Детский сад

Это была трактовка «Кольца Нибелунгов», цикла вагнеровских опер. Здесь же, в неказистой любительской манере, были изображены и все персонажи. Возле каждого — соответствующая музыкальная характеристика, только не по имени, а в виде короткой фразы-подписи из нот. На последней странице значилась одна-единственная надпись: «Заключение. Цикл “Кольцо” — единая симфония». Надпись была сделана чем-то золотистым.

«Это не так», — мысленно возразила Милена: вирусы говорили ей об обратном. А еще они сообщали о количестве человеко-часов, которые кому-то пришлось затратить на эту работу.

«Чтоб тебе!» — послышалось неподалеку, и где-то в темноте грохнулась стойка с какими-то вещами. Милена поспешно бросила книгу. С ботинками в лапах появилась Гэ-Эмка.

— Название типично в моем стиле, — с ходу заметила она.

«Она видела, что я читаю ее книгу!» — вспыхнула Милена, цепенея от стыда.

— Я утешаюсь от мысли, — продолжала Гэ-Эмка как ни в чем не бывало, — что на свете есть еще книга фортепьянных упражнений под названием «Пальцовка для изучающих». Именно так и называется! Вот твои башмачки. Примерь, впору ли.

Милена, чувствуя себя до крайности нелепо, натянула ботинок и, неловко скакнув на одной ноге, чуть не упала. Щеки просто пылали.

— Ну что, подходят?

— Да, да, наверно! — выпалила она поспешно, не успев еще толком разобраться, и снова стянула ботинок.

Гэ-Эмка громко рыгнула.

— Пардон, — извинилась она, деликатно прикрыв себе пасть лапой.

— Ты очень хорошо поёшь, — сказала Милена и сама удивилась. Вирусы подсказывали: это существо с полюса действительно поет ничуть не хуже любого артиста в Зверинце.

— Да ладно тебе, — Гэ-Эмка пожала плечами, — я и сама знаю. — Она моргнула. — Возьми, наверное, с собой.

Она протянула Милене желтоватый фолиант с партитурой Малера.

— На, бери еще и эти. — И нахлобучила сверху еще Шостаковича и Прокофьева. — Только никому не говори, что это русские.

Русских почему-то недолюбливали.

— Ой, я не могу их взять, — попятилась Милена. Как же можно!

Гэ-Эмка жалостливо смотрела на нее.

— Нет, правда не могу. Я просто не могу их взять.

Милена не стала разбираться, так ли это на самом деле.

— Я, наверное, должна чувствовать, что они — общественное достояние и принадлежат всем.

Милена действительно понимала, что эти партитуры — вещь слишком ценная, чтобы ими вот так разбрасываться направо-налево. Поэтому она протянула их обратно, этой пахнущей выпивкой и ковровым дезодорантом медведихе.

— Эх, — только и сказала та и, меланхолично моргнув, застыла с отрешенным взором. Фолианты она приняла и, подержав недолго на весу, уронила на стол.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась Милена.

— Меня? — Медведица, втянув носом воздух, задумчиво улыбнулась. — Сейчас, дай вспомнить. Ролфа, — сказала она осклабившись. — У-ля-ля!

— А меня Милена. Милена Шибуш.

— Милена, — повторила Гэ-Эмка, слегка наклонив голову. — Тебя проводить до выхода?

— Так дверь-то заперта! — вспомнила Милена.

— Ерунда. У меня есть ключ, — успокоила Ролфа. — Давай-ка держись за руку, а то заблудишься.

Лапа у Ролфы была размером с кошку, свернувшуюся на ковре, и такой же теплой. Руку Милене она обхватила чуть не до предплечья. Это было смешно и странно. Сердце у Милены всю дорогу било как в колокол, и, когда они прощались, она лишь пролепетала что-то невнятное. Все слова смешались. Медведица лишь улыбнулась и закрыла ворота, а у Милены почему-то осталось ощущение опасности, с которой едва удалось разминуться.

Идя обратно вдоль кирпичной стены, Милена наконец разглядела окошки — под самым верхом. Они и в самом деле там были, просто она их никогда не замечала. Окна в пролете моста.

Глава вторая

Песня-скулеж (Выход из Раковины)

ЛЮДИ ЖИЛИ компактными группами, которые назывались Братствами. Братства объединяли людей, занимавшихся одним и тем же видом деятельности, но местные службы у каждого из них были свои: прачечная и рынок, сантехники и дворники. Лондон был ненормально огромным, но Братства помогали людям ощущать себя людьми.

Милена жила в Братстве Актеров. В его общежитии когда-то располагалась штаб-квартира нефтяной компании, поэтому все по старой памяти называли его Раковиной[5]. Здание подковой огибало внутренний двор, подобно двум крепким, надежным рукам из мрамора и бетона.

При Раковине числилась своя курьерская служба. Каждое утро, в обед и в шесть вечера к Милене стучался Почтальон Джекоб — узнать, нет ли у нее каких-либо сообщений.

Джекоб был миниатюрным, субтильным, до лоска обходительным чернокожим. Милена же считала себя неблагодарной свиньей, потому что он наводил на нее смертельную скуку.

— Доброе утро, Милена! — обращался он к ней с неизменно восторженной улыбкой и мертвым взглядом.

— Доброе утро, Джекоб, — отзывалась она.

— Как у вас нынче дела?

— Очень хорошо, Джекоб, спасибо.

— Погода вроде как налаживается!

— Да, Джекоб, пожалуй.

— У вас есть ко мне какие-нибудь сообщения, Милена?

— Спасибо, Джекоб, нет.

— Ну тогда удачного дня, Милена!

— И тебе, Джекоб.

У него был мозг, открытый в буквальном смысле. Джекоб запоминал все, не упуская ни одной мелочи. Он шел от двери к двери, напоминая, что кто-то забыл свою бритву и просит, чтобы ее вернули, или что автобус отходит в три. Он был ходячим способом экономить бумагу. Казалось, он говорит лишь заготовленными штампами, и только ими.

— Добрый вечер, Милена!

— Добрый, Джекоб.

Опять эта восторженная улыбка от уха до уха, словно ему видятся райские кущи.

— Хорошо ли прошел день?

— Хорошо, Джекоб. А у тебя?

— О! Очень хорошо, Милена! Есть ли какие-то для меня сообщения?

Когда мозг у него переполнялся, начиналась перезагрузка, со стороны напоминающая эпилептический припадок, после чего все опять приходило в норму. Перезагрузки у Джекоба случались регулярно, чтобы стирать невостребованную информацию.

На следующий день, после похода на Кладбище, Джекоб доставил Милене сообщение. В этом было что-то необычное. Никаких сообщений Милена, как правило, не получала.

— У меня для вас информация, Милена! От мисс Пэтель.

— От кого? Что еще за мисс Пэтель, Джекоб?

— Это такая леди, в шубе из меха.

Оп! Слова «леди» и вообще «мисс кто-то там» у Милены никак не ассоциировались с Ролфой.

— Она спрашивает, не отобедаете ли вы с ней сегодня днем. В час, у входа в «Националь». Мне ей передать, что вы согласны?

Милене ничего не шло в голову. Та первая встреча оставила ее растерянной, если не сказать раздраженной. Какой еще обед, почему? Сначала она хотела сказать, что занята.

Но опускаться до вранья было ниже ее достоинства.

— Передай мисс Пэтель, что час дня меня вполне устраивает.

Ну вот, теперь еще думай, что надеть. На дворе — летний зной. Чтобы защитить кожу, надо как-то оберегаться от солнца. У Милены было две пары брюк, черные и белые. Выбор остановился на белых, а также на блузке с длинными рукавами и глухим воротником. Прихватила также перчатки и миниатюрный зонтик.

Ролфа при виде Милены сузила глаза.

— Ты что, действительно с этим собираешься идти? — кивком указала она на зонтик.

Своим зонтиком Милена втайне гордилась: из тонкой парусины, в яркую широкую полоску, без всяких там рюшечек-оборочек.

— А как же! Это атрибут моей профессии.

— Охренеть, — пробурчала Ролфа. — Ладно, раз уж так. Вперед! — Она повернулась и грузно двинулась в сторону моста Ватерлоо. Из одежды на ней не было ничего, кроме синих спортивных трусов и полустоптанных кроссовок — причем у одной еще и подошва отстает. И шлепает.

Милена остановилась в решительной позе.

— А куда мы идем?

— Куда? — обернулась на ходу Гэ-Эмка. — Во Дворец увеселений. Дружков своих хочу попроведать. Катим!

— А… а это где? — замешкалась Милена, заподозрив что-то неладное.

— За рекой. Есть там одно местечко. Ты пиво пьешь?

— Нет, — честно призналась Милена.

— Стыд какой! Ну ладно, может, тебе там чаю нальют. — И Ролфа пошла дальше, не рассуждая. «Может, остаться, да и дело с концом? — подумала Милена. — Ну уж дудки: еще подумает, что я чего-то испугалась». И Милена решительно двинулась следом.

Вы никогда не пробовали ходить нога в ногу с бронтозавром? Плечи у Ролфы были опущены, лапы свисали вдоль туловища, и шаркающая походка казалась на вид медлительной и мелкой, — но расстояние она каким-то образом умудрялась покрывать с невиданным темпом. Укрываясь зонтиком от зноя, Милена ловила себя на мысли, что ей и сказать-то нечего. «Ну да ладно, — тешила она себя мыслью, — в следующий раз пусть попробует только меня позвать: сразу дам от ворот поворот!»

Они пробирались через сутолоку Флит-стрит. Здесь было Братство Лодочников, со своим собственным рынком.

Малолетки с серьезными, требовательными лицами протягивали им навстречу початки вареной кукурузы или чашки с жареными каштанами. «Мисс, мисс! Возьмите самую малость — будет вам удача, мисс!» Их старшие братья и сестры сноровисто выхватывали из бамбуковых жаровен цыплят, чтобы не успели подгореть, и совали их покупателям. Буквально под прилавками обитали целые семьи: матери вяжут или нянчатся с детьми; мелкие мальчуганы на углу вращают ремни швейных машин, чинят пижамы или белье.

Их сестры-малютки то и дело теребили Милену за рукав. Вид Милены и Ролфы, видимо, их забавлял. Эту неловко семенящую кисейную барышню с зонтиком и в перчатках безусловно выдавала ее боязливая нервозность, и такая же неловкая попытка эту нервозность скрыть. Впору со стыда сгореть. Слышно было, как хихикает ребятня. Детство, проведенное в Детском саду, прочно привило Милене рефлекс: смех означает желание чужих тебя обидеть. При звуках такого смеха у нее инстинктивно сжимались кулаки.

Милена стушевалась окончательно. Зонтик у нее случайно зацепился за навес, обдав чей-то прилавок пылью. Здесь торговали старыми, непонятного назначения запчастями и пыльной стеклянной посудой — самой что ни на есть пылью времен.

Торговка за прилавком от души рассмеялась, держась за бока: товар-то такой старый, что уж и пыль ему не страшна! Милена не поняла, что в этом смешного, и, по инерции дернув зонтик за ручку, споткнулась об него. Послышался новый взрыв хохота.

Смех звучал им вслед, когда они повернули в сторону собора Святого Павла, вздымающегося над домами своим куполом-яйцом. Затем они взяли курс на север, прошли через Барбикан и добрались-таки до того Дворца увеселений.

ИМ ОКАЗАЛСЯ ПАБ возле Братства Голден-лейн. Милена насторожилась: в этом квартале обитали Ассенизаторы.

Паб назывался «Летящий орел». На вывеске красовался падающий вниз лицом пьянчуга. У крыльца пришлось перешагнуть через забулдыгу, похрапывающего на выщербленном тротуаре. Даже в забытьи он бдительно выщипывал блошек, барражирующих по его волосатой груди. Солнце превратило его лицо в сплошной синяк.

Внутри царил полумрак; на голом полу тесно стояли столы. Грязный, в потеках пива и плевков цемент был скользким, будто его натерли воском. В помещении полно было полураздетых, синюшного вида мужчин, лоснящихся от пота. Воняло немытыми подмышками.

«Вот тебе готовый дантовский “Ад”», — заметила про себя Милена.

— Очень даже славно, когда усядешься, — сказала Ролфа. — Ну вот, наконец-то. Ба-а-а! Люси! — вдруг рявкнула она, семафоря лапищами, чтобы привлечь чье-то внимание.

В углу кто-то, квакнув, поперхнулся; кто-то подскочил, и его взялись унимать. Людей было трудно разглядеть. Они сидели за столами возле окон, и падающий свет очерчивал только силуэты. Но и в силуэтах было что-то жутковатое — настолько, что Милена поспешно отвернулась, избегая на них смотреть.

— Пойду займусь официантами, — объявила Ролфа. — А ты пока осваивайся.

«Как! Меня бросают?» — в ужасе подумала Милена. Но Ролфа легонько ее подтолкнула: «Давай, давай».

В отчаянии Милена стала протискиваться мимо канализационных дел мастеров к спасительному столику. «Инфекция, инфекция, инфекция!» — гремело в мозгу. Зажав себе рот рукой в перчатке, а нос задрав к потолку, Милена старалась не дышать. Чувствовалось, как елозят вокруг влажные от испарины руки и ноги (нарочно, что ли?). Вот какой-то мужичина у стойки, выплюнув изо рта непрожеванный сыр, вдруг истошно завопил и выплеснул себе на голову пиво из кувшина. Брызги, едва не задев Милену, звучно закапали на пол, как жидкие аплодисменты. Наконец она добралась до столика и села, вцепившись в табурет.

— Здравствуйте, милочка! — послышался над ухом учтивый голос.

Милена обернулась и увидела неимоверную образину: буйная огненно-рыжая грива, губы в ошметках алой помады, зубов во рту — раз-два и обчелся, лицо обрюзгшее, как перезрелый плод. И все лицо в морщинах и мешках.

— Меня звать Люси. Хотя друзья зовут меня Флюся. Ха-ха-ха! — Карга зашлась хриплым хохотом.

Рядом с ней стоял сгорбленный хрыч с горбатым носом и пигментными пятнами на жилистых руках. Водянисто-серые глаза виднелись из складок изборожденного морщинами лица.

У Милены екнуло сердце. Вид у этих двоих был поистине ископаемый. Настоящие, взаправдашние старики! Вот как, оказывается, выглядит старость…

— Мя-а-у! — прогнусавил старик.

— Не обращай внимания, это наш Старичок-Музычок, — представила своего спутника Люси. — Он немного не в себе после войны. Так ведь, дорогуша?