Последний порог

И хотя и раньше журналист был не особенно высокого мнения об Аттиле, эта новость его поразила: услышанное о содеянном как-то не вязалось с семьей Хайду, которую Бернат хорошо знал. Самого генерала он знал с детских лет, они вместе росли, и Геза считал, что дружба связывает их навечно. Бернат хорошо знал также, что примером для подражания у генерала был Иштван Сечени. Геза одобрял идеал друга, хотя и не скрывал, что проблемы сегодняшнего дня нисколько не похожи на проблемы времен Реформации. Частенько они ночи напролет разговаривали о человеческой ответственности. Генерал Хайду постепенно признал, что одного военного образования ему явно недостаточно, что помимо военной техники существует еще и другая техника, да и сама армия является всего лишь частью общества, и ему, генералу, необходимо думать не только о сугубо военных вещах, но и о родине и народе.

Бернат считал генерала человеком честным, более того, воспринимал как нечто естественное его отрицательное отношение к коммунистам, однако был твердо уверен в том, что его друг не способен ни на какую подлость. Бернат и старшего сына генерала Аттилу, окончившего военную академию Людовики, несмотря на многие его слабости, в том числе и то, что он хотел стать только офицером, все же считал человеком прямым и честным. Сообщение Чабы о том, что брат донес на Милана, не только огорчило Берната, но и заставило его вести себя особенно осторожно.

«Если Аттила решился на такой шаг, значит, он способен на любую подлость. Не исключено, что теперь он связан какими-то обещаниями перед полицией. Быть может, он и на меня уже донес. Весь вопрос в том, о чем он мог донести. О том, что я не люблю нацистов? Это вовсе не секрет. Мое мировоззрение хорошо известно в Пеште».

— А твой отец знает об этом?

— Я ему пока еще не говорил. А чем вы можете помочь Милану, дядюшка Геза?

В этот момент в доме прозвучал гонг, по которому все собирались к обеду. Бернат встал, поправил сорочку:

— Скажи, старина, ты хорошо знаешь Анну?

— Анну? А кто это?

— Не знаешь? Это невеста Радовича. Работает в шведском посольстве.

— Насколько мне известно, у него нет невесты. Ухаживает же он за Моникой Фишер. А кто сказал, что у Милана есть невеста?

Бернат понял, что совершил непростительный промах. Он не рассчитывал на то, что Милан станет скрывать от своего лучшего друга наличие невесты. Это, видимо, означало, что и Анна в какой-то форме принимает участие в нелегальной работе Милана.

— Возможно, я ошибся, старина, — попытался исправить свою оплошность Геза и натянуто улыбнулся. — Мне показалось, что он как-то говорил об этом в клубе журналистов, но, видимо, я ошибся, раз ты ничего не знаешь. — Он обнял юношу за плечи и на миг прижал к себе: — Ну и голоден же я — как волк. А ты?

— Не очень, — ответил Чаба, и оба они направились к дому.

Обедали молча, в подавленном настроении. Чувствовалось, что арест Радовича и последовавшие за этим допросы еще давали о себе знать. Каждый из присутствующих относился к другому с некоторым недоверием и подозрением, а в глубине души все просто боялись. Томительная тишина время от времени прерывалась ничего не значащими вежливыми вопросами, натянутыми улыбками и заученными жестами. Невнимательный наблюдатель мог бы даже сказать, что обед удался, так как все ели, выпивали, о чем-то говорили, чему-то улыбались. В общем, ничего необычного не происходило, а атмосферу обеда можно было бы назвать даже дружеской. Однако если бы можно было заглянуть в душу каждого из сидящих за столом, то выяснилось бы, что спокойствия нет ни в ком.

Больше всех был перепуган подполковник Вальтер фон Гуттен, так как он рисковал больше других. Ему пришлось признать, что Милан Радович, агент Коминтерна — так было записано в протоколе допроса, несмотря на протесты подполковника, — неоднократно бывал в его доме. Вальтер не сомневался, что его противники в любой момент смогут использовать это дело против него самого. С досадой он посмотрел на Чабу, который, как казалось подполковнику, был косвенным виновником этой неприятной истории. Он пустил юношу в дом, кормил его, не беря с него ни пфеннига. И вот тебе благодарность за все. Вальтер решил сегодня же вечером или в крайнем случае завтра поговорить о племяннике с сестрой Эльфи.

Эльфи была сильно опечалена, ей казалось, что сын все больше отдаляется от нее. Он, конечно, любит ее, но к Милану привязан больше, чем к родной матери. Особенно беспокоило Эльфи то, что Чаба не любит Аттилу, а если бы Чабе нужно было выбирать между братом и Миланом, он наверняка предпочел бы друга-коммуниста. Правда, муж ночью успокаивал ее, говоря, что ничего страшного не произошло, что Чаба не знал о принадлежности друга к компартии, однако, несмотря на это, опасения Эльфи не рассеялись, а беспечное поведение сына, напротив, навело ее на мысль: сын что-то скрывает от нее.

Аттила ел молча, настроение у него было скверное, он чувствовал, хоть и небольшое, угрызение совести, поскольку не предполагал, что его донос на Радовича может иметь такие последствия. Он, разумеется, и не думал, что всех их будут допрашивать, а дядюшка Вальтер попадет прямо-таки под подозрение.

Глядя на обедающих, Геза Бернат чувствовал, что и без того подавленное настроение в любую минуту может ухудшиться из-за какого-нибудь небрежно брошенного слова или замечания. И хотя он понимал, что поступает невежливо, вопреки элементарным правилам хорошего тона, Геза все же встал и, попросив извинения, вышел на террасу, сославшись на то, что плохо себя чувствует. Усевшись поудобнее в плетеное кресло, он раскурил трубку и, будто ни о чем не думая, устремил взгляд на небо, по которому плыли серые облака.

Арест Милана Радовича сильно обеспокоил Берната. Он полюбил юношу, считал его талантливым, а когда узнал, что корреспондентом в Берлин Милана направили но настоянию Густава Мохаи, то сразу же заподозрил, что, помимо обязанностей корреспондента газеты «Делутани хирлап», он, видимо, выполняет и еще какое-то задание. Всем были хорошо известны правые настроения Мохаи, но Бернат знал о нем значительно больше. Он был убежден в том, что главный редактор Мохаи (к слову говоря, его ровесник) до сих пор поддерживает тесный контакт с Коммунистической партией Венгрии, которая действует в подполье.

Газета «Делутани хирлап» славилась не только тем, что воспитывала своих сотрудников, но и тем, что поддерживала молодых талантливых журналистов. Эту поддержку Милан Радович безусловно заслужил, поскольку посылал в редакцию газеты великолепные материалы. Если же предположить, что, помимо своей основной работы, он принимал участие в организованной борьбе против нацизма, то за это Милана нужно было уважать еще больше.

Геза Бернат был особенным человеком. С молодых лет он шел своим путем — путем гуманизма. Сначала он познакомился с революционными идеями вообще, а чуть позже, в начале двадцатых годов, с марксизмом и с тех пор считал, что это учение наиболее близко его мыслям, которые он вынашивал с молодых лет. Правда, членом коммунистической партии он все же не стал, и только потому, что не хотел заниматься нелегальной партийной работой, которая, как известно, сопряжена с большим риском. Однако целый ряд провалов коммунистических ячеек и ряд поражений, которые потерпело в те годы коммунистическое движение в целом, не отпугнули Берната от марксистских идей, а, напротив, укрепили его политические взгляды, особенно после захвата нацистами власти в Германии. Разгром Коммунистической партии Германии и убийство нацистами десятков тысяч ее членов глубоко потрясли его. Из этих событий Геза Бернат извлек своеобразный урок, суть которого сводилась к тому, что нацизм является более сильным противником, чем его представляли отдельные близорукие политики.

Несколько позже, когда Бернат поближе познакомился с практическими мероприятиями так называемого «нового порядка», в нем созрело твердое убеждение, что фашизм является смертельной угрозой всему человечеству и что эту коричневую заразу нужно как можно скорее ликвидировать. Вот тогда-то журналист Геза Бернат и принял решение в меру своих способностей и предоставляющихся ему возможностей бороться против фашизма.

К тому времени Бернат уже имел за плечами более чем тридцатилетний опыт журналистской работы. Как корреспондент различных органов печати, он побывал на различных фронтах, беседовал с главнокомандующими различных армий, был вхож к начальникам генеральных штабов ряда армий. Удивительная память, прекрасное знание обстановки и способность к глубокому анализу происходящих событий соединялись у него с великолепным знанием людей. У него было бесчисленное количество знакомых, много друзей, и среди них несколько замечательных журналистов, «старых лис», как он их называл. На протяжении ряда лет он обменивался с ними информацией, как филателисты обмениваются друг с другом редкими марками. Помимо всего этого, Бернат со страстью коллекционера занимался сбором слухов, сплетен и компрометирующих данных об отдельных лицах, вынашивая мечту, что когда он уйдет на пенсию, удалившись от дел, то напишет книгу, в которой будут фигурировать видные политики и мыслители, распорядившиеся судьбами наций и народов на протяжении десятка лет.

Узнав об аресте Милана Радовича, Геза Бернат мысленно принял решение во что бы то ни стало помочь юноше. Сам план освобождения родился у него в голове во время обеда. От внимания журналиста не ускользнуло нервозное поведение Вальтера фон Гуттена. Бернат хорошо знал, что Гиммлер и его люди намерены в самом ближайшем будущем рассчитаться с армейскими офицерами, настроенными против нацистов, создать таким образом германские вооруженные силы, командный состав которых не будет заниматься политикой, зато будет по-собачьи предан идеям фюрера.

Бернату давно было известно о болезненной склонности подполковника Вальтера фон Гуттена, однако лишь вчера вечером он понял, что об этом знает и Чаба. Бернат уже собирался идти спать, как вдруг Андреа спросила его:

— Папа, ты допускаешь, что Вальтер гомик?

В этот момент Геза, по обыкновению, раскуривал трубку перед сном. Горящая спичка, которую он поднес к трубке, обгорела до того, что обожгла ему пальцы.

— Кто тебе об этом сказал? — спросил он, зажигая вторую спичку.

— Чаба. А уж он-то наверняка знает. Представь себе, он даже приставал к Эндре Поору! Фантастика, дай только. Не правда ли?

— Говоришь, Чаба сказал? — задумчиво спросил Бернат и, забыв в тот момент о дочери, начал лихорадочно соображать, связывая в единое целое обрывки мыслей. Мозг его в тот момент уподобился чреву ЭВМ, в которую заложили разрозненные данные: Вальтер фон Гуттен, Чаба... дело Рема, Хорст Шульмайер, Рейнхард Гейдрих, Милан Радович...

Два года назад Геза Бернат как-то ужинал с Мариусом Никлем, преподавателем Берлинского университета. Мариус был стар и мудр. Вскоре после этого ему удалось уехать за границу, в настоящее время он жил в Париже. Бернату нравился этот умный старик, и он охотно встречался с ним.

Поужинав, они сидели за столом и допивали вино, когда в ресторане появился подполковник Вальтер фон Гуттен в сопровоя?дении высокого белокурого майора.

Мариус по-дружески поздоровался с майором, который очень тепло ответил на приветствие старика. Через минуту фон Гуттен и майор уже исчезли из вида.

Старый Мариус разгрыз спичку и начал ее нервно покусывать. Он сделал глубокий вдох, покачал головой, на испещренном глубокими морщинами лице его блуждала горькая улыбка.

— Вы, Бернат, пытаетесь мне доказать, что современный мир познаваем. Вы и сейчас продолжаете это утверждать, не так ли?

— Разумеется, познаваем.

— Глупости это все. Можете мне поверить. Настоящие глупости, Бернат. Материалистическая философия, если хотите, во многом права, и я это признаю. Однако ее положение о познаваемости мира или, вернее, о возможности познать современный мир ложно. Можете мне поверить, Бернат, оно ложно. О познаваемости мира, прошу покорно, мы не имеем права говорить до тех пор, пока не познаем самих себя. Вы обратили внимание на майора, с которым я только что поздоровался? — Бернат кивнул. — Я знаю его с детства, знаю имя и привычки, знаю, что он собой представляет. — Мариус закурил сигару, затянулся раза два, и его морщинистое лицо окуталось облаком дыма. Он поднял руку и продолжал: — Будучи гимназистом, он писал превосходные новеллы. Поверьте мне, Бернат, он очень талантлив. Потом с ним что-то случилось: в семнадцать лет он пытался покончить жизнь самоубийством. К счастью или к несчастью, его спасли. Почему он решил умереть? Об этом пытались узнать и его родители, и его духовник, но Шульмайер упрямо молчал. Один я знаю, почему он хотел покончить с собой.

Однажды ночью он пришел ко мне. Мы проговорили до утра. Оказывается, он гомосексуалист. Я посоветовал ему обратиться к врачу, говоря, что такая противоестественная склонность не что иное, как болезнь, и, очевидно, от нее можно излечиться, как и от любого другого недуга. — Мариус задумчиво стряхнул пепел с сигары и отпил глоток вина из бокала. — Однако он не последовал моему совету, даже слышать об этом не хотел. Одной из причин было его недоверие к врачам, а другая причина крылась в его религиозности. Свою болезнь он считал грехом.

Мариус поднял на Берната окруженные сеткой морщин глаза:

— Вообразите себе, как поступил этот несчастный. Пошел служить в армию. Стал кадровым офицером. Он думал, что суровая жизнь, воинская дисциплина, постоянное общение с товарищами, тяжелые физические упражнения исцелят его. Бедняга не знал, что в армии таких, как он, довольно много. Он привык к своему пороку, но остался человеком. Он успешно закончил офицерское училище. И знаете, где он теперь служит? Ни за что не поверите.

— Не знаю, — ответил Бернат.

— Офицером для особых поручений в абвере. Вот так.

— Адмирал Канарис не знает о его болезни? — удивился Бернат.

— Очевидно, знает. Этот хитрый лис все знает. Но именно это и позволяет ему держать кого надо в руках. Вы так не думаете? — Бернат кивнул в знак согласия и снова наполнил бокалы вином. — И еще одно скажу вам, хотя это может показаться уж совсем невероятным. Как вы думаете, кто лучший друг Хорста Шульмайера?

— Представления не имею!

— Рейнхард Гейдрих, начальник гестапо и СД. Да, именно этот загадочный человек. И я до сих пор не могу разгадать эту тайну. Хорст Шульмайер страстно ненавидит нацистов. Уж поверьте мне, я-то знаю, как он их ненавидит. И все же... Для Гейдриха он делает исключение. Они друзья детства.

...Солнце выглянуло из-за туч, жарким лучом скользнуло по лицу Гезы Берната. Из столовой голосов больше не слышалось. «Должно быть, все пошли отдыхать», — подумал он. Если действительно он решил совершить задуманное, то колебаниям не должно быть места. План, конечно, с какой стороны ни взгляни, рискованный, но лучше ничего не придумаешь. Если ему все же не удастся спасти Радовича, то хотя бы совесть будет чиста.

Бернат снова закурил трубку и теперь гораздо спокойнее, даже как-то равнодушно от начала до конца еще раз обдумал свой план.

Чабу он нашел в гостиной, где тот с Андреа сидел у радиолы и слушал оперные арии. Музыка немного улучшила подавленное настроение Чабы, выражение лица его стало спокойным, взгляд ясным. Бернат подошел к нему, положил на плечо руку и сказал:

— Мне надо поговорить с тобой.

Бернат подозревал, что Андреа снова на него рассердится, но теперь его не интересовало настроение дочери. Вечером он намеревался побеседовать с ней серьезно. Чаба встал:

— Пожалуйста, дядюшка Геза.

— Пройдем в твою комнату, — предложил Бернат, но тут же передумал: — Нет, сойдем лучше в сад. Послушай, дружище, — начал он, — я не стану требовать от тебя честного слова, но хочу, чтобы о нашем разговоре не знал никто. Это относится и к Анди, — добавил он многозначительно. Чаба согласно кивнул. — Говори искренне, от твоего ответа зависит все дальнейшее. Хочешь помочь освободить Милана?

— А ты хочешь обидеть меня, дядюшка Геза? — Чаба нахмурился, с упреком посмотрел на Берната: — Конечно же...

— Я потому спрашиваю тебя, что... — Бернат запнулся. — Впрочем, это уже неважно. Слушай меня внимательно. Ты должен сделать следующее: немедленно ступай к своему дяде и скажи, что хочешь поделиться с ним своими подозрениями, что ты очень переживаешь...

— Так оно на самом деле и есть, — перебил его Чаба, — честное слово...

— Тогда тебе и притворяться не надо. — И Бернат объяснил Чабе, что он должен сказать дяде Вальтеру.

Тот внимательно выслушал его, совершенно не понимая, как это может помочь Милану Радовичу. Ему хотелось узнать об этом подробнее, но Бернат сказал только:

— Это все, что ты должен сделать. Об остальном тебе знать не положено. Я даю тебе очень важное задание, и если Милану удастся освободиться, то львиная доля успеха будет принадлежать тебе.

— Понимаю, — ответил Чаба. — Думаю, что все понимаю. — Он остановился, пригладил растрепанные ветром волосы и неуверенно добавил: — Самым разумным будет, если я немедленно приступлю к выполнению твоего поручения.

— Ты прав, дружище. Я тоже так считаю.

Чаба направился к дому, но, сделав несколько шагов, вернулся:

— А если Анди начнет меня расспрашивать, что я ей скажу?

— Ах, Анди... — задумался Бернат. Он об этом как-то не подумал. А ведь любой, даже самый превосходный план может провалиться из-за непродуманной мелочи. — Так что же мы ей скажем? — Он подошел поближе к Чабе: — Скажи, что я просил у тебя материал для одного из моих репортажей о венгерском студенчестве.

— Думаю, это вполне подойдет.

Чаба снова повернулся и, засунув руки в карманы, медленно пошел к дому. Бернат задумчиво смотрел ему вслед. Вот и положено начало борьбе. А результат ее будет зависеть от того, насколько реален окажется разработанный им план.

Подполковник Вальтер фон Гуттен читал, когда в его комнату вошел племянник. На мгновение им овладело раздражение, но ему все же удалось взять себя в руки. Пожалуй, даже лучше, что Чаба пришел сам, сейчас он ему основательно намылит голову. Подполковник не встал с места, лишь положил книгу на стоящий рядом столики устремил строгий, пристальный взгляд на смущенного юношу.

— Мне надо с тобой поговорить, дядя Вальтер. Можно сесть?

Гуттен показал на кресло.

— Я тоже должен тебе кое-что сказать. — Он вынул из фарфоровой шкатулки кусочек шоколада и положил в рот. — Но давай сначала ты. Можешь закурить или взять шоколад.

Чаба взволнованно потирал руки. Наконец он сконфуженно заговорил:

— Кажется, я совершил огромную глупость. Даже не знаю, как тебе признаться...

— Да уж как-нибудь говори.

— Я сказал Милану... — Чаба перевел дыхание, словно освобождаясь от неимоверной тяжести.

Гуттен схватился за голову, весь напрягся:

— Что ты сказал ему? Говори!..

Чаба закурил, руки у него дрожали.

— Сказал об этом... Ну... сам знаешь...

— О чем — об этом? Что я должен знать? Объясни как следует!

— Словом... — Чаба курил, смущенно уставившись на кончик сигареты, потом поднял испуганный взгляд на белобрысого подполковника: — Что ты... Как это называется?.. Что тебе нравятся мужчины...

По лицу Гуттена было видно, как он испугался, на него словно столбняк нашел.

— Ты спятил? — спросил он хрипло, потом медленно поднялся с кресла. — Безумец! Ведь ты обещал, что будешь молчать...

Чабе стало как-то не по себе. Страх, вспыхнувший в глазах дяди, пробудил в нем угрызения совести, но он тут же подумал о Милане. Да и дядюшка Геза утверждал, что дядя Вальтер испугается только слегка, но ничего страшного с ним не случится. Самое главное, чтобы он как следует испугался.

— Собственно говоря, — снова заговорил Чаба, вставая со своего места, — беда не в том, что я проболтался. Конечно, это тоже плохо, но меня волнует другое... Прошу тебя, дядя Вальтер, выслушай меня до конца спокойно.

Подполковник взволнованно ходил взад-вперед по комнате.

— Спокойно!.. — повторил он, повышая голос. Внезапно он остановился перед племянником, пристально посмотрел на него голубыми фарфоровыми глазами, которые теперь стали почти темными: — Как ты мог забыть о нашем родстве, о том, что ты мой гость? — и снова понизил голос почти до шепота: — Почему ты не подумал об этом? Приводишь в мой дом большевиков-диверсантов, болтаешь с ними... нарушаешь данное мне честное слово... Ты хочешь, чтобы мне свернули шею?

— Я очень сожалею о случившемся, — ответил Чаба. — Поверь, сожалею. Но я хочу, чтобы ты меня выслушал. Случилось нечто худшее...

— Худшее? — Гуттен закусил нижнюю губу. Глубоко вдохнув воздух, он почувствовал, что ведет себя смешно и недостойно. Повернувшись к племяннику спиной, он подошел к окну.

«Надо взять себя в руки. Как это ни трудно, я должен прийти в себя, не горячиться: взрывом гнева теперь не поможешь». Гуттен посмотрел в окно: его зять гулял с Гезой Бернатом. Они что-то оживленно обсуждали. Наконец огромным усилием воли ему удалось собраться с мыслями. Продолжая стоять спиной к Чабе, подполковник приказал:

— Говори! Ты хотел мне еще что-то сообщить.

— После обеда я разговаривал с дядюшкой Гезой. Он очень беспокоится за тебя. Он сделал вывод, что вокруг тебя творится что-то неладное. Я спросил его, в чем дело, но он ответил, что не может сказать большего, потому что обещал молчать. Потом внезапно спросил у меня, правда ли, что ты гомосексуалист. Можешь себе представить, как меня удивил этот вопрос. Я стал допытываться, кто ему это сказал. Он долго отнекивался, а потом честно сознался, что об этом упоминал Милан Радович.

Гуттен, казалось, совершенно успокоился. Узнавая об опасности, он сначала всегда терял голову, но, как только ему удавалось взять себя в руки, начинал спокойно оценивать сложившуюся ситуацию.

— Твоему отцу об этом что-нибудь известно?

— Ничего. Я и дядюшку Гезу просил, молчать об этом. Он обещал.

Гуттен медленно подошел к шкафчику-бару. Долго перебирал бутылки, остановился на коньяке. Налил себе и Чабе. Надо узнать, что так волнует Гезу Берната. Он сам давно заметил: вокруг него творится что-то непонятное, полгода назад его должны были произвести в полковники, но этого не произошло. Что может знать о нем Бернат? Что он ненавидит Гитлера и его прихвостней? Политические взгляды Вальтера Бернату давно известны. Нет, сейчас речь идет о чем-то другом. Он тонко предупредил Чабу об опасности, грозящей ему, и был, конечно, уверен, что племянник все передаст ему. Зачем он это сделал? Может быть, Бернат действительно беспокоится о нем? Надо узнать, что же именно его беспокоит. Но как? Ему, конечно, Бернат ничего не скажет, иначе зачем бы он стал передавать предупреждение через Чабу.

— Хочешь выпить еще?

Чаба молча кивнул.

Бернат рассчитывал, что подполковник Гуттен еще в тот же день найдет предлог поговорить с ним наедине. Но Гуттен вел себя так, словно ничего не произошло, и не проявлял никакой инициативы. Он казался спокойным и уравновешенным, не выказал ни малейшего признака страха. «Значит, расчет сделан неправильно», — решил Бернат. У него испортилось настроение. Завтра воскресенье, времени остается все меньше. Бернат ждал, что он сделает ему знак или скажет: «Зайдите ко мне поговорить», но этого не произошло. В понедельник ему надо уезжать домой, остается всего-навсего один день, чтобы хоть что-то сделать для Милана. Но что он может сделать, если его, казалось, так хорошо продуманный план на деле не дал никаких результатов? Быть может, Чаба плохо выполнил данное ему поручение. Он отозвал в сторону Чабу.