Председатель

Багровый закат охватил небо. И на этом багрянце далеко за деревней с удивительной четкостью вырисовывается на взлобке холма силуэт коровьей упряжки и двух женщин. И уж силой, торжеством человеческой воли веет от этой картины.

* * *

Полустанок. На теневой стороне стоит коньковский «выезд». Копчик жует сено, Алешка дремлет на козлах. Рядом с полустанком идет строительство водонапорной башни. Оттуда отъезжает полуторка с гремящими бортами. Наперерез грузовику выходит Трубников с поднятой рукой.

Грузовик тормозит, из кабины выглядывает остроглазый шофер.

— Подбросишь в Коньково?

— А тебе зачем? — подозрительно говорит шофер. — Ты же при своей карете.

— Да не меня — наши коньковские мужики с двенадцатичасовым приедут… Цельная артель!

— На мадерку будет?

— Не обижу…

— Порядок, — усмехнулся шофер. — Живи, пока живется, о счастье думай иногда, выпивай, когда придется, а веселись всегда! — продекламировал он и, развернувшись, поставил грузовик рядом с коньковским тарантасом.

* * *

Слышится гудок паровоза.

Рабочий поезд медленно приближается к пустынной платформе. С площадки одного из вагонов неловко спускается задом наперед какая-то бокастая тетка с бидонами.

Тревога и недоумение на лице Трубникова.

Еще один пассажир сходит с поезда, напутствуемый шутками и дурашливыми криками вагонных дружков. Это парень лет двадцати двух, в пиджаке, брюках, заправленных в яловые сапоги, военной фуражке, в распахнутом вороте виднеется треугольничек морской тельняшки. За плечами у парня завернутая в рогожу пила, в руке ящик с инструментами. Поравнявшись с Трубниковым, парень уловил странно-пристальный взгляд незнакомого пожилого человека.

— Чего уставился, папаша? — говорит он развязно. — Или на мне узор наведен?

— Ты не с Конькова будешь? — спрашивает Трубников.

— Хоть бы и так, как ни странно! — ответил парень. — А ты, видать, из оркестра, которым меня встречать должны?

— Почему один? — резко спросил Трубников.

— Никак, председатель? — хлопнул себя по лбу парень и протянул Трубникову руку. — Маркушев Павел Григорьевич, как ни странно.

— Где остальные? — угрюмо спрашивает председатель.

— Еще наряд не закрыли, — уклончиво отвечает Маркушев, — погодить придется…

— Ты со мной не хитри! На разведку, что ль, прибыл?

— Может, и так, а может, личную жизнь уладить, — независимо говорит Маркушев. — А коли начистоту: сомневаются мастера, как бы осечки не вышло.

Они идут через площадь.

— Не огорчайтесь, папаша, — добродушно улыбается Маркушев, глядя на опечаленное лицо Трубникова. — По стопочке примем? Я угощаю.

— Ты вроде довольно наугощался, — неприязненно отзывается Трубников.

— Все в норме… как ни странно. Они подходят к экипажу.

— Алеха! — обрадовался Маркушев земляку. — Как она, ничего?

— Ничего…

— Дай петушка — будет хорошо!

Маркушев кинул Алешке руку, а Трубников отходит, чтобы расплатиться с водителем грузовика.

— Рейс отменяется. Получай за простой.

— Обижаешь, хозяин!

— Алименты, что ль, платишь?

— Один я, как Папанин на льдине, — обиделся шофер.

— Ну и хватит с тебя.

Трубников садится рядом с Маркушевым, и экипаж, заскрипев всем своим расхлябанным составом, загрохотал по булыжной мостовой.

— Силен фаэтон, как ни странно! — хохочет Маркушев. — Прямо для музея!

— Может, он еще и будет в музее, — серьезно отвечает Трубников. Слушай, Маркушев, мы агитацией не занимаемся, а мужикам отпиши: могут крепко прогадать…

— Это на чем же? — Маркушев закуривает длинную папиросу и откидывается на сиденье.

— Мы большую стройку планируем. Своих мастеров не будет — чужих подрядим.

Маркушев сожалеюще-насмешливо глядит на Трубникова. За последние горячие месяцы Егор Иваныч сильно пообносился. Заботами Надежды Петровны на нем, правда, все цельное, но истершееся до основы, штопаное, латаное, сапоги стоптаны, сбиты. К тому же у него опять болит ампутированная рука, и он ухватился за культю здоровой рукой. Вид у председателя далеко не блестящий.

— Как ни странно, а все же странно, — резвится Маркушев, пуская голубые кольца. — С каких же это достатков, папаша? Штаны заложишь?

Трубников, прищурившись, разглядывает парня.

— Я так прямо и напишу ребятам: мол, колхоз голь-моль ставит вам ультиматум! — Маркушев хохочет, довольный собственным остроумием.

— Веселый жених у твоей невесты, — как-то удивительно спокойно, глядя на Маркушева, произнес Трубников.

Тарантас приближается к Конькову. Дорога прорезает березовый редняк. Маркушев безмятежно дымит в мире с самим собой и окружающим тихим солнечным простором. Трубников молчит задумавшись.

По правую руку, за березами, на луговине, поросшей густой травой, мелькает фигура косаря в синей рубахе.

— Это что еще за ударник полей? — очнулся Трубников. — Стой, Алешка!..

— На кой он нам сдался? — спросил Маркушев.

— Ворюга! Колхозную траву валит. — И, спрыгнув с тарантаса, Трубников устремляется к косарю.

— Шебуршной он у вас! — благодушно посмеивается Маркушев.

— Да, такой чудик! — соглашается Алешка, но, будь Маркушев проницательней, он бы уловил, что шутка возницы целит вовсе не в Трубникова.

— Мать честная! — вдруг с ужасом произнес Алешка — Да ведь это папаня!..

На опушке рощи сошлись Трубников и Семен.

— Под суд захотел? — опасным голосом произносит председатель.

Семен, не обращая внимания, действует косой. Валятся через сизо-голубой нож сочные стебли травы.

— Кончай, слышь?!

— А корову мне чем кормить?! — орет Семен, размахивая косой. — Корова не человек, она жрать обязана!

— Отработаешь на косовице — получишь сено…

— На том свете угольками! Пшел с дороги!

— Тогда коси, где положено!

— Там сухотье! Захватили всю землю, дыхнуть негде! — Он вновь заносит косу.

— Не дам! — Трубников становится прямо под косу. Их взгляды, полные ярости, скрещиваются.

— Хоть и брат ты мне, хоть и родная кровь!.. — затряс губами Семен и пустил острый нож. прямо по щиколоткам Трубникова. Тот успевает подпрыгнуть. Ударом ноги Трубников ломает рукоять косы. Семен бьет Трубникова. Начинается жестокая драка.

С дороги видны фигуры дерущихся. По направлению к ним бегут Алешка и Маркушев.

Трубников вышиб из рук Семена сломанную косу и закинул ее подальше от себя. Подбежавшего Алешку отшвыривают, как кутенка.

Когда же подоспел Маркушев, драка внезапно кончилась. Сбив Трубникова с ног, Семен нагнулся над ним, чтобы половчее стукнуть, и тут страшный удар в живот поверг его на землю. Он попытался встать, но еще один удар левой в скулу окончательно решил его боеспособности.

Трубников отходит в сторону и, зачерпнув воды из лужицы, ополаскивает лицо.

Семен медленно, держась за живот, подымается.

— Что накосил — сдашь Прасковье на скотный двор, — холодно говорит Трубников. И Алешке: — Подсобишь отцу. Мы сами доберемся.

Он идет прочь вместе с Маркушевым, но вдруг поворачивается и подходит к Семену.

— Долг за избу ты мне сегодня вернешь, — говорит он негромко, но очень выразительно. — Понятно? Иначе — раздел, ломать буду…

Семен ничего не отвечает, лишь бросает на Трубникова взгляд раненого зверя.

Трубников нагоняет Маркушева.

— Мы с Семеном с детства любили на кулачках биться, — говорит он, — но в деревне болтать об этом не обязательно.

— Слушаюсь, Егор Иваныч! — каким-то новым голосом отвечает Маркушев.

* * *

Под вечер. В доме Трубниковых. Борька что-то рисует с альбома.

Никогда, никогда не сольются День и ночь в одну колею. Никогда не умрет революция, Не закончив работу свою…

— тихо напевает Трубников.

Он ходит по избе, держась за культю. У него, видно, опять болит рука и всякие мысли одолевают. Проходя мимо печи, он прикладывает ладонь к ее чуть теплому боку и снова хватается за культю. Затем он подходит к Борису и заглядывает через плечо. Борька резко захлопывает альбомчик и не открывает до тех пор, пока Трубников не отходит от него. Надежда Петровна заметила эту сцену, и лицо ее болезненно скривилось. Трубников успокаивающе и намекающе кивает ей. Надежда Петровна берет пустые ведра и выходит из дома.

— Слушай, Борис, — обращается Трубников к пасынку. — Неладно у нас получается. Ты на меня волчонком глядишь… а мать переживает.

Мальчик пожимает плечами, но взгляд его остается замкнутым и настороженным.

— Ты не думай, я в отцы тебе не напрашиваюсь, — продолжает Трубников. Отец у тебя один, и это свято. Как ты был у матери на первом месте, так и остаешься. Но я, видишь, инвалид, со мной много возни требуется, не обижайся. Если мы и не станем друзьями, все равно мы оба должны о матери помнить, чтобы ей жилось хорошо, она это заслужила. Согласен?

Борис потупился, чуть приметно пожав плечами.

— Теперь поговорим о деле. — Трубников подходит к стене, на которой вывешены Борькины рисунки. — Скажи, ты мог бы таким же образом построить нашу деревню?

— А чего строить-то? — Борька удивленно поднял темные брови. Деревня — она деревня и есть.

— Я говорю о Конькове, которым оно станет лет через десять.

— Каким же оно станет?

— А я почем знаю!.. Другим, а каким — тебе виднее: ты — архитектор, я заказчик.

— Нет, не смогу, — чуть подумав, говорит Борька — Деревни такой я сроду не видел.

— Вот те раз! А фантазия зачем человеку дана?.. Ну-ка, выйдем…

Речка Курица. Надежда Петровна, зачерпнув ведром воду, видит, как Борис и Трубников вышли на мосток, их сопровождает знакомый нам пес.

Уже поздно, но еще длится розовый весенний закат. Где-то вдалеке звучит грустная, одинокая песня женщин.

— Тебе нравится все это? — Трубников широким жестом обводит деревню: покосившиеся, почерневшие, а где и просто разрушенные избы, завалившиеся плетни.

— Чего тут может нравиться?

— То-то и оно! Неохота мне таким Коньково видеть, да и никому неохота. Пережиток войны!

* * *