На тяжкую профиль блиндажа Метнулись легких куски. И радиотелеграф тонкий Скомандовал — перепеть. Тогда блиндиромобили Качались по мертвым телам; Счастливиц долины Шампаньи Заливал пушечный гам. На гаубиц серые хоботья Дымки серебристые плыли. Вспухая то там — то там, Стрекотали и жали из дали. Из близи мортирные дула; И плыли, и плыли, и плыли. И тяжкую пажить пахали. На хвост сваливался биплан. Вы, черные сенегалы, Гнули штыки о каски; Падали — на милю не видно, Кончается ли кровавое поле! А бледные люди в Генте. Отирая холодные руки, Посылали на горы плотин Беленький пироксилин, И горькой Фландрии горе Заливало зеленое море. 1914
Конец сражения
Воздушная дрожь — родосский трактор. О, темь, просветись, лети! Земля дрожит, как раненый аллигатор, Ее черное лицо — изрытая рана. Валятся, расставляя руки, — Туже и туже гул и пересвист. Крики ломают брустверы, Ржанье дыбится к небу. О, сердце, крепче цепляйся Маленькими ручками за меня! Смотри: выбегают цепи В полосы бризантного огня. И чиркают пули травою; Еще минута — и я буду убить. Вчера контузило троих, сегодня… что такое? Нечего и вспоминать, это я — просто так. Но сегодня — какое то странное… И даже… Однако, позвольте, где же я? Ведь вниз уносится земли полоса — В мрак! в мрак! — Да этого быть не может! Это просто так. 1914.
«Слои туч изрезаны равномерно…»
Rien de rien ne m'illusionne.
(A. Rimbaud) Слои туч изрезаны равномерно: Что за линия чудесной красоты! Так, творя замысла утонченность кроткую, Чертить прицельник медный. Перекошены замерзшие… Прекрасней кровавой Венеции; Но облачко дыма — гондола дня. А за нею . . . . . . . . . . Подземный город — игра безопасна, Так ли (стреляйте, пока не иссякли!) Визгучие бескрылы-ракеты? Или помнятся вчерашние явства? Сшибок неба так декоративен, Словно строчки военных корреспондентов; Сосны обстрижены и посшиблены, . . . . . . . . . .серой горкой. 1915
«На тридцать две сажени улетели камни…»
Voici le tems des Assassins.
(A. Rimbaud) На тридцать две сажени улетели камни О, Боже мой будет ли конец! Сливайте сломанные руки. Челюстями разбитыми мямлите жалче. Все застаивается грохотной угрозой. И верно исчез конец. На палках жалкие шкуры. Стерегите негодные кучи дряни. Жестянки, оторванные двери. Послекур кретинических плясок: Медная рвань, чугунный лом. Могильный ров и закром; Строений нищенские бельма . . . . . . . . . . . . . . . На двадцать три сажени улетели камни И загваздались внизу . . . . . . . . . . . . . . . 1915
«На эти горных скал озубья…»
На эти горных скал озубья. Как вихри, взлетал иной океан. Клопоча, хоронясь в ущельных окнах. Он плескался, как голубь в огне. Когда бы я свежевейно проник, В грезные мызы его овладений, Он глухо и тупо сорвался с ног. И скаль стук был — цепей цоканье. И быстрый водоросль, обрывистый клекот Мозг разбивал, раскладывая Мысли в домино. О, жаркого полка неудержимые — ноги! Все эти завесы, склоны и покаты За одну выжженную солнцем неделю Продавал газетчик откормленный, Но покупатель за гробом шел 1915
«Легкоизалетный чертит кругозоры…»
Легкоизалетный чертит кругозоры. Памятями дышит клокот земей. Черные круги полей оратай Над лютой дней. Но и кто Игры темной увлечет В логи тайны громады? Дам иглы Глубин моревых. Ни гнет, ни покоя; Исчерти путей лесы, закрути Тьмой исчлы. Нет, нет, — за этой же заставой Кто оберет свои гони: Они сони, они трусы, они блекнут Поднимай же медленно руки, Вот волна. 1913
«О — я не насладился плодами дальних рек…»
С.Я. Рубановичу
О — я не насладился плодами дальних рек. Я на берег садился. Одинокий человек. О — дунь, жестяной ветер, на дубов сырую грань! Разграбить осень грабов, кленов жесткую дрань. И так же грабить путника, забывца о плодах, Которыми он не насладился на дальних реках. Захаживали волны за корни черных ив. Но я быль равнодушен и боязлив. А грань далеких волн, отчаявшись, звала: — Окипи нас мокрой ладонью весла! И мне не нужен быль однажды мой хитрый звон, Над ним торжествовал многоводный сон. Там тучно зрели… — ах, должно быть, не рассказать! Померанцы ли? — и сердца их: солнц бешеная рать. Мой меч был тонок — невидимая струна. И в землю ухолила дрожащая слеза. — И я не насладился плодами тех рек, Где было веселье. Одинокий человек. 1914
Кинематограф
Ужель уберечься Слева — рева, взрыва — справа? Горой бульварного песка Трамвай равнодушно бегущий снизу. Когда блестка ее. Кушей порывает выси, Мчится. О, отрясывайся, — Небо, сводящее дорогой, Суд походи мелкой Молочнистый. И вот (не может быть! ужели! Что вы, что вы! помилуйте! — ): Скорченными ногами Пробегает изречений Вялый поток, Как сон изрешетений… Но тут лучше мне остановиться? Не думайте, все же, Ошибочно приписывая… — Плисовые огни, снятся рожи— Как этот каждый удар Есть совершенно — трепет Телефонных болтовней, Перси головней расстрелив… — И бросивши карандаш о земь, Забыв про озимь и про все, Презрительно забыл про что. 10 мая 1914
Кисловодский курьерский
И.А. Аксёнову
О, легкая мнимость! о, быстрая улетимость! Как — гул колес, стук, крик лег; Разверни хрип, вой мук живых, И со стрелки соскальзывай — раз, два, три, — еще: Раз, два, три! — железными зубами Куснуть стык; зеленому огоньку Лепетнуть. Семафор — Язык Опуская, чтоб вырвать вой,— И быстрее: Мчее, левее, милее, живее, нежнее Змея живого медным голосом — Хрип звезд, брань столбов, И: ровно-чудно, словно-бурно, И: нудно-ёмко, скудно-до домны: По мосту летивея — Графиты… черноземы… сланцы… Гра-ра-ра-фиты, — Черно-чер-ер-ер-черноземы Ссссслан-аннн-анцы, — Стоп! — вынь да положь, — Стансы. — Станция. 10 минут. 1915
В возвышенном роде
Libre soil cette infortune.
(A. Rimbaud) Как копий высок нам венец! Ройте быстрее валы морей; — Копье над лучом — миг конца. Цепь зарниц! Расклейте тоны! Смущенные гневы выросли Певом веретена или грома, Но тянко взор — в нефы мысли Теперь и разорву феорему, Закачусь — обогнем — за сон: Рай торжества, восторга! Кра-та-та! Га-у-ё! Га-у-ё Кра-та-а! Восторга винт раскрутим, За сон за игр око закинь ты! Феорему, улов, гор — пыл, взор Мыслей фонарь-дно киньте. Грома, хрома гном вытряс; Осла радостей — гон легкий. Еноты на брегах степь-дня: — Так не лобзаться на топор; — Ее ром лавирует, событья ос, — Ценя в массе: ход копий, рок. 23 июня 1914
Книга четвертая
то бы мне не выли в уши об искусстве, и твердо помню и буду помнить одно: в толстые уши мессира Беневоленте не пролезет даже хрип висельника — поэтому то я не могу надеяться, чтобы он услышал меня даже в мой предсмертный час. Да что я буду здесь болтать о борове Беневоленте! — полюбуйтесь, дорогие друзья мои на нашего приятеля Каналья, — смотрите, как он, морща низкий лоб, поносить Антонио: а ему на роду написано быть кладбищенским сторожем!
(Ант. Фиренчеоли) Необычайная ловля
Е.Г. Лундбергу
День мутными растрескивается речами, Грозной чернью обветренных слов. Несутся их толпы за толпами. Собирая свой темный улов. В сетях их пресветлые рыбы. Чешуей они — блёстками блекнут: На руках их раны, изгибы, Глаза — горькие слезы исторгнут. Невозможно их бег прекрасный Живой рукой остановить. А яростные вои, рыданья Бросают они по пути. Кто сбирает их — королевич, Ему не плакать ни о чем; Он ложится на свое ложе И повторяет их беглый гул. С ним одним говором бессмертным Говорит живое небытие. По щекам его тихо стертым Скатывается слеза его. 1913
Мечта в высях
— А почему это у вас такой глупый и надутый вид, синьоре?
— Мир еще не рожал дурака, подобного вам, маэстро: разве вы не видите, что я размышляю о концах и началах? и с этими словами Критикко еще сильнее надулся.
(Ант. Фиренчеоли.) Мечта стоит, как облако, в эфире И страж-поэт пред ней влачит свой плен: Не сосчитать прерывистых измен. Не обуздать плененной духом шири. Раскинется широкая гряда, Несуществующим исполнятся эфиры. Под звон твоей всемирнопевной лиры Сурово открываешь: «никогда». И мир несется легким чарованьем. И мир кипит и алчный ронит плод: Твоей гармонией исполненный полет., Твоим высоким жгучим ликованьем. Не остановится прельститель мир! прощай. На огненной ладье кидаю встречу, И жизнь рукой стремительной отмечу: Покинь тот верный рай, лети, играй! 1913
Судьба стиха
К.А. Большакову
Каждый стих, отплывая, тонет В разгневанных полдневных парах. Полдень луч распаленный гонит и стонет, Испаряя маленький прах. Каждый стих, отплывая, гибнет В равнодушную прорубь луны, Она его не отринет, Сеть мертвой, жестокой волны Вы же, легкие колоссы-звезды. Вы встречаете радостно его! И стихов налитые грозды Не отнимет у вас никто. Вы единое мирите сердце Разномерным вашим лучом. И родного приветите стрельца вы В несравненный эфирный дом. 1913.
Лира лир
Оратория Борису Пастернаку
О, правьте же путь в страны Гипербореев!
(Ив. Коневской) Необыкновенная поступь времени Костьми ложится перед сим летом. Совершаем над быстрым льдом Этот лет мы — одни. Жизнь, как мельница невозможностей, Собирает тайное зерно: Цвет и звон усталостей И несравненный колокол. Дай же мне, о, золото жизни, Врата бесконечных смыслов Ударяя, как луч по линзе — По трепету мысленных обрывов. Дай, богиня, воспеть несравненно Золота текучего прозрачный жир; Дай мне мою умышленную Лиру Лир. I По воздушному троттуару Ниспускается бегучий лимузин, Прогибаясь в жизненную амбру, Расточая свои триста тысяч сил. Радуги возносятся, как дуги, Круги их — как барабаны динамо, Плуги кругов — пронзая, легки; Ввысь опрокинута воздушная яма. И сие благоприобретенное пространство Могила призраков и мечт, Мертвого корсара долгожданство И неуловимый метр. — Кругом кружит любовное веселье (У меня нет времени все описать!), Гиперболы, эллипсы — взвивают кольца, Над которыми летучая рать. Протянуты в дикую бесконечность Безвоздушные, не-сущие пути: Их млечность, Точность, извивчивость, глыбность Приглашают пить нашу песню И идти. II Гробожизнь нестерпимо пляшет, Изваянием уведена; Бросаются в пропасть блеклые тайны, Сумасшедшие отверзают уста. Остановись, жизнь, в диком скоке, Перед тобой — неожиданная волна, — И кто ее залижет раны, Кто скажет, что она есть та: — Неощущаемая. III Несет лимузин синяя радуга, И радуют рабов редкие взрывы. Восстаньте на нити повелений, Дайте снам яду, жизни обрывы. Любите сердцем разгромленным, Отбросьте все покрывала — Чтобы над миром ослепленным Новая красавица восстала. IV Сумасшедших пляс — хороводом Нас уводит, — шепчет, шипит, горит: — Воздвигайте новое Замбези, Новый Берингов пролив, Новую Атлантиду! В неразрывные взрывы — На бегущих марганце и железе, Новую жизни кариатиду. Радиоактивное творчество! Эманировать жизнь — блеск В блески данцигской водки В напиток Фауста. V Нам осталось лишь встретить ее Бег, ее руки, уста, очей чернь и синь И тонкими лирами отметить Ее жизнь. Будь же смарагдовым осиянием, Будь же золотом непобедимым, Будь знамением белизны, Неуследимыми вратами, Будь светильником на наш пир, Пребывающая в небытии Лира Лир. L'Art Poetique
Je suis le savant au fauteil sombre
(A. Rimbaud) Книг жестокие тучи расходятся, подражая Движеньям театральной бури — Растрепанный венец сочтем гораздо лучшее Бросать в Атлантские океаны — Но войдите же шагом укороченным. Подивитесь, вот уже: — Вертясь на рифмах неустанно. Громыхая цепями рифмовок: Не терцеты ли конских сонетов, Кисти конских каштанов, гроздья буквы «а»: Все усилия творов — кипенье потерн И изгиболетающй троп. Заключись, заключись! о звенящий свист! Пронизая метафорную фотосферу. Синесерый элемент (знаков препинания): Ударяйтесь, звенящие «р» и «н», Разлетайтесь, парящие «с» и «т» В несравноулетовой пустоте. О, к тавру октавы прижги Липкий холодок любви и крови: Но ведь танец наш не кончен. Мы завертимся, мы завертимся. Мы завертимся, мы завертимся Летом. 1915.
Памяти И.И. Игнатьева
Ни тот, ни та тебе, Единый…
(Ив. Игнатьев) И жизнь взлетает темной рыбой, Ведя заоблаконную вязь, Но ты, стремя, выводил узоры И выползал из гробов свет. Ах, ты ли, плясун оледенелый! Краев обидных бродяга! Ты, построитель, волк, — Благо брега невеселый — ходок! Бью заунывно, ною печально, Верь томительной тучеяси! Это молодец в кованых железах Над рекою поломал свой лук. 
Книга пятая
И имею потому великую печаль, что имею тело. Когда я буду лишен тела, то я не буду иметь никакой печали.
(Лао Си) «В мечтаях повольных…»
В мечтаях повольных Быстро слепить, жить. А за этой разсиней волей Треплется ее язык. Мне нужен знак водяный. Хлест, шелёп, шуршоп и ник. Вот они распляшутся хахи Кругами по тугой воде. Барновинные дерева, заростинные. Ручьеватые передождики, клюхот: Над всем моего сердца — всегда: И всегда рассматривай. «Альгамброй леса засыпают…»
Альгамброй леса засыпают. Паркет пальм блестит. Над известняками солнце опаляет Высокие теней мглы. Как синих сини измышлены, Гор леты, кустарников толпь — И трещины к серым приближены Камням, чей хор и хор. Душа нагая, пробейся Жезлом к синеватой реке струй! О, город, исхищенный злата, О, дворцов голубая праща! 1913
«Оставь переплеты, друзей узоры…»
Памяти Божидара
Оставь переплеты, друзей узоры, Беги, пока застеклянится степь. Где Лены струи, целуи, берегаи, Разлетает прах на лепесточке синий. Занеможет и занеможет рука. По серым занеможет. Скалы выходите, режьте оврагов стволы И лазурьтесь на реках. Голубей и соек тихое множество Пели рождество, березиный пев. Вот и пилы, и залисы, и петрунки: Как заясит, замаюнит синеворочь! Ты плеши, сом, по речке — За ним мои челноки. Оба рядом, зиним взглядом. На плеча — мои руки. Тучевеет запалена Синяя оборона стрелочьих умысл; Я покину эти жизни на простор голубых почисл. 1914
«Нет тоски, какой я не видал…»
Рюрику Ивневу
Нет тоски, какой я не видал. Сердце выходит на белую поляну: Сеть трав, переступь дубов, Бег кленов. Темный лесов кров; ждать не стану. Когда раненый бежит невесело. Сердце, выдь, выдь ему на дорогу; Здесь окончится перекресток; Тихо проходит лес, Пашни не спешат От струй рек. 1914
«Хранительных теней привалы…»
Хранительных теней привалы Воздвигаются внове. Но там меня ждут, не дождутся У лиловой воды Оби, Издали розовых колоколен Среди снегов стрекотанья: Стоит город Березов, Изгнанья почтительный ров. Руки складываются в котомку: Все. Я иду, иду. В тьму врезается тонкий Меч туманящих орд. 1914
«Плечи, оскаты пашен…»
Плечи, оскаты пашен, Перепрыгивающая омут ольха: Отдельные воды перевивы, Окручивается зеленый воздух А крест церковный уводит На многие глаз мой мили. Как будто на корабле воздушном Мои руки и ноги уплыли. Но когда рука стеклянною становится, И около нее другая трепещет невидимкой Как, на листы газет глаз роняя, Стуки эти, звоны докучны. И голый взор звон отнимает, Ломая связи языка, и зорок Корень не робкий из черной коробки. Вымышленный в двенадцатом часу. Вцепившись крепчайше: Пола ночи отрывается, — И тихое — двери железом грохают. О, усталое же, остылое сердце! Катится трижды подскоком. 1914
«Расплавляя светоплавы…»
Расплавляя светоплавы. Капает стекло в глаз. Но необоримее Веледушных женихов. Синь накалена до снега, Вызолочен снег в синь, — И какой то бели шаг растрепан По потонущим судам. О, ясь речей, изсечена ты Бездной золотых голов, Но все искры позастыли, Душа спит в крепкий свет. «Смурая хмурость жеста…»
