Детский сад

Войны? Какой еще войны?

На Люси был бежевый жакет с рукавами фестончиком, порядком поношенный и с засаленными манжетами. Под ногтями — траурная каемка. По соседству, взявшись за руки, посиживала примерно такая же парочка в одинаково серых пиджаках пузырем; оба совершенно лысые, лица как немного сдувшиеся шары. Вот один, подавшись вперед, негромко и доверительно обратился к Милене. Разобрать нельзя было ни единого слова.

— П’ихла, так хиди тихо, хо’охо? — сказал он, кивнув.

— Хо’охо! — отозвалась Милена. — Все очень даже понятно.

Он говорил так, как люди изъяснялись сотню лет назад.

И тут до нее дошло: это же Кадавры.

РАК ЛЕЧИЛИ возбудители многих болезней. Один из них запечатывал протоонкогены в Леденец. Другие вырабатывали белки, стимулирующие раковые клетки достигать зрелости и блокирующие их деление.

Но некоторые разновидности рака были новыми, вирусными и скоротечными. Лекарства не предотвращали образование новых копий ракового вируса инфицированными клетками, и вирус распространялся по кровеносной системе. В организме некоторых людей, уже больных раком, появлялся странный баланс. Вирусный рак методично завоевывал организм клетка за клеткой. Раковые клетки дифференцировались. Они переставали делиться как попало.

В итоге формировалась упорядоченная опухоль в форме здорового человека, с его памятью, его чувствами. До тех пор пока она ела и избегала несчастных случаев, она жила. Она была бессмертна.

Просто Кадавр какой-то. Живой труп.

Между тем Кадавры поглядывали на Милену с благодушным любопытством, словно ожидая ее реакции.

— И… и… вы издалека? — спросила она наконец огнегривую Люси.

— Из своего времени, милочка, из своего времени, — хмыкнув, ответила та и по-свойски подмигнула.

— А живете вы где?

Милена с опаской подумала, нет ли у карги блох, и если, чего доброго, есть, то далеко ли они прыгают.

— Живу-то? Да в прачечной, — запросто сообщила Люси. — В сушильном отделении. Там, знаешь ли… — Ее корявый, графитового оттенка палец черкнул в воздухе дугу. — Я туда на ночь шмыг, и готово! Тепло, уютно, просто прелесть.

Она обитала в прачечной здешнего Братства. «Представляю, что у них там творится с выстиранными простынями», — подумала Милена, и лицо у нее невольно вытянулось.

— Неужели никто не обеспечит вас жильем?

— Жильем? Обеспечит, еще как обеспечит. Только знать бы, кто нынче этот самый «никто». Да вот не берусь гадать.

«Она сумасшедшая, — решила Милена. — Двинулась на старости лет. Такую лечить уже бесполезно».

Люси было скучно, но присутствие Милены ее подзадоривало.

— Ох уж эта мне Ролфа! Ее только за смертью посылать, вся глотка уже пересохла. На-ка вот, хлебни моего. — Она пододвинула к Милене свою кружку с пивом.

— Ой, не надо! — Милена пришла в ужас. Кружку по всей кромке украшали следы губной помады.

— Да отпей, милочка, отпей! Думаешь, мне жалко? — Люси ласково похлопала Милену по сжатому кулачку. «Меня сейчас стошнит, — мелькнуло в голове у Милены. — Интересно, успею до двери или нет…»

Но уже в следующую секунду над столом нависла Ролфа, с бравым стуком водрузив плеснувшие пивом кружки на столешницу, перед самым лицом у Милены. Люси со счастливым смехом протянула к своей подруге руки.

— Я же просила чаю, — пролепетала Милена.

— Мнюмм, мнюмм, мнюмм! — чмокала губами Люси, требуя, чтобы ее поскорей расцеловали. В этот момент она напоминала золотую рыбку. Ролфа нежно обняла ее и села возле Старичка-Музычка, который безудержно размяукался. Ролфа залаяла собакой и зажала ему голову у себя под мышкой. Старикан от этого радостно крякнул и восторженно затопал ногами. От пива попахивало чем-то похожим на мочу.

Опять повернулся в их сторону Сдутый Шар.

— Де’аха, слышь че! — позвал он. — Те ченють хошь, а? А?

«Я домой хошь», — подумала Милена тоскливо.

Неожиданно Люси грохнула кулаком по столу так, что Милена подпрыгнула.

— А ну тихо! Тихо всем! — властно крикнула она. — Ролфа, пора спеть!

Помещение откликнулось негромким одобрительным гулом.

— Не, — возразила Ролфа, — нынче твоя очередь. За тобой, кажется, с того раза еще и кружка пива.

— Ну что ж, ладно, — не стала упорствовать Люси. — Только предупреждаю: нынче будет полный отпад.

И она начала вскарабкиваться на стол. Сначала непонятно было, что именно она собирается делать. Старуха просто перегнулась через столешницу и, уцепившись за край скрюченными пальцами, забарахталась. Наконец ей удалось встать на стол одним коленом, остальная же часть беспомощно застыла, как корабль на мели после крушения.

— Руку ей подай! — рявкнул вдруг Старичок-Музычок, внезапно рассвирепев. Милена испуганно отшатнулась и от его голоса, и от старухи, опасаясь до нее дотронуться. Ролфа подсадила Люси под тощий зад.

— О-па! — издала та победный вопль. — У-у-у!

Старичок-Музычок помог ей подняться на ноги.

При этом Милена с удивлением почувствовала, что от колен у старухи пованивает. Чтобы вдруг пахли колени — это было что-то новое.

Кто-то передал Ролфе губную гармошку. Пробная трель возвестила, что сейчас начнется песня; паб затих, и синюшная публика обернулась во внимательном ожидании.

Под одобрительные хлопки и свистки в зале ожила старенькая, неприхотливая, по-домашнему уютная мелодия. Осклабясь беззубым ртом, старуха подмигнула зрителям и игриво приподняла юбку, приоткрыв костлявые бедра. «О, боже мой», — поморщилась Милена.

— «Песня-скулёж»! — объявила Люси писклявым, птичьим голоском. И она запела, причем голос неожиданно стал сильнее и ниже:

Эта песня-скулёж, Вызывает сердца дрожь.

Она водила коленками из стороны в сторону, очевидно изображая бег. Узловатые старческие пальцы ткали в воздухе колдовские узоры. Глаза и губы на морщинистом лице стремились изобразить свойственную юности пылкость чувств.

Не буза, не выпендрёж — Просто песня-скулёж, —

реял и дрожал голос.

И эту песню не унять — Ведь сердцу больно друга потерять.

На какую-то секунду сквозь сип вдруг сверкнула восхитительно чистая нота, видимо свойственная этому голосу в молодости.

Эта песня-скулёж, Ты ее не уймешь. Врешь! —

Голова забавно откинулась, как у заводной куклы.

Ты ее подпоешь. (Прыг) Врешь! Ты ее подпоешь. (Прыг) Врешь!

Она проделала это несколько раз подряд, словно страдая от заикания. Вся оставшаяся часть песни, три с лишним минуты, состояла только из этой строчки. Часть публики стала дружно подпрыгивать под эту строчку и подпевать ее (как, собственно, и предлагалось в песне). Другая пыталась их утихомирить, а заодно и саму певицу. Все выли шакалами, что-то выкрикивали, стучали по столам кружками.

«Неужели им это нравится? Почему они все смеются?»

Наконец-то Люси остановилась, и тогда Ролфа подняла руку на манер судьи, возвещающего о победе под снисходительные хлопки с мест.

— Все, хватит, хватит!

— Где моя пинта? Пинта моя где? — требовала Люси, изображая из себя капризную звезду.

Ролфа, отступив назад, стала хлопать поднятыми руками. При этом каким-то образом у нее получалось, втягивая воздух через рот, изображать звук бурных аплодисментов — отличить было почти невозможно.

И ТОЛЬКО УЖЕ НА ОБРАТНОМ ПУТИ из паба Милена поняла, что означали эти прыжки.

Люси имитировала граммофонную пластинку, которую заедало. То-то небось было шуму, когда гладко звучащие кассетные магнитофоны снова сменились жестяными трубами патефонов.

— Так получается, эти Кадавры жили еще до Затемнения! — все еще не могла поверить себе Милена.

— Угу, — отвечала Ролфа.

Эти убогие старики были некогда безудержной молодежью электронного века — и вот что с ними стало. Их города сияли огнями, они смеялись в унисон, синхронно наблюдая одни и те же развлекательные шоу по электронным каналам. А потом, во времена Затемнения, им же пришлось переходить на песни под гармошку. Так сколько же им, получается, лет? По меньшей мере по сто двадцать — сто сорок!

И эту песню не унять, ведь сердцу больно друга потерять…

— Они пели о себе, — произнесла Милена задумчиво.

— Угу, — только и сказала Ролфа, шагая впереди и не оборачиваясь.

— Мы пойдем туда снова? — спросила Милена, чтобы как-то поддержать разговор.

— Тю-ю! — Усмешка у Ролфы, как обычно, перешла в пожимание плечами. — Если только они тебя примут. Ты весь вечер просидела так, будто свой дурацкий зонтик проглотила.

Милена только тут вспомнила, что зонтик остался в пабе.

— Угу, — сказала она, глядя на реку. Сама того не замечая, она начинала копировать Ролфу.

Глава третья

Любовный недуг (Обнимая призрак)

«БЕСПЛОДНЫЕ УСИЛИЯ ЛЮБВИ» стали последнее время такими вялыми, что режиссер был вынужден собрать всех на репетицию. Обычно у актеров репетировать необходимости не было: вирусы сами подсказывали, как нужно играть.

Репетиционные комнаты предназначались в первую очередь для музыкантов, и труппе в полном составе там было тесновато. За окном безжалостно ярилось солнце, стояли жара и духота.

— Это уж про меня, с вашего соизволения! — произнесла свою реплику Милена своим собственным голосом, в котором были страсть и чувство. — Я и есть Энтони Тупица!

— Стоп, стоп, стоп! — прервал режиссер. В его обязанности входило воссоздавать ту единственную трактовку великой пьесы, которую помнили вирусы. — Милена, ты же прекрасно знаешь, как должна звучать эта реплика!

«Да, знаю, — подумала она. — Вяло, пресно, тупо». Милене было не до пьесы. Ее разбирало безотчетное беспокойство, от которого начинаешь метаться из угла в угол. Не терпелось повидаться с Ролфой, поговорить — как будто у них оставались какие-то нерешенные дела.

И вот как-то под вечер, даже не сняв костюма своего персонажа, она отправилась к Ролфе в ее каземат. Сквозь ряды старых вещей оказался проложен новый проход, так что ориентироваться было легче. Под непроглядными кирпичными сводами одинокое пение Ролфы было слышно уже издали.

«Сейчас перестанет», — подумала Милена. Но Ролфа не переставала. Мелодия без слов звучала то громче, то тише. Непонятно было, что и думать. Нельзя же вот так подойти и сказать: «Ты чего это, всегда так в темноте заливаешься?»

Милена решила было незаметно ретироваться, но тут музыка неожиданно завладела ее вниманием. Что-то замерло в груди при звуке нисходящего пассажа. Была в нем необъяснимая весомость, почему-то навевающая грусть.

Хотя грустью назвать это нельзя. Скорее некая устремленность, мрачновато-торжественная, возвышенная. Глубокое, благородное звучание.

Что это? Милена призвала на помощь вирусы, но ответа они не дали. Нет, не Вагнер. И не Пуччини. Что же это, черт возьми? Милена присела между стойками с одеждой.

Вирусы получили задание пройтись по всем известным темам. В голове активизировалось что-то вроде каталога. Музыка раскрывалась сама из себя, будто цветочный бутон. Вот возникла небольшая заминка — не в голосе Ролфы, а в нотах, — некоторая разбалансировка в теме.

Голос смолк. Но затем начал пассаж снова, несколько в иной форме. «Есть!» — сообщили вирусы и показали: три новых такта совпадают с первыми нотами, с которых начался поиск.

Но это же означает, что — Милена буквально остолбенела — музыка принадлежит… Ролфе! Она ее творит — сама, здесь, сидя в темноте. Мелодия пошла на следующий круг. Ролфа способна на такое? Ведь это вам не мурлыканье в ванной и не пьяный ор.

«Я ее не распознала. Не открыла ее с этой стороны. Но почему она поет здесь? Почему о ней ничего не известно людям?»

Милена попыталась запомнить музыку. Велела вирусам все фиксировать, но даже они не выдержали. Они не были приспособлены к восприятию новой музыки. Для них она была чересчур живой, излишне подвижной, темы переплетались шустрыми змейками. И тут словно щелкнуло: вирусы отказали.

Милена и сама была не вполне привычна к незнакомой музыке. От нее возникало странное ощущение: как во сне, где все сумбурно и вместе с тем проникнуто каким-то неявным, но весомым смыслом. Голос Ролфы внезапно возрос до максимума, как будто покорил горную вершину. У Милены округлились глаза, на них навернулись слезы. Словно некая крылатая сущность, вырвавшись из телесной оболочки, устремилась ввысь, в запредельность, — прямо у нее на глазах.

Пение Ролфы длилось около получаса — одним слитным произведением, из начала в конец. К концу музыка тихо угасала. Потом, совершенно внезапно, пение оборвалось.

— Нет, не так надо! — сказала сама себе Ролфа и, кашлянув, громко втянула воздух. Послышался стук, что-то вроде упавшего стакана. — Да чтоб тебя! — буркнул ее сипловатый голос.

Милена тихо, с нежной задумчивостью, улыбнулась. Свет в окошке успел окончательно потускнеть. Послышалось шарканье: Ролфа направлялась в ее сторону. По щеке едва уловимо скользнули ворсинки ее меха. Милена чутко замерла. Несколько минут сидела затаясь.

— Черт побери, — выругалась она шепотом. И, поднявшись, минуя одну арку моста за другой, улизнула с Кладбища.

Милена отправилась в комнату к своей подруге Сцилле. Сцилла тоже жила в Раковине, только в другом крыле. Дверь она открыла на стук. Сцилла стояла в передничке и жарила на одноконфорочной плитке сосиски.

— Бо-ог ты мой, — протянула она, удивленная не столько визитом, сколько костюмом стражника елизаветинской эпохи. — Ты же говорила, что терпеть его не можешь?

— Точно, не могу, — подтвердила Милена с порога и быстро вошла в тесноватую комнату, задев мечом за косяк. — Сцилла, у тебя есть бумага?

— Что? — Сцилла недоуменно хмыкнула. — Э-э… нет. Откуда? И с чего ты вообще взяла, что у меня может быть бумага?

— Не знаю. Но ты же у нас играешь в «Микадо».

— В «Мадам Баттерфляй», не путай. Страна та же, опера другая.