Помоги проекту - поделись книгой:
— Да не вас! — кричит Трубников и снова призывно машет старику.
— Стыда у тебя нет, Егор Иваныч! — укоряет его старуха Самохина.
— Привык над людьми издеваться! — подначивает Семен. — Ему наши слезы заместо лимонада.
Трубников, будто не слыша, продолжает энергично призывать слепца.
Видимо, слепцы ощутили какое-то беспокойство, пение оборвалось.
— Эй, дед, не видишь, что ль, тебя зовут! — орет Трубников.
— Креста на тебе нет! — возмущается Самохина — Нешто слепой может видеть?!
— А ему что слепой, что зрячий — лишь бы нрав свой показать! злобствует Семен.
— Сейчас он у меня прозреет. Иди ко мне, дед, а то хуже будет.
— Что можешь ты сделать убогому, солнечного света не зрящему? — вопрошает слепец, проводя пустым взором по небу и верхушкам деревьев, словно Трубников был скворцом.
— Собак спущу, разорву, как тюльку.
— За решетку сядешь, — спокойно отзывается старик.
— Не сяду. Я контуженный, мне все спишется.
— И правда, дедушка! — затараторили взволнованно, сочувственно женщины. — С ним лучше не связываться!..
— Спускай собак, — твердо говорит слепец.
— Мы все в свидетели пойдем, — подзуживает Семен.
— И спустил бы, — с улыбкой говорит Трубников. — Да старуху твою жалко. Эй, Алешка! — крикнул он племяннику. — Давай сюда…Свезем этих бродяг в район и сдадим в милицию. Ну, живо!
— Стой! — с тем же твердым достоинством говорит старик. — Иду, непотребный ты человек!
— Иди, иди, да только без посоха. И нечего бельмы таращить, ты мне глаза покажи. — И Трубников слезает с тарантаса.
Старик опускает свою косо задранную к небу голову, и под седыми нависшими бровями засияли два голубых озерца, два живых, острых, не поблекших с годами глаза. Он подал руку старухе и повел ее за собой, твердо и крепко ступая по земле лаптями.
Обманутые женщины принимаются поносить странников.
— Ловко нас Егор Иваныч поддел! — утирая старческую слезу, со смехом говорит старуха Самохина — А мы-то губы распустили!
— Дядь Сень, ну как, пойдешь в свидетели? — ехидно подзадоривает Егора Трубникова Мотя Постникова.
Семен со злобой глядит на женщин, затем медленно бредет прочь.
Трубников подсаживает стариков в латаный-перелатаный тарантас. В тарантас впряжен тоже старый, костлявый, с глубокими яминами над глазами, некогда каурый, а теперь грязно-желтый мерин Копчик.
— Давай в интендантство, — тихо говорит Трубников Алешке.
Поднатужившись, Копчик захромал по дороге.
«Выезд» подкатывает к длинному полусгнившему сараю. Возле сарая колхозники — среди них Надежда Петровна — складывают в штабеля брикеты назема.
— Сколько привезли? — подъехав, спросил Трубников жену.
— Как обещано, десять тонн, — ответила Надежда Петровна, с любопытством присматриваясь к старикам.
— Ну, как навоз, дед? — спрашивает Трубников. Старик, хмурясь, нагнулся с сиденья, взял из штабеля брикет, покрутил, швырнул назад и вытер руку полой армяка.
— Дерьмо навоз, — сказал он медленно.
— Почему?
— Дерьма мало, одни опилки.
— Можно на подкормку пустить?
— Вреда не будет.
— А польза?
— Кой-какая.
— Ясно! Поехали. Давай, Алеша, на Гостилово.
…Тарантас шибко катит задами деревни мимо полей, реденьких зеленей, котловин, полных мутноватой воды, мимо березовых перелесков в темных кулях вороньих гнезд.
Рука захватила горсть земли.
— Пора овес сеять? — спрашивает Трубников, разминая землю.
Трубников со стариком стоит на краю поля, возделанного под овес. Что-то небрежное, важное до высокомерия и вместе серьезное, глубокое появляется во взгляде, во всем выражении худого, темного лица старика…
— Да уж дней с десять пора было!
— Ты не путаешь?
— Овес ранний сев любит, кидай меня в грязь, буду князь.
— Как ты сказал?
— Не я — народ говорит.
И тут совсем рядом раздается песня:
— выкрикивает женский голос. Трубников с любопытством прислушивается.
— поет молодой чистый голос.
Раздвинув кусты орешника, Трубников выходит к ложбинке, где полдничают женщины-пахари. Перед ними на земле котелок с кашей, толсто нарезанный хлеб, несколько луковиц, крупная соль в тряпочке. Чуть поодаль пасутся коровы.
— Хлеб-соль! — говорит Трубников. — Как поживаете?
— Цветем и пахнем! — вызывающе отвечает Полина Коршикова — Присаживайся председатель! Не каша — разлука!
— Спасибо, я сытый.
— Брезгуете? — поддевает Трубникова Лиза.
— Небось балованный! — замечает третья женщина — К колбасе приучен!
— Слышь, председатель, — говорит, поднимаясь с земли, четвертая женщина, — когда же твои обещания сбудутся? То нам авансом грозился, а то…
— Ихние авансы поют романсы, — перебивает Полина. — Там одна ухватка: сначала пообещают, а потом шиш винтом… Что стоишь моргаешь?
— Хватит воду качать! — поморщился Трубников. — Будет вам и белка, будет и свисток. Лучше скажите, как ваши орлы — едут до дома, до хаты?
— пропела Лиза.
— Мы этим больше не интересуемся, — зло отвечает Полина.
— Это как понимать? — Трубников присел на землю.
— Зачем нам мужики? Мы же не бабы!
— А кто же вы?
— Му-у!.. — мычит Полина — Му-у! Вот мы кто. Только комолые. Му-у!..
— Му-у!.. — подхватывает Лиза, упираясь в землю руками и будто целя в Трубникова воображаемыми рогами, а в глазах у нее слезы.
Сурово сдвинув брови, следит из тарантаса бывший слепец за этой сценой.
— Будет вам! — прикрикнула на товарок женщина постарше и шлепнула Лизку по заду. — Разошлись, бесстыдницы!
Трубников смотрит на женщин, затем молча поворачивается и идет к тарантасу.
Тарантас круто разворачивается в сторону Конькова.
— Скоро ты нас в милицию поведешь? — сердито спрашивает старик.
— Не спеши на тот свет, там кабаков нет, — отзывается Трубников.
Изба Надежды Петровны. На столе самовар. «Слепец» Игнат Захарыч отодвигает чашку, переворачивает ее кверху донцем и кладет обсосочек сахара. Трубников, расхаживая по горнице, убеждает старика.
— Нам старые хлеборобы позарез нужны, чтоб не пахать, не сеять, не убирать без их веского совета…У нас ведь агрономов нету и не предвидится.
— Ну а как будет агроном? — насмешливо спросил старик.
— Все равно стану я одним ухом к науке, другим — к простому крестьянскому опыту. Оставайтесь у нас, дом дадим, кормовые, обзаведение всякое, к осени корову купим. Тебя, дед в правление введем, а Пелагея Родионовна будет греться на печи и погоду предсказывать. Чем не жизнь?
Надежда Петровна наливает старушке очередную чашку, подвигает к ней вазочку с медом. Старик долго молчит. Он достает кисет, скручивает цигарку, закуривает, пускает облако дыма и лишь затем говорит:
— Стары мы больно с коровами в ярме ходить. А при своем деле мы всегда сыты и чистым воздухом дышим. На кой ляд нам осенью корова? А до осени мы у твоего колхозного козла сосать будем?
— У тебя что, уши заложило?.. Сказал, все будет: и харчи, и дом, и барахло. Что еще нужно?
— А мы не просим. — Старик задавил окурок о лавку, швырнул на чистый пол. — Мы тебя об одном просим: отпусти ты нас за-ради бога! Лучше с сумой ходить да от начальства подале.
— Старый паразит! — не с гневом, а с каким-то иным, большим, сильным чувством говорит Трубников. — Твои сыны за Советскую власть головы сложили, а ты по родной земле, по ее чистому телу вошью ползаешь? Барахло скопил, а старуху свою в слепоте гноишь?
И тут раздается какой-то странный, тонкий, дрожащий звук. Пелагея Родионовна плачет, склонив к столу смугло-заветренное морщинистое личико, мелкие как бисер слезы катятся из-под темных очков. Надежда Петровна ласково обнимает ее за плечи.
Что-то скривилось в лице старика, но он сдержался, снова полез за кисетом.
— Ну, как знаешь… — Будто потеряв интерес к разговору, Трубников поднялся из-за стола и протянул старику котомку.
— Постой! — говорит старик, откладывая свои пожитки. — Ответь мне: как ты нас разгадал?
— У меня отроду нюх на симулянтов, — усмехнулся Трубников. — А потом уж слишком метко ты индюку по клюву съездил. Суду все ясно!..
— Серьезный ты человек, Егор Иваныч, — с суровой приязнью говорит старик. — Ты у меня в доверии. Иначе нас никакой силой не удержишь. Мы, знаешь, свечным салом смажемся и в замочную скважину уйдем. А теперь все, кончились наши скитания, старая, — впервые обращается он к жене.
— Как скажешь, Игнат Захарыч, — робко улыбнулась старушка. — А я согласная.
Трубников подозвал к себе Надежду Петровну.
— Ступай с Прасковьей контору прибрать. Мы их туда поместим.
— А контора?
— Обойдемся покамест, канцелярия у нас, слава богу, еще не наросла.
Надежда Петровна выходит из дома. Тотчас из-под крыльца вынырнул пес, завертел от радости хвостом.
Поделиться книгой: