Кровавый глаз

— Одна скамья освободилась, — сказал он, оглянувшись на бледное тело мертвого воина, к которому подбирались жадные языки пламени.

Сухие дрова разгорелись. Волосы убитого норвежца отвратительно затрещали и ярко вспыхнули, наполняя воздух зловонным дымом.

— Отведите на корабли обоих, — приказал Сигурд и повернулся ко мне спиной.

Нас оттащили к морю, к дракарам, глубоко осевшим в воду под тяжестью добычи, награбленной у жителей Эбботсенда. Скандинавы заняли свои места и дружно налегли на весла, прогоняя воду вдоль вытянутых корпусов. Скоро гребцы вошли в ровный ритм. Я смотрел на удаляющийся берег и вдыхал желтоватый дым горящей деревни.

Глава третья

Я был противен самому себе, онемел от стыда. Мы с Эльхстаном приютились на корме, рядом со стоящим у румпеля скандинавом, который хищно скалился каждый раз, когда встречался со мной взглядом. Он словно злорадствовал по поводу того, что я предал своих. Пусть жители Эбботсенда меня ненавидели и деревня никогда не была мне домом, но я чувствовал себя так, словно проклял свою душу, обрек ее навеки парить в воздухе вместе с черным дымом от сожженных домов. Эльхстан упорно не желал даже смотреть в мою сторону, и от этого в моей груди все ныло. Старик столяр поддержал меня в противостоянии с Вульфвердом, но теперь винил в случившемся.

Я в этом не сомневался, чувствовал, как между нами черным пятном разливается мрачное настроение, поднял взгляд к небу и заметил, каким же бескрайним оно выглядело с моря. Рассеяв утреннюю дымку, поднялось солнце, повелитель и судия людей. Мне трудно было поверить, что за то время, которое потребовалось ему, чтобы взойти на свой трон, целая деревня была стерта с лица земли.

Я вдыхал терпкий запах вяленой рыбы, сосновых досок и дегтя. Язычники гребли, смеялись и шутили, словно не произошло ничего необычного. Воины сидели лицом к нам, каждый устроился на сундуке со своими пожитками. Одни таращились на меня так, словно недоумевали, что я такое, другие избегали встречаться взглядами.

«Озрик, ты жив, потому что эти люди тебя боятся, — сказал я себе. — Они страшатся твоего дьявольского глаза, а ведь это настоящие мужчины, разве не так?»

Поэтому я закрыл здоровый глаз, уставился на скандинавов другим, налитым кровью, и они начали отводить взоры. Я попытался внушить им, что способен видеть их насквозь и читать мысли. Похоже, кое-кто в это поверил.

Дракар рассекал волны, ритмично поскрипывая снастями и досками обшивки. В моих внутренностях что-то зрело, бурлило, отзываясь на качку. Вскоре меня вывернуло наизнанку зеленой жижей, и я испугался, что желудок сейчас порвется. Тошнота и головокружение еще больше углубили отчаяние.

Хорошо, что мы ни на минуту не теряли из вида землю. Это служило для меня хоть каким-то утешением. Мы удалялись в открытое море, чтобы обойти отмели и скалы, затем снова возвращались к берегу.

— Мы плывем на запад, Эльхстан, — заметил я в конце дня, чувствуя на лице тепло заходящего солнца. — Это означает, что скандинавы еще не направляются домой. Они пришли из страны, которая находится далеко на севере.

Старик пробормотал что-то. Я разобрал слова «ублюдки», «грабители» и «вонючие свиньи-язычники». Как и Эльхстан, я понимал, что впереди новая кровь.

Затем, когда скандинавы стали делить награбленную добычу, я увидел сокровища, которые хранились на дне корабля под промасленными шкурами. Здесь было много того, что норвежцы продали в Эбботсенде, а после схватки опять забрали себе: желтовато-розовые моржовые бивни, рога северного оленя, бурые меха, сундуки, доверху набитые бронзовыми украшениями, желтый янтарь, точильные камни и серебряные монеты. Я увидел и ожерелье, которое Гриффин купил для своей жены.

— А они богатые люди, Эльхстан, эти язычники, — сказал я, отчаянно желая привлечь внимание старика.

Он упорно не хотел смотреть мне в лицо. Я гадал, не объясняется ли хотя бы отчасти его пустой, отрешенный взгляд полученными побоями. Стыдно признаться, но мне хотелось надеяться, что дело именно в этом. Мое сердце разрывалось при мысли о том, что Эльхстан ненавидит меня за предательство. Опухоль у него на лице раздулась и пожелтела.

— Одни моржовые бивни, наверное, стоят целое состояние.

Старик щелкнул пальцами и промычал что-то невнятное.

— Ты думаешь, все это добро награблено, так? — спросил я. — В других деревнях, давно превратившихся в угли и пепел?

Не глядя на меня, Эльхстан стиснул кулак, уставился в море и покачал головой. Я понял, о чем он думает. Такие люди за горсть серебра поплывут хоть на край земли.

— Как твоя голова, старик?

Один водянистый глаз Эльхстана почти полностью заплыл. Мастер махнул рукой, показывая, что ему приходилось терпеть и кое-что похуже.

— Я знаю. Будь ты помоложе, обязательно разрубил бы напополам одного-двух из этих сукиных сынов, — криво усмехнулся я. — Расколол бы, как дубовое полено.

Эльхстан ответил на мои слова угрюмой гримасой. А я уставился на волны, но видел только лица зверски убитых жителей Эбботсенда. Я потер подбородок и ощупал распухшую губу.

— Нас подвел лук, — сказал я. — Тетива оказалась гнилой.

Старик обернулся, и наши взгляды встретились.

«Нам до ужаса повезло, — красноречиво говорили глаза Эльхстана. — Теперь мы сидим здесь, жуем свою собственную блевотину».

Затем он усмехнулся щербатым ртом, а я украдкой посмотрел на норвежца, у которого в плече до сих пор торчал обломок моей стрелы. Тот греб как ни в чем не бывало, но все же время от времени я ловил у него на лице гримасы боли.

«Пусть они ублюдки и язычники, но гордости им не занимать», — подумал я.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда со второго корабля донесся сильный и отчетливый предупредительный окрик. Звуки до странности хорошо распространяются над водой. Голос человека, до которого с трудом долетит стрела, выпущенная из лука, слышится так, словно он находится совсем рядом.

Сигурд пробрался на нос, где уже стоял кормчий Улаф, и посмотрел в сторону берега, прикрывая ладонью глаза от солнца. На вершине высокой скалы стоял отряд всадников, ощетинившихся копьями. Все они вглядывались в сторону моря. Судя по всему, магистрат Эдгар узнал о судьбе жителей Эбботсенда и выслал людей, чтобы с берега следить за продвижением язычников. Всадники могли без труда перемещаться по проторенным тропам, в то время как нам приходилось плыть практически в полный штиль. Разумеется, когда мы обогнули большой меловой утес, разведчики появились на западном склоне, и Сигурд выругался. Это означало, что скандинавы не смогут устроиться на ночь в какой-нибудь укромной бухте, не говоря уж о том, что им придется на время оставить мысли о новых грабежах.

Эльхстан презрительно фыркнул в сторону норвежцев, словно считал их подлыми свиньями, у которых не хватит мужества вступить в честный бой.

«Поверь мне на слово, — красноречиво говорил его поднятый палец. — Эти язычники, наполненные дерьмом, выпускают из себя больше горячего воздуха, чем довольная корова».

Старик повернулся к рулевому, попробовал плюнуть, но у него получился лишь сухой хлопок. Норвежец усмехнулся в ответ и отправил за борт сочную харкотину. Эльхстан промычал еще одно ругательство, откинулся назад, укутался в коричневый плащ и потер пустой живот.

— Я тоже проголодался, — простонал я, почесывая ребра. — Утром мне пришлось изрыгнуть все содержимое желудка. Сейчас у меня такое ощущение, будто внутренности гложут мыши.

Однако вместо сочувствия я увидел во взгляде старика осуждение. Он винил меня в том, что вместо корзины с макрелью я приволок к нему ораву кровожадных язычников.

«Да хранит Господь твою заблудшую душу», — говорили его глаза.

Я пожалел о том, что у него нет языка. Мне приходилось самому подбирать за него нужные слова. В молодости Эльхстан согласился подтвердить клятвой невиновность человека, подозреваемого в воровстве. Обвинителем был один богач, и как-то ночью трое головорезов вырвали Эльхстану язык. Поскольку поручиться за невинного человека теперь никто не мог, он был осужден, попал в рабство к тому богачу и вскоре умер. А Эльхстан онемел. Теперь за него говорили лишь слезящиеся глаза и мое чувство вины.

Мастер закрыл глаза, покачал головой и пробормотал что-то себе под нос. Я посмотрел на этого тощего, как щепка, столяра, на его распухшее лицо и жидкие седые волосы, растрепанные ветром. Мне стало стыдно за то, что я боюсь, в то время как этот немой старик проявляет такое мужество.

Подул сильный северный ветер, и Сигурд отдал приказ поднять большой парус, сработанный из шерстяной ткани. Это дало возможность гребцам убрать весла и отдохнуть. Выцветшее красное полотнище наполнилось воздухом, скандинавы расслабились и принялись растирать ноющие руки. Кое-кто достал из сундуков игральные кости или недоделанные резные деревянные фигуры. Другие стали точить мечи или свернулись клубком, собираясь заснуть. Двое воинов раздали всем, в том числе мне и старику, вяленую рыбу и куски сыра. Некоторые скандинавы стали брюзжать. Мол, они все равно пристанут к берегу, разведут костер и полакомятся свежим мясом, даже если ради этого придется сразиться с англичанами.

Наконец солнце опустилось в море. Я сидел на корме, обхватив колени, жутко ослабленный морской болезнью, и гадал, когда же наконец язычники набросятся на нас с обнаженными мечами, желая довести до конца то, что было начато в Эбботсенде.

Я провел мозолистой рукой по дубовому шпангоуту судна. Пальцы скользили по древесным волокнам до того места, где эта деталь встречалась с доской обшивки так плавно, словно два гладких куска дерева были частями одного целого.

— Прекрасная работа, Эльхстан. Ты не сможешь это отрицать, — сказал я.

Старик тяжело запыхтел, затем нахмурился и неохотно кивнул.

— Такие корабли раньше называли морскими драконами. Во всяком случае, так мне когда-то говорил Гриффин.

Эльхстан снова кивнул.

— Морские драконы, — восхищенно прошептал я.

В тот день я спросил охотника, почему кораблям дали такое название. Он рассмеялся и ответил, что люди любят себя пугать. Именно так, мол, и происходит в половине случаев. Бывалый воин покачал головой и сказал, что эти корабли — всего лишь хорошие дуб и сосна, обработанные людьми, которые знают, как приложить руки к дереву, и понимают море.

— Эльхстан, а тебе раньше приходилось видеть морские драконы? — спросил я.

Старик покачал головой и поднял брови, показывая, что он никак не мог предположить, что ему когда-нибудь придется плавать на таком судне. Дракары уже приходили из-за моря, когда Гриффин был совсем мальчишкой. Люди говорили, что именно в те времена скандинавы впервые добрались до Англии. По крайней мере, именно тогда священники начали рассказывать всякие жуткие истории, наполняя сердца людей страхом, а головы — кошмарами. Приспешники дьявола появились, чтобы разорить дома Господа и осквернить святые реликвии. Да, так нам говорили. Мужчины точили мечи и делали щиты из липовых досок, но язычники больше не появлялись, во всяком случае в Эбботсенде.

— Вот они и здесь, — сказал я, глядя на скандинавов и гадая, какое ужасное отмщение готовит для них Христос за гибель Своих детей в нашей деревне.

Волна перехлестнула через борт и окатила нас с ног до головы. Эльхстан закашлял, а я вытер глаза и снова провел пальцами по гладким дубовым доскам. Гриффин ошибался. Этот морской дракон оказался чем-то гораздо большим, чем просто дуб и сосна. Он плыл по морю так, словно волны подчинялись ему, и был прекрасен.

Мысленно я вернулся в те времена, когда целые дни проводил в лесу с дубами и непременно выискивал самые длинные изогнутые ветви, хотя в нашем ремесле от них не было никакого толка. Сколько таких ветвей нужно было срубить и обработать, чтобы построить корабль ярла Сигурда? Сколько человек трудились, валя деревья, распиливая доски, сверля отверстия и смазывая места соединений?

Я обратил внимание на капельку дегтя, повисшую под темным кружком сучка, видневшимся в доске обшивки рядом с моим плечом. Она напоминала слезинку под глазом. Я подцепил ее ногтем и поднес к носу. От нее исходил восхитительный запах.

— Парень, подойди сюда! — окликнул меня Сигурд.

Он стоял на брусе, державшем мачту, обхватив одной рукой толстый деревянный столб. Ветер, наполнивший парус, разметал по его лицу соломенно-желтые волосы. Я не двинулся с места.

«Раз старому Эльхстану не страшно, то и я не буду бояться».

— Рыбки тоже должны что-то кушать, — продолжал Сигурд, в голосе которого прозвучала угроза. — Но тебя они, наверное, сочтут весьма скудной трапезой. Подойди сюда, молодой англичанин!

Я поднялся на ноги и споткнулся о какого-то скандинава. Тот выругался и отпихнул меня от себя так, словно мое прикосновение его обожгло. Мои ноги еще не привыкли к ритму моря. Я попытался сгибать и разгибать их, приспосабливаясь к качке.

— Ты знаешь, кто это такой? — спросил Сигурд, показывая мне маленькую резную фигурку одноглазого человека, висящую у него на шее.

— Это Один, ваш самый главный бог, господин, — ответил я, вспоминая, как языческий годи вырвал легкие Гриффина через его спину. — Для него был сделан «Кровавый орел», языческое жертвоприношение.

— Откуда тебе известно об Одине, Отце всех? — прищурившись, спросил Сигурд. — Ваши люди поклоняются Белому Христу, кричат, что наши боги мертвы. Однако мы убиваем англичан и забираем их серебро, отправляемся туда, куда пожелаем, и ваш Христос ничем не может нам помешать. Разве наши боги мертвы? — Он стиснул кулак. — Мы первые, острие копья, передовой отряд нашего народа. Ты думаешь, мы смогли бы пересечь суровые северные моря, если бы наши боги были мертвы и не имели возможности присматривать за нами?

— Наш священник Вульфверд говорит, то бишь говорил, что люди, поклоняющиеся фальшивым идолам, — испражнение дьявола, — пожал я плечами.

Тут мне в голову пришла мысль о том, что священника убил человек, стоящий передо мной.

— Ты имеешь в виду того толстяка с крестом, который пытался меня отравить? Ту красную рожу, исторгнутую из свиных кишок?

Я кивнул, а Сигурд скривил рот так, словно проглотил какую-то мерзость, и спросил:

— Ты его любил?

— Нет, мой господин, — честно ответил я. — Вульфверд был хуже жабьей задницы.

— Я сделал доброе дело, убив жреца, — усмехнулся ярл. — Он слишком много говорил. Не могу сказать, что я знавал многих христиан, но все те, с кем мне довелось встретиться, обожали собственный голос. Жабья задница сказал, что ты посланец сатаны. Так зовут вашего коварного бога? Вроде нашего Локи, в голове которого больше хитрых замыслов, чем у всех женщин, наполнивших целый зал.

— Сатана — это не Бог, — сказали. — Бог только один.

Сигурд громко расхохотался, воздел руки к небу и воскликнул:

— Рыбья блевотина! Богов много, мальчишка! Разве может один бог присматривать за столькими людьми? Тогда наступил бы хаос! Один бог?

Скандинавы, игравшие в кости и вырезавшие фигурки из дерева, тоже рассмеялись. Их головы тряслись так, что косы разлетались в стороны.

— Так ты пришел от этого сатаны, видел его? — спросил Сигурд.

Волна перехлестнула через нос судна и окатила одного норвежца, вызвав веселье остальных. Воин выругался.

— Мой годи Асгот считает, что тебя нужно убить. Вряд ли он сам знает, почему так, но у этого человека нож всегда под рукой.

Я оглянулся на говорящего с богами седобородого старика, который сидел особняком, подобрав под себя ноги. Он бросил на деревянную доску горсть камней и дернулся так, что кости, заплетенные в косы, загремели.

— Но мы ведь не лисы, да? Мы не убиваем просто ради удовольствия.

— Я не посланец сатаны, мой господин, — сказал я. — Я никого не убивал, не вскрывал спину живому человеку и не вырывал его кости. Даже лисица не настолько жестока.

Сигурд усмехнулся и покрутил соломенную бороду большим и указательным пальцами.

— Я не думаю, что ты посланец сатаны, — наконец произнес он. — Ты пришел от Одина, Отца всех. Даже Асгот говорит, что такое возможно. Твой глаз сделан из крови. — Ярл указал на пустую глазницу резной фигурки, висевшей у него на шее. — Посмотри сюда. Один променял свой глаз на глоток воды из Колодца мудрости Мирмира. Ты понимаешь, о чем я говорю? Даже боги не знают всего. Некоторые из них, к примеру Бесстрашный скиталец, жаждут мудрости.

Я кивнул. Теперь, когда я стоял, в животе у меня снова все бурлило. Мне оставалось надеяться, что желчь не поднимется в новых рвотных позывах.

— Но Один также бог войны и убийства, — продолжал Сигурд.

Я потрогал свой глаз, наполненный кровью, и посмотрел на воина. Похоже, он принимал меня не за того, кем я был на самом деле.

— Как тебя зовут, юный англичанин? — спросил ярл.

— Озрик, мой господин, — ответил я и заметил красные пятна на его буром, обветренном лице.

Кровь Гриффина!..

— В тебе есть война, Озрик, — продолжал скандинав, задумчиво почесывая бороду и поочередно сгибая колени в такт покачиваниям корабля. — По этой причине я оставляю тебя жить. — Свободная рука Сигурда упала на рукоятку меча. — В тебе есть война, — повторил он. — И смерть.

Ярл развернулся, запрыгнул на высокую корму и подал сигнал на второй корабль. Он приказал своим людям искать безопасное место для ночной стоянки, ибо в сгущающихся сумерках возрастала опасность наскочить на камни. Разведчики, торчавшие на вершине скалы, наверняка поняли, что мы направляемся на запад, однако им потребуется гораздо больше времени, чтобы преодолеть это расстояние по сильнопересеченной местности, чем нам — огибать один мыс за другим. Поэтому Сигурд мог рискнуть, пристать на ночь к берегу.

К тому же эти помощники магистрата годились лишь на то, чтобы собирать подати. Они не являлись полными глупцами и не собирались вступать в бой со скандинавами. По большей части это были крестьяне, ремесленники и торговцы, мужья и отцы. Мне довелось увидеть, как безжалостны скандинавы в бою. Воспоминание об этом постоянно мелькало у меня в сознании. Так рыбья чешуя болтается в морских волнах.

— Эй, Дядя, похоже, Ньорд снова благоволит нам! — воскликнул Сигурд.

Зубы ярла сверкнули хищными клыками в бледном желтом свете фонаря, сделанного из коровьего рога. Его зажгли, чтобы корабли не потеряли друг друга в темноте.

— Вот почему я готов плыть с тобой хоть в сам Асгард, Сигурд Счастливый! — крикнул от румпеля Улаф, и его губы растянулись в улыбке. Он нагнулся, поднял смотанный канат, один конец которого был пропущен через отверстие, просверленное в гладком камне, и завязан узлом, потом продолжил: — Я плавал со многими людьми, как с замечательными моряками, так и с полными глупцами, но ты, Сигурд, пользуешься расположением богов.

Скандинавы радовались тому, что ветер, еще совсем недавно наполнявший парус, теперь снова затих. Улаф без труда опускал лот в море, проверяя глубины в маленькой бухточке, дно которой было усеяно подводными скалами. Но гораздо важнее оказалось другое. Теперь можно было практически не опасаться того, что волны выбросят корабль на камни. Сигурд сам заметил эту бухточку. Пусть она вдавалась в берег совсем неглубоко, но этого было достаточно, чтобы защитить оба дракара от ненастья.

— Пусть англичане несут сюда свои копья и луки. Мы успеем уйти, прежде чем их стрелы упадут в ста шагах от нас, — радостно объявил своим людям ярл.

Он крикнул кормчему второго судна, что мы останавливаемся на ночлег, затем похлопал великана воина по спине и отпустил какую-то шутку про англичан.

— Ты все слышал, парень? — спросил меня Улаф, опустив железный якорь в спокойные воды и осторожно стравливая канат. — Мы сможем поднять эту штуку и выйти в открытое море за время, которого не хватит, чтобы справить малую нужду, — с улыбкой объяснил он.

На корабле Улаф был самым старым, за исключением годи и Эльхстана. Кормчий, несомненно, был влюблен в море.

— Так что можешь передать своему старику, чтобы он не терял времени на молитвы вашему Белому Христу. — Улаф насмешливо изобразил крестное знамение. — Теперь ты находишься на корабле Сигурда, который счастлив так же, как петух в курятнике.