем я пошел в плавание в холодное, ледяное море, когда так хорошо там, на теплом юге! Как это было глупо. Теперь казнись, иди, иди, иди… подгоняемый призраком голодной смерти. Мечтаешь ехать на теплый юг, когда ты еще находишься в области вечно движущегося льда, далеко от земли. Ты еще доберись сначала до оконечности самой северной земли. Доберешься ли?

Перевалив через громадные торосы, мы убедились, что никакой полыньи за ними нет. Впереди был виден далеко торошенный лед, по которому предстояло искать мало-мальски сносную дорогу. Раскинули палатку и расположились на ночлег. Пошарив по каякам, нашли кое-что лишнее, годное на топливо, и, хотя не удалось согреть воды для чая, но для питья натаяли. И то хорошо. На ужин получили по 400 граммов сухарей и по столовой ложке замороженного масла. Если это масло согреть своим дыханием, забравшись в малицу, то его можно пальцем намазывать на сухарь. Это тоже вещь вкусная и сытная.

Сегодня сделали хороший переход, не менее шести километров, но зато впереди у нас не дорога, а частокол. Спать легли мрачные и молчаливые. Утром я проснулся радостный и возбужденный, под впечатлением только что виденного хорошего сна. Сейчас же поделился им со спутниками как чем-то действительно радостным, имеющим прямое отношение к успеху нашего путешествия. Своим одушевлением я увлек и всех спутников. Они тоже пришли в хорошев настроение, в особенности после того, как в тот же вечер, совершенно неожиданно оказавшись около большой полыньи, мы убили несколько тюленей, давших нам много мяса и жира на топливо. Мы отдыхали, были сыты и счастливы. Мы легко падали духом, но зато немного надо было и для счастья.

Полынья, около которой мы встали, была очень велика. Противоположная кромка ее чуть видна на горизонте. Ветер в эти дни держится все время северный, так что замерзающая «шуга» или «сало» все время относится к противоположной стороне. У нашей кромки тоже намерзает свежий ледок и несется туда же через полынью. В бинокль можно рассмотреть, что такой ледяной каши у противоположной кромки очень много. Съездили туда на каяке и убедились, что пробиться через эту кашу шириной около полумили нельзя и высадиться на старый лед невозможно.

Надо искать обхода этой полыньи или более удобной переправы. На восток полынья постепенно расширялась до нескольких миль. Пройдя километров около десяти, мы все еще не видели края и не замечали, чтобы она начала суживаться. На западе полынья постепенно суживалась, но, пройдя километров пять-, мы не дошли до зажатого места.

Очень много ходило по этой полынье белух, ботельносов и полосатиков. [7] Поминутно слышалось их пыхтенье, и эти небольшие киты носились здесь и там по несколько штук, то показывая спины, то исчезая под водой.

Тюленей на этой полынье показывалось тоже много, но слишком далеко. Впрочем, если начать подсчитывать, как подсвистывают лошадям, когда их поят, то тюлени, видимо заинтересованные, подходят ближе, стараясь высунуться повыше из воды. Таким образом нам удалось убить четырех или пять тюленей. Теперь мы были обеспечены топливом на несколько дней, а мясо ели жареное и в похлебке с молотым горохом.

Тюленье мясо в вареном и жареном виде по цвету напоминает дичь. Оно темного цвета и мягкое. На вкус — довольно приятно. В тюлене, по-моему, все съедобно. Печенка тюленя — это даже деликатес. Тюлений мозг, если его прожарить в кипящем сале, очень вкусен Тюленьи «катары»— самые оконечности, — хорошо пропеченные, очень похожи не телячьи ножки.

Первое время мои спутники сильно злоупотребляли тюленьим салом, нарезая его мелкими кусочками и сильно прожаривая. Получалось то, что называется «шкварками», которые мы ели из экономии без сухарей, с одной солью. На непривычный желудок такое лакомство действует как слабительное. Но желудок ко всему приспособляется: в конце концов и «шкварки» не оказывали особенного действия на наши желудки.

У этой большой полыньи мы простояли два дня. За это время в западной — более узкой — части ее накопилось много молодого и тонкого льда, который набился друг под друга и достаточно окреп. По этому тонкому слою мы и переправились через полынью. Взяли немного восточнее, надеясь, что там будут полыньи, идущие на юг и соединяющиеся с большой полыньей, но этого не случилось.

Попадались мелкие полыньи, дававшие нам пищу, но плыть по ним было нельзя.

"Ровнушка"

За этой удачей снова начались неудачи. Опять пошли торосы, пять глубокий снег, опять продвижение за день не превышало трех километров. Больше всего затруднял глубокий снег, в котором нарты вязли и часто ломались. Чуть не каждый день приходилось заниматься починкой, после чего нарты становились на ходу все тяжелее.

Настал май. Одному из матросов, Баеву, казалось, что к западу путь должен быть легче. С какого-то очень высокого ропака он увидел на юго-юго-западе совершенно ровный лед, тянувшийся очень далеко на юг. Снега на том большом поле было мало, и он был крепок. Как выражался Баев: «Такая ровнушка, что копыто не пишет».

Но напрасно путешественники целый день забирали правее, напрасно Альбанов с торосов разглядывал окрестность, — «ровнушка» как в воду канула. Баев все стоял на своем: «есть «ровнушка», но только он, должно быть, сбился с дороги и не может ее найти.

— Сам своими глазами видел, верьте, сам шел по ней. Такая «ровнушка», что конца-края не видно. Не иначе как до острова.

На следующий день, 3 мая, утром караван направился к юго-юго-востоку поискать дорогу, не желая больше забирать вправо. Баев же отпросился поискать свою «ровнушку» правее.

Тем временем остальные нашли дорогу, хотя и неважную, и повернули обратно. Когда вернулись к бивуаку, Баева еще не было. Часа в четыре дня все решили, что дело неладно: надо итти на поиски… Взяв с собой сухарей, отправились вчетвером: Альбанов, Регальд, Контрад и Шпаковский. Баев не любил ходить на лыжах и ушел без них. Следы его хорошо были видны на глубоком снегу.

Сначала они шли на юго-запад, но мало-помалу уклонились на запад. Километрах в пяти от стоянки, действительно, пошел: не толстый лед, около полуметра, на котором снега было очень мало Баев шел по левой стороне этих полей, по-видимому, ожидая, что через некоторое время поля повернут левее, на юг; но ропаки по-прежнему не пускали его влево.

Тем временем погода начала портиться, и пошел снег. Стали появляться, неширокие каналы, через которые на лыжах было переходить нетрудно, но Баеву приходилось прибегать к помощи мелких льдин. Далее каналов стало попадаться больше. Так шли по следам Баева его товарищи в один конец два часа, сделав не меньше 10–12 километров. Наконец, следы повернули обратно, но Баев уже не придерживался своих старых следов, а почему-то забирал правее. Флаг, всегда водружавшийся у становища на ропаке, давно уже не был виден за торосами. Следы Баева очень слабо отпечатывались на слое крепкого снега, их запорошило шедшим снегом. Скоро следы затерялись окончательно. Искавшие напрасно кричали, свистели и стреляли из винтовок. У Баева была с собой магазинка. Если бы он был поблизости, то вероятно услышал бы выстрелы и ответил на них. Но ничего не было слышно. Надо было торопиться обратно и принять другие меры. В девять часов вечера все были у палатки. Из мачт каяков, лыж, лыжных палок и запасных реек была, связана мачта вышиною в 10 метров. К ее вершине прикрепили два флага. С помощью длинных оттяжек эта мачта была укреплена на вершине холма метра в четыре вышины. Эти флаги были далеко видны. Если бы Баев ходил где-нибудь вокруг этой стоянки, он должен был бы видеть новый сигнал. Подняли мачту в десять! часов вечера, т. е. через 15 часов после ухода Баева. Погода тем временем стала улучшаться, и снег перестал валить.

На следующий день продолжались поиски пропавшего. Обыскали все торосы кругом до четырех километров. Была надежда найти свежие следы Баева на глубоком снегу. Но розыски остались безуспешными, следов не было.

«Куда он мог деваться?», — задает вопрос Альбанов — «В местах, где мы встречали каналы, Баев переходил их благополучно, это было видно по следам. Возвращаясь обратно, он пошел не по старым следам, а левее и мог. заблудиться в ропаках. Но трудно предположить, чтобы Баев не вернулся назад, когда убедился, что идет неправильно. Тогда следы привели бы его к тому месту, откуда была видна уже наша высокая мачта. Он мог, переправляясь через какую-нибудь полынью, свалиться в воду, но для нас такие купанья были далеко не редкостью. "Обыкновенно сейчас же выкарабкаешься на лед, выжмешь воду из одежды и бежишь к становищу. Помню я, что Баев не раз жаловался на сердце; по-видимому, он страдал пороком. Не мог ли у него случиться разрыв сердца при падении в холодную воду? Иначе я не могу ничего придумать. Простояли мы на этом месте трое суток, вес еще надеясь что подойдет Баев, но он как в воду канул, уйдя искать свою «ровнушку», на которой копыто не пишет».

Среда, 14 мая. Снялись около четырех часов дня и за шесть часов прошли четыре километра. Сегодня в некотором роде юбилейный день: мы считаем, что отошли от судна 100 километров. Это выходит на круг 3,3 километра. Уходя с судна, мы рассчитывали теперь уже быть если не на берегу, то в виду берегов.

Справили юбилей торжественно: сварили из сушеной черники и вишен суп и даже приправили его для сладости двумя банками консервированного молока, что вместе с сухарями дало роскошный ужин.

Четверг, 15 мая. Опять не хватило топлива, опять забота, чем напитать людей. Как это тяжело, как это надоело мне! Хуже всего то, что за ничтожными исключениями эта забота никого из моих спутников как бы не касается. Как будто им безразлично, дойдем ли мы до земли или нет. Тяжело в такой компании оказаться в критическом положении. Иногда невольно становится страшно за будущее.

Сегодня ветер перешел к западу. Погода холодная, туманная. Прошли за день два километра.

Пятница, 16 мая Вчера едва не потонули три человека. Если мы доберемся до берега, пусть эти люди помнят 15 мая, день своего избавления от смерти, и ежегодно чтут его. Но если спаслись люди, то все же утопили дробовку-двухстволку и нашу кормилицу — кухню. Вследствие этого мы вчера должны были есть сырое мясо и пить холодную воду с разведенным молоком, а сегодня, вместо горячего чая, который всегда так согревает нас, пили чуть тепленькую водичку с сухарями.

Суббота, 17 мая. Сегодня к утру полынья очистилась и расширилась. Мы спустили каяки и проплыли часа два, пройдя приблизительно девять километров. Каяки держатся на воде прекрасно Нарты, несмотря на их тяжесть и громоздкость, тоже помещаются каждая на своем каяке впереди, и от этого каяк не теряет устойчивости. Просачивание воды есть, но совсем незначительное.

Я с Нильсеном ушли далеко вперед; за нами шли парами остальные каяки. Когда мы подошли к концу полыньи, я влез на высокий ропак и увидел два подходивших каяка, а остальных двух не было видно. Ждем мы их час, два, а их все нет. Так и решили, что опять что-нибудь случилось. Так и было на самом деле. Около четырех часов подошел четвертый каяк и нам сообщили следующее: только что последний каяк отошел от кромки льда, как Регальду понадобилось во что бы то ни сигало вылезть на лед, что он и стад делать, но в это время под ногами его осыпался снег, и наш стьюарт основательно выкупался. Каяк, на котором он плыл один, был очень скоро отнесен по ветру, и каяку Губанова пришлось ловить его к буксировать к месту происшествия… Скоро мы опять собрались все, поставили палатку, собрали остатки топлива и сварили гороху. Наши, неудачники немного утешились.

Воскресенье, 18 мая. Сегодня, можно сказать, хорошая дорога. Громадные ледяные поля; ропаки и торосы встречаются только изредка. Лед молодой, покрыт слоем снега не больше 15–20 сантиметров, снег сравнительно плотный.

Несмотря на все усилия подойти к большой воде полыньи, это нам не удалось, — до такой степени весь окружающий ее лед поломан? Похоже, что эта полынья существует давно, и ее то сжимает, то разводит. Пытливо смотрю я на горизонт, надеясь увидеть препятствие, о которое ломается лед, — остров, желанный остров, но, увы, ничего не вижу. Правда, горизонт мглист, а погода пасмурна… Вернулись к каякам и стали ждать.

Досадно, что приходится терять даром столько времени. Ведь за это время мы могли бы очень далеко уйти. Нет, так итти нельзя! Сегодня же решили уничтожить самый плохой каяк и ломаные сани, а обшивку с каяка натянуть на один из оставшихся. Дерево употребим на топливо, уничтожим все лишнее и будем итти со всеми четырьмя: оставшимися нартами сразу, без этого изводящего возвращения на место предыдущей ночевки.

Луняев не может тащить: он сам еле ходит и при этом все время стонет. Значит, на четыре нарты нас девять работников. Пусть это будет тяжело, но все же мы будем двигаться полегоньку вперед Плыть же на четырех каяках десять человек вполне могут.

Понедельник, 19 мая. Стоим и приводим в исполнение вчерашний план. Дует восточный ветер, баллов 4–5. Облачно. Пробовали, бросать наш лот, но, вытравив линя более 200 метров, не достали дна. Целый день ищем обхода полыньи или подхода к ее воде, но пока поиски безуспешны. Проклятая полынья! К ней положительно нельзя подступиться. Лед поломан на громадном расстоянии вправо и влево. И вчера, и сегодня я выкупался, стараясь на лыжах перейти многочисленные трещины и каналы.

Вторник, 20 мая. Продолжает дуть юго-восточный ветер, 4–5 баллов. По-прежнему облачно и пасмурно. Часов в 11 утра пошли к найденной вчера переправе через полынью. Придя к месту, наименее изрезанному трещинами и каналами, мы опять убедились, что их развело и подобраться к полынье нет никакой возможности. Поставили палатку, напились чаю, и я со Шпаковским пошли искать обхода дальше на запад. Обход нашли, но до завтрашнего утра? решили еще стоять: слишком болят глаза.

Среда, 21 мая. Наконец-то нам удалось обойти проклятую полынью! Но что это была за дорога. Тащили каждую нарту по шесть, по семь человек, расчищая и прокладывая дорогу и топорами, и гарпунами, но так или иначе, а полынью обошли и вышли на ровную-ровную поляну, покрытую не толстым слоем крепкого снега. По этой дороге потащил и нарты по два человека каждую.

Прошли мы за день километров шесть, и снова ряд трещин и каналов преградил нам путь. Удивительно поломан лед. Через часть каналов переправились сегодня, но и на завтра их осталось за глаза довольно. Скверно, что хотя полыней мы видим много, да и впереди их кажется достаточно, но плыть по ним положительно нельзя. Да и тянутся они в большинстве случаев с востока на запад. Летают чайки, видели одного тюленя. Отчего тюленей стало так мало?

Луняев плюет кровью. Осмотрев его десны, я пришел к заключению, что у него цынга. Кроме хины, у меня одно средство против этой болезни — движение Так как Луняев тянуть нарт не может, буду посылать его на разведку.

Весь день туман, но по временам он рассеивается, и проглядывает солнце. Взял полуночную высоту солнца, — она дала широту 82º 29'

Сегодня мы прошли километров шесть, не меньше. Ветер северо-восточный. Лед хороший, и мы поставили на каяках паруса. Интересную картину представляет собою этот с одной стороны океанский, а с другой — сухопутный флот «на всех парусах» ползущий к югу. Не могу похвастаться, как Нансен, что «мы летели, как перья», нет не летели, а скорее тащились, и хотя сильно налети грудью на лямки, но все же парусишки заметно помогали, и мы шли веселее.

Цинготных теперь двое: Губанов тоже заболел, и десны его кровоточат и припухли. Все лечение ограничивается тем, что я посылаю больных искать дорогу и даю на сон облатку хины, а Луняеву, кроме того, к чаю сушеной вишни или черники. Мне кажется, что цынга в этом начальном периоде выражается, главным образом, в нежелании больного двигаться. Он сам преувеличивает силу боли в ногах, не желая лишний раз пошевелиться и тем невольно становится союзником начинающейся болезни.

Может быть, я ошибаюсь, но принятый мною способ лечения, т. е. не давать залеживаться, — единственный, которым я могу пользоваться, если не считать хины. Мне приходилось слышать, что русские колонисты крайнего севера берут заболевшего цынгой насильно под руки и водят взад и вперед до тех пор, пока «доктора» сами не выбьются из сил.

Недостаток мяса очень тревожит меня. Сухой бульон подходит к концу, австралийского мяса давно уже нет. Консервированного молока и шоколада осталось очень мало Очень жалею, что у нас так мало шоколада. Эта питательная провизия — лучшее для завтрака во время полуденных привалов, когда мы не ставим палатки и закусываем наскоро сухарями.

Пятница, 23 мая. С утра великолепная, солнечная погода. Ходившие на разведку «цынготные» обещают хорошую дорогу с крепким снегом. Сделали хороший переход не меньше 9 километров. Дорога, действительно, хороша. Несмотря на северо-восточный ветер, трещины и полыньи были зажаты, и мы без труда переходили их. Сегодня широта 82°31′. На юге горизонт очень ясен и без черноты. Мне представляется, что лед не двигается по ветру, потому что его что-то Держит. Это «что-то», конечно, должно быть землей, но где она, — неизвестно.

Несмотря на ясную погоду, когда должны бы «выставать» тюленей. Луняев напрасно просидел целых два часа у полыньи, — ни один тюлень не выстал. Безжизненно кругом. Видели сегодня медвежий след, но старый, должно быть, того времени, когда этот молодой же был ближе к берегу. Сухого бульона у нас осталось только 25 кило, так что мы можем сварить при экономии шесть супов, хотя это будет более походить на воду, чем на суп. Гороха и «жюльена» осталось на очень экономных шесть супов. Молока — три баночки. Шоколад сегодня на отдыхе роздал последний. Придется теперь заменить его в полдень сушеным молоком, а потом и сушеными яблоками, которые мы имеем еще около одного кило. Хочется мне дотянуть все эти мелкие дополнения к сухарям, хотя бы до берега, когда, может быть, у нас будет больше мяса. Едим мы» казалось бы, и довольно, а все время голодны. Правда, в большинстве случаев мы едим почти одни сухари, сдабривая их теми крохами, о которых я упоминал выше. Все время только и слышу здесь и там разговоры про самые вкусные, про самые соблазнительные вещи. Невольно и сам начинаешь думать о чем-нибудь в этом роде, и жизнь со всеми ее прелестями покажется такой заманчивой и желанной. Отчего так ясно представляются все эти «прелести земной жизни», ясно, до галлюцинаций? Неужели это перед концом? Но нет, этого не может быть, я уверен, что рано или поздно, но мы должны добраться до земли.

К вечеру ветер перешел к северу, над горизонтом стало больше черноты. По-видимому, лед пришел в движение. Мы переправились через одну очень скверную полынью, а впереди у нас имеется еще несколько полыней назавтра. По-прежнему лед тонок, но снег стал глубже, и во многих местах под ним вода.

Суббота, 24 мая (утром). В два часа ночи накрыл легкий туман; Тихо. «Водяного неба» много кругом, но на юге и к востоку можно наблюдать над самым горизонтом очень светлое, даже блестящее облако. Оно было в середине выпуклое, а концы его сходились за горизонтом. Выделялось это облако очень резко, но при первом же внимательном рассмотрении в бинокль становилось ясно, что это не могло быть землей. Не отблеск ли это земли, покрытой ледником.

Мое благое намерение двигаться быстрее не осуществилось. Дорога отвратительна, с глубоким снегом, под которым много воды Полыньи все время преграждают нам путь. Одну мы обошли, через другую переправились, у третьей, несмотря на все поиски, переправы не нашли и решили ночевать. Прошли сегодня на юг не больше трех — четырех километров, хотя ходили целый день. Весь день туман и тот матовый свет, от которого так сильно болят глаза. Сейчас эту тетрадь я вижу, как сквозь кисею, и горячие слезы текут по мои» щекам. Иногда приходится прерывать свое занятие и залезать головой в малицу, где в темноте боль мало-помалу затихает, и можно открыть глаза. После четырех часов дня ветер перешел в северо-восточный, полыньи начало разводить, и прибавилось над горизонтом черноты. Пробовали достать дно, но по-прежнему безуспешно. Спущенный в воду линь отклоняется на север, уходя под кромку льда. Опять появились чайки, утром видели двух нырков, а вечером в полынье выставал тюлень. Убить ничего не удалось, хотя я решил теперь брезговать даже чайками. Луняев в полынье видел маленькую рыбку.

Взломанный лед

25 мая выяснилось, что обхода нет нигде. Приходилось так или иначе переправляться. Впереди, в расстоянии одного километра, предстояла опять неминуемая переправа на каяках, с долгой перегрузкой всего имущества.

За день продвинулись на юг не больше трех километров, причем два раза пришлось плыть на каяках и раз итти по довольно сносной дороге. Когда кончилась вторая полынья. Альбанов, пользуясь случаем, вылез на лед взять полуденную высоту солнца. После недолгого вычисления была получена широта 82°21′, Альбанов даже не поверил. своим вычислениям, но, проверив их, убедился, что все обстоит правильно. Это был сюрприз. Вскоре к наблюдателю подошел еще каяк. Альбанов поздравил прибывших с хорошей широтой. В ответ и они поздравили с праздником, объявив, что дорогой убили медведя. Это ли не праздник? Последний раз медведем лакомились на судне в прошлом году и с тех пор только мечтали об этой дичине. И вдруг, когда осталось так мало провизии, когда пошло на топливо все, вплоть до запасных весел и последней пары белья (правда, полного паразитов), вдруг в такой критический момент удалось добыть полтораста кило великолепного мяса! Вместе с мясом путешественники получили и топливо, так как медведь оказался очень жирным.

Медведя нашли на том месте, где Альбанов высадил Регальда, считая, что трех человек при имеющемся грузе для маленького каяка слишком много. Оставляя Регальда ожидать следующего каяка, Альбанов дал ему свою винтовку и четыре патрона. Когда подошедший каяк брал Регальда, неожиданно подошел медведь, который и был убит Кондратом. Пришлось свежевать медведя. Великолепную шкуру сняли вместе с салом на топливо, мясо же разделили тщательно, как самые лучшие мясники. Даже кровь собрали в чашки. Вечером путники наслаждались мясом в жареном, сыром и вареном виде, восклицая: «Вот это праздник!»

Весь следующий день стояли на старом месте, заготовляя впрок медвежье мясо. Варили и жарили целый день. Делали также опыты сушки мяса на ветре. Наевшись досыта, все стали бодрее и предприимчивее. Погода в этот день была хороша, светило солнце и дул попутный северный ветер.

В десять часов вечера 26 мая свернули лагерь и за пять часов бодро прошли пять километров. Остановились у поломанного льда, дальше двигаться было некуда. Днем началась сильная метель, намела у палатки сугробы снега.

Из-за этой метели весь день 27 мая пришлось простоять на месте. На другой день она стала утихать. Ветер сначала перешел на юг, а потом на восток. В 12 часов дня пошли к переправе через ряд трещин, и каналов. Дорога оказалась невозможной. Все намучились за день, как никогда.

В это время глубокий снег, уже начавший таять, оседал с шумом Целыми пластами. Под снегом была вода, в некоторых местах до 25 сантиметров. Прошли не более четырех километров и промокли До нитки. Нарты поминутно вязли в глубоком снегу, и их приходилось вытягивать четырем или пяти человекам. Утром измеряли глубину моря, но, вытравив линя метров 159, дна не достали. По направлению линя было видно, что лед движется. Такой путь естественно не способствовал хорошему настроению.

28 мая Альбанов писал в дневнике: «Положение наше, конечно; не особенно завидно, — это я сознаю сам. Поэтому я не особенно удивился, когда сегодня вечером, сначала Контрад, а затем еще человека четыре выразили желание, бросив нарты и каяки, итти не лыжах вперед. Хотя бросать каяки я считаю опасным или, во всяком случае, преждевременным, но тем не менее, противиться желанию «лыжников» я не мог. Я только постарался объяснить им, что они могут очутиться в очень рискованном положении, бросивши в океане; хотя бы и покрытом льдом, наши каяки, на которых так хорошо плыть. Как они будут жить, если даже доберутся до земли, без теплого платья, без топора, посуды и массы других вещей, которые лежат в каяке? «Лыжники» приумолкли, но я вижу, что не убедил их. Палатку мы уже начали резать понемногу на растопки, и думаю, недалеко то время, когда мы с нею расстанемся. Она слишком громоздка, особенно намокшая. Осталось 16 мешков сухарей, т. e 130 килограммов. Это — главная провизия. Затем идет немного молотого гороха, мясо медвежье и патроны. Патроны — главный груз после сухарей. Ну, что можно из этого бросить?

Четверг, 25 мая. Опять бесчисленные каналы, трещины и полыньи. Лед поломан до невозможности. Невольно припоминаю, что Нансен, подходя к земле, встретил, кажется, такой же поломанный лед. Но почему-то все полыньи тянутся с востока на запад и нет ни одной мало-мальски длинной полыньи попутной?

Луняев убил двух тюленей. Тюленье сало для топлива лучше, чем медвежье. Его легче разжечь, меньше требуется для этого растопки, а когда оно разгорится и поддонник достаточно нагреется, то жир только подбрасывай. Горит сильным пламенем, причем фитилем служит зола, которая тщательно сохраняется нами в поддоннике.

Ветер северо-западный, и нас несет на юго-запад, в чем я убедился, вытравив сегодня в воду 80 метров линя с грузом. В последнее время движение льда на юг стало очень заметно. Взяв сегодня полуденную высоту солнца, я получил широту такую, что лучше и желать не могу: 82° 8,5'. Ошибки нет, я в этом убежден. Положительно счастье улыбается нам… или строит какую-нибудь каверзу.

Пятница, 30 мая. С утра северо-западный ветер, пять баллов; После завтрака началась сильная метель, и все небо покрылось облаками. Тем не менее мы в 10 часов утра спустили на воду каяки, переправились через полынью и пошли по очень плохой дороге. Но и дальше опять полыньи, — и переправы приходится делать чуть ли не каждые полчаса.

Давно уже не встречаем больших полей, по которым можно итти часами. Встречаемые теперь поля таковы, что с одной переправы видна следующая, метров 150–200. Не о таком ли лед упоминает Нансен, сравнивая его с рыболовной сетью? Если бы посмотреть на лед с высоты птичьего полета, ячеями этой сети был бы небольшие поля, отделенные друг от друга трещинами каналами. Во всяком случае наша сеть такова, что только бы выбраться извне.

За день отчаянной работы нам удалось пройти не более трех километров. Но все же нас продолжает нести со льдом на юг.

Сегодня полуденная высота солнца дала широту 82° 0,1', а теперь, когда я пишу дневник, мы уже, должно быть, пересекли 82 параллель.

Странное дело: на моей карте северная оконечность Земли Рудольфа нанесена на широте 82º 12'. Следовательно, теперь, когда наша широта 82°, я нахожусь от этой земли или к востоку или к западу, — вероятно, западнее, так как в противном случае пришлось бы весь дрейф «Анны» отнести к востоку. Нас сносит на запад: это я могу видеть и по моему никуда не годному хронометру, и по господствующим ветрам, и по направлению выпущенного в воду линя. На моей карте Земли Франца-Иосифа на Земле Рудольфа нанесены две вершины более 360 метров. Если бы эти вершины были нанесены правильно, я должен бы увидеть их более, чем за 35 миль. Однако я ничего похожего на землю не вижу. Что бы я дал сейчас за заслуживающую доверия карту и за хороший хронометр! Надо внимательно смотреть на горизонт.

Сейчас 7 часов вечера. Стоим у полузажатой полыньи. Опять началась метель. Разведку придется отложить до более благоприятной погоды. Сегодня и вчера видели несколько раз нырков, а сегодня даже перешли три медвежьих следа.

Суббота, 31 мая. Утром, только что напились чаю, слышим: кричит Максимов, что за полыньей стоит медведь. Мы с Лунязвым взяли винтовки и под прикрытием торосов подкрались почти к самой полынье, но все же стрелять было еще слишком далеко. А медведь стоит и только воздух носом тянет. Он почуял вкусный запах горевшего тюленьего сала, но ближе подходить не решался. Когда вы увидите на фоне торосов медведя, только чуть-чуть отличающегося от них желтизной, то прежде всего вам бросятся в глаза три точки, расположенных треугольником: два глаза и нос. Эти точки то поднимаются, то опускаются, и с их помощью медведь исследует незнакомое существо или предмет. На этот раз инстинкт самосохранения взял верх над любопытством и голодом. Постояв минут пять, медведь повернулся и собрался уходить. Пришлось стрелять. Медведь упал, но тотчас же поднялся и побежал. Мы продолжали стрелять «пачками». При некоторых удачных выстрелах медведь подпрыгивал и даже раз перевернулся через голову. Но вот он уже, по-видимому, не может подняться, начинает кататься и свирепо грызет лед. Наконец, он успокоился и лежит неподвижно. Спустили два каяка и поплыли через полынью. Вдруг наш «мертвый» медведь поднялся и быстро пошел на утек, что твой иноходец. Мы вернулись обратно, пожалев зря выпущенных патронов, а Контрад отправился в погоню. Хотя мы решили уже, что «этого медведя не едят», но все же я послал на помощь Контраду Смиренникова, так как по такому ломаному льду одному ходить опасно. Минут через сорок вернулся Смиренников и сообщил, что медведь далеко не убежал, и мертвый лежит в полынье.

Да, сегодня удачный денек. Ветер с севера. Полуденная высота дала 81°54′. Бросили лот и, мне кажется, достали дно на глубине около 200 метров.

Много летает нырков; один раз пролетела стайка в девять штук. Летают белые чайки и глупыши. Тюленей выставало целый день тоже много и даже по два и по три зараз. Положительно земля должна быть где-то недалеко. Слишком большое оживление вокруг нас на льду, на воде и на воздухе.

А на горизонте ничего не видно. Впрочем не так. Теперь, когда мы так страстно желаем увидеть землю, мы видим ее 3 каждой тучке, в каждом ропаке или в светлом пятне на горизонте. Вот-вот, ждем, станет горизонт яснее и мы убедимся, что далеко на горизонте — земля, во всей ее прелести. Но проходит некоторое время, уносится тучка, ясно в бинокль мы рассмотрели ропак, и от наших островов не осталось и следа.

Лед находится в движении: полынья, у которой мы вчера остановились, сегодня неузнаваема. Куски льда отламываются от нашего поля, уносятся к противоположной кромке полыньи, и наше владение понемногу уменьшается. Лед за полыньей состоит из мелких льдин. Ходили на разведку и убедились, что по нужному нам направлению итти положительно нельзя. Не могу себе и представить, как мы дойдем.

Сегодня у нас идет «стряпня». Из медвежьего мяса, почек, сала и кишок мы наделали таких колбас, что самый взыскательный гастроном облизал бы пальцы. Я это говорю не с голоду, так как теперь мы сыты до отвала. Медвежье мясо мы варим и сушим впрок. Убитый сегодня медведь велик, не менее трех метров от кончика носа до хвоста. Шкура очень хороша. Хорошие деньги можно бы взять за нее «там», где живут люди. Жалко, а приходится бросать: не брать же с собой такую тяжесть, когда мы почти готовы побросать самое необходимое. Ночью поднялась сильная метель, при крепком северном ветре.

Воскресенье, 1 июня. Сегодня мои именины. Едва я проснулся, спутники поздравили меня с этим событием и пожелали… ну, что можно пожелать в нашем положении? Конечно, земли, как можно скорее, а остальное — приложится само. Регальд, наш повар, решил отпраздновать мои именины, закатил такой именинный стол, что у всех от одного вида потекли слюнки. Во-первых, все получили по громадному куску великолепного бифштекса с поджаренным луком. На второе — по большому куску сочной колбасы; на третье был чай с сушеными яблоками. Чувствуют себя именинниками положительно все. Да и помимо именин для радостного настроения есть основание. Ветер по-прежнему северный, и нас несет на юг. Хоть и не ходи вовсе пешком, а сиди в своем «купе»-палатке.

Хотя солнце только временами проглядывало сквозь облака, все-таки удалось взять его высоту, и широта получилась 81°49,5'.

Нас очень быстро подает на юг. Меня смущает одно обстоятельство, о котором я стараюсь умолчать перед своими спутниками. Если лед быстро идет на юго-юго-запад, то, значит, нет преград на его пути. А ведь эти преграды ни более ни менее, как острова, к которым нам следует стремиться. Ведь если мы радуемся нашему дрейфу, то только ради этих островов. А их-то, по-видимому, и нет там, куда движется лед. Теперь, когда мы, достигнув широты Земли Франца-Иосифа, продолжаем двигаться на юг и тем не менее не видим и намека на острова, становится ясно, что нас проносит мимо этой земли. Проносит, конечно, по западной стороне. Нам необходимо итти на восток, но как пойдешь по этим льдинам, все время находящимся в движении относительно друг друга? Лед переставляется ежеминутно, прямо на глазах. Одна полынья закрывается, другая открывается, льдины меняются местами, как будто какие-то великаны на большой доске играют в шахматы.

Идя на разведку и переправившись через несколько каналов, мы увидели на одной из льдин следы лыж. Сначала мы были поражены, но пересчитав число следов и рассмотрев их внимательнее, мы убедились, что это наши же следы, проложенные раньше, но только льдина переставлена на другое место. Вот и извольте итти по такому льду! Во время разведки видели свежие следы медведицы с двумя медвежатами и трех взрослых медведей. Летают нырки и глупыши. Луняев убил тюленя, но пока его собирались доставать, он утонул.

Пользуясь прояснившимся на несколько минут горизонтом, я взял высоту солнца и — получил широту 81°42,5'. Значит, за сутки нас подало к югу на семь миль. Недурно, Положим, и ветер сегодня крепкий. По-старому ничего не видно похожего на землю. Раньше я ждал ее в южной части горизонта, но теперь внимательно осматриваю его кругом, не исключая и севера. Где мы можем быть? Неужели находимся по восточную сторону островов? Нет, это немыслимо! Мы должны быть по западную сторону Земли Франца-Иосифа, где-нибудь к северу от Земли Александры. Только бы не попасть слишком к западу! Тогда наше дело будет хуже: можем «промазать» мимо Земли Франца-Иосифа и не попасть на Шпицберген. Но этого трудно ожидать. Вероятнее всего мы находимся севернее Земли Александры. По описанию Нансена, это земля низменна и покрыта снегом или ледником. Немудрено, что мы ее сейчас и не видим.

Острова Рудольфа и другие, лежащие к северу, по всей вероятности, остаются много восточнее. Если это предположение верно, то положение наше хуже, чем мы желали бы. Я предпочел бы попасть на путь Нансена, так как об этом пути мне хоть немного известно Знаю, что там есть моржи, медведи и птицы, следовательно, мы там не умерли бы с голода. Земля же Александры совершенно неизвестна мне, и ее северные берега у меня нанесены пунктиром, как они были нанесены и на карточке Нансена. Но поживем — увидим!

Забились в палатку и ждем перемен, благо мяса у нас теперь довольно. Ветер не утихает, и «на дворе» сильная метель.

Среда,4 июня. И сегодня, как вчера, продолжает дуть сильный северный ветер. Метель и мокрый снег. Погода такая, про которую говорят, что «хороший хозяин и собаки на двор не выгонит».

Сыро и в палатке. Снег и лед над ней подтаивают, и вода копится в образовавшейся яме. Третьего дня переставляли палатку на новое место, но сегодня у нас опять мокро. Подстилки, малицы, совики и даже одежда намокли, хоть выжми. Озябшие, сидим мы в своей палатке, как обложенные компрессами, и мрачно молчим. Просушить имущество в такую погоду нечего и думать, и мы только переодеваем малицы задом наперед и жмемся поближе к нашей печке. Эта новая печка сделана по образцу утопленной; она требует много топлива, — тюленей только добывай. Хорошо, что в полынье выстает много тюленей, и топливо у нас всегда будет. Луняев стреляет артистически, и мы ему уже обязаны многими тюленями.

Сегодня, выйдя из палатки, я на другой стороне полыньи увидел медведя. Он тоже заметил меня и, подняв голову, с удивлением следил за мной. Я стал прятаться за ропаки, надеясь, что он подойдет поближе, но медведь был осторожный, ближе подойти не пожелал.

Ни вчера, ни сегодня определиться не удалось. Но нас продолжает нести на юго-юго-восток, в чем я убедился, вытравив в воду линь с грузом. К вечеру непогода стала утихать.

Намереваемся распрощаться с одной нартой и одним каяком, так как они пришли в совершенную негодность. Мы убедились, что в трех каяках можем поместиться все десять человек, а если два каяка связать вместе, то не страшны никакие волны. Провизии у нас, не считая медвежьего мяса, осталось только 100 килограммов сухарей, один-два килограмма соли и полтора килограмма сухого бульона. Затем идет теплая одежда, лыжи, посуда и наша драгоценность, вся наша надежда — оружие и патроны. Сейчас воспользуемся поправившейся погодой и начнем сушить на ветре намокшую рухлядь и сушиться сами.

Четверг, 5 июня. Погода меняется: северный ветер затих и потянул слабый восточный. Опять настала туманная и мглистая погода, тот особенный матовый свет, казалось бы и не сильный, при котором так невыносимо болят глаза.

Кажется, никогда мы не были окружены таким количеством полыней, разводьев и каналов, как теперь; они то зажимаются, то раздвигаются, меняют свое направление. Все они покрыты мелкобитым льдом, «кашей», и плыть по ним невозможно. Много летает нырков и визгливых белых чаек. Ох, эти чайки! По ночам они не дают мне заснуть, суетясь, ссорясь и споря между собой около выброшенных на лед внутренностей тюленя. Они как будто бы следят за нами, издеваются над нашим положением, хохочут до истерики, визжат и свистят.

Дна мы не достали и сегодня, хотя два раза бросали лот. Лот неизменно показывает на юг. К вечеру подул опять северный ветер. Что же, лучше на юг, чем на север!

Пятница, 6 июня. Сегодня полуденная высота дала 81° 0,1'. Удивительно, но это так. Таким образом, выходит, что за неделю стоянки на одном месте, мы продрейфовали со льдом к югу на целый градус! Это движение льда нельзя объяснить только северными ветрами, так как трудно предположить, Чтобы лед, под влиянием одного только ветра, в продолжение целой недели двигался по восемь с половиной миль в сутки. Нет, здесь не обошлось без течения, в этом я почти убежден.

С уменьшением широты до 81° еще настойчивее является вопрос: где мы? Я уже решил, что мы дрейфуем западнее Земли Франца-Иосифа. Итак, мы действительно покинули судно на 60-м меридиане и после этого, во время нашего страшно медленного движения на юг до восемьдесят второй параллели, нас сильно снесло на запад, чего и надо было ожидать. Но на моей карте Земля Александры показана много севернее восемьдесят первой параллели. Если бы мы не проходили западнее архипелага Земли Франца-Иосифа, то теперь должны бы быть вплотную прижаты к его берегам. А между тем мы не видим даже ничего похожего на землю, да и дна не можем достать своим двухсотметровым линем. Остается, значит, только два предположения: или моя карта ни к черту не годна, или мы дрейфуем где-нибудь между Землей Александры и Шпицбергеном, при чем уже миновали Землю Гилис, не видав ее. Может быть оба предположения верны? Во всяком случае очень возможно, что нам не удастся «ухватиться» за Землю Александры, и тогда — прощай мечты о мысе Флоры, о джексоновских постройках и о провизии, может быть, случайно сохранившейся там. Тогда, значит, прямым рейсом до Шпицбергена? Успеем ли мы в этом году? Выдержат ли каяки и нарты этот путь?