Лира Лир

Сергей Павлович Бобров

Лира Лир

Третья книга стихов

Пролог

«Опять начинается эта собачья музыка!» закричал синьор Крритикко и опрометью бросился вниз по лестнице, зажав уши.

(Ант. Фиренчеоли)

АВТОР: — Все, что Вам угодно. Милостивые Государи! все, что Вам угодно! Сюда дамы и кавалеры! Сюда смокингоносцы, сюда голубчик-дерюга: все равно все Вы не поймете ни обола, — так бегите же скорее, скорее! — Сюда маэстро, псалмопевец по IV разряду! сюда глиняный кувшин систематизованной околесной! Сюда, миляга — махорки на две семитки: Отпустим и махорочки. Получи — три пуда двадцать фунтов благороднейшего мяса! Эй Вы, антропофаги, газетчики, могильщики, камло, — ах, да смотрите же под ноги: удавалось ли Вам бегать так проворно по рваным мозгам? Лучшие эффекты, сорок тысяч метров, все, что можно достать в новейших кухмистерских! — Начинается, сейчас начинается! не бойтесь, не будет скучно — хлебайте, мои дорогие убийцы, кровосмесители, прелюбодеи, воры, завистники, идолопоклонники, сифилитики, — мы торгуем самым изысканным товаром, … мозгами, лимфой, гормонами и кровью. Если Вы за чечевичную похлебку отдавали свое первородство — то что мне стоит перевернуть этот жалкий мир, владея такой божественной похлебкой!

Сергей Бобров

15. VI.915

Москва

Комедия, казалось, кончилась, когда вдруг сам хозяин театра, исказив лицо страшной гримасой, просунул его между кукол и устремил неподвижные глаза прямо на зрителей. Пульчинелло с одной стороны, а доктор с другой казались сильно испуганными появлением головы великана, но затем пришли в себя и стали внимательно рассматривать ее сквозь очки, ощупывая нос, рот, лоб, до которого едва могли дотянуться, и завели глубокомысленный ученый спор о свойствах головы и о том, какому туловищу могла она принадлежать, и вообще, можно ли было допустить существование принадлежащего ей тела. Доктор высказывал самые сумасбродные гипотезы; Пульчинелло, напротив, проявил много здравого смысла, и его предположения отличались веселостью. В конце концов оба согласились на том, что так как они не могут представить себе тела, могущего принадлежать этой голове, то его и вовсе нет; но доктор думал при этом, что природа, создавая этого великана, воспользовалась риторической фигурой синекдохой, в силу которой часть может обозначать целое. Пульчинелло же, напротив, думал, что голова эта была просто несчастливцем, у которого от долгих дум и праздных мечтаний вовсе утратилось тело и который вследствие совершенного отсутствия кулаков мог обороняться от затрещин и щелчков по носу только одними ругательствами.

(Т. Гофман)

Книга первая

И сквозь мрачный грохот в этой ужасной ночи сэр Джонс никак не мог понять, как ни напрягал он зрение, стоит ли перед ним черный пень, около которого дорога сворачивает к замку, или это притаились двое разбойников, выжидающих неосторожное его движение.

(Koodstayl)

Берегись!.. У тебя несчастливое лицо, как бы оно не понравилось кому-нибудь другому так же, как мне…

(Т. Гофман)

Исполнение

Ах, если б праздник неземной потребы.

Как пастырь, что благословляет хлебы, И

И пестрых будней игры осенил

(Ив. Коневской) Исполнена молитва Коневского; Потреба ровная родной земле — Созвездьем тянется в надзвездной мгле, В туманностях вращения живого. И возвращение сие — так странно ново — Иль мы живем с улыбкой на стебле? Или на старом родины челе Живописуется другое слово! Но пестрых буден благостна игра, Воскликновениям пришла пора: И пастырь сребролукий той потребы Нам с явною улыбкой говорить, Благословив метафорные хлебы: — Лирическое действо предстоит.

1913

«Вот день, разламывающий окна…»

Вот день, разламывающий окна, Потрясает недолгую ночь. Провожает спокойно его она, Уползая, пропадая прочь. А там, на трубах крылатых Живой неподвижен огонь, В сень небес голубых, измятых Влетает деньской конь. Опускай онемелые руки, Вот холодная рассвета рука: Нестерпимо спокойные звуки, А безудержной ночи поступь легка. Прими же все эти вещи В голубой ночей амбар; — Он душою твоей трепещет Неподвижный рассветный пожар.

1913

Деньское метание

Б. Л. Пастернаку

На столе колокольчики и жасмины, Тютчев и химера с Notre Dame. Да, но в душе годины, как льдины, И льдины, как разломанный храм. Ты войдешь в комнату. — Да, все то же: Море потолка и ящерица-день; Жизни пустынное ложе Трепет и тень. Принимай же холодную ласку эту — Васильков и жасмина; Тебе, поэту, Одна, все одна горюет година.

1913

Береговые буруны

Выходит на бугор песчаный Бледный высокий матрос; Ветер треплет его панталоны И отвороты его одежды. Он смотрит на дали кос, На волн вавилоны, На баканы; На лице решимость и надежда. Лицо его так недовольно, Что мне, право, страшно смотреть. А ветром резанные тучи Пролетают низко. Но вот я понимаю взоров сеть, Пропадающую за желтую кручу: Это значить, что голос дольний Закрыли крылья василиска. Но хладный октаэдр вдохновенный Небосводит души озеро; Построений скалы, отроги, Текучая жизнь. Сердца понятны прорези, Сияет оно, как бугор тот, Над которым сети и неводы: — Дорогу свою воззиждь

1913

«Души легкий двойник, неба лик…»

Души легкий двойник, неба лик, Ты — мечта. Сердца любовью опаленный лик. Ты — мечта. Необоримая будущность! Светлый лик! Тобой единою Веселится язык. — В эфире кратком и дрожащем Коллекция колесных правд: Как колесница в дне язвящем, Как паруса высоких яхт. Одна над миром поднята Будущности мечта.

1913.

Молодость золота

Валерию Брюсову

Зеркало земли изогнуто И исторгнется им тоска; Ты, нетленное золото, Ниспадаешь на дикие шелка. А в руках твоих ослепительных Не старая грамота — меч! Как на солнце, на море длинное Упадает стремительно сечь. Ты знаешь, и не обещаючи: — На строки дней вернусь! Закрой неверные раи В свой пресветлый убрус. А молодость твоя гневливая Построяет некий нам мост, Чтобы буквы негаданной нивы Коснулись любимых, любимых звезд.

1913

Свобода

Мой лучший сон, мой ангел сладкопенный.

(Н. Языков) Свобода плакала в эфире Над океаном жизни сна. Звезды прельстительный дикирий Жгла жизни яростной весна. В руках Свободы шар безумный Аполлонической любви, Рук силуэт нежданно шумный И непостыдные лучи. Она прекрасной оставалась, — Пожаром жизни мировой, Когда над нею раздавалась Волна игры волной другой. Призрак душил рукой слепящей Ее бессмертное лицо, — И беломраморной дрожащей — Рукой поддерживал кольцо.

1913

Благоденствие

М. Кювилье

Благоухай, земли денница, Остров пальм и белоногих зверей! Не ассирийских херувимов Каменнодушная чреда,— Нет, эти голубые лица Воздвигли звонкие города. Поднимая на плечах неуловимых Стебли египетских степей. Человеческий мир! не ты ль затерян, — Вспомни тех заветный завет: Одной старинною пылью верен Дней твоих слабый свет. Ты — лики демонов жалкие разрушишь, Утвердив сказаний пентаграмму; Перед блеском непомерклым твоей души Падет их армада.

1913.

11

Н. Н. Achcriy IX

Бег алмазов

Н.Н. Асееву

О, голос неслитный Ледовитых дубрав! Как Фритьоф, орел ненасытный, И мой приготовлен корабль! Вот корабль выплывает в пучины, Стоном задымились берега; Серые долины! прощайте, — И вот первых алмазов рога. Живи на просторе бдящем. Ты, мыслей полюс живой; На севере огнем дрожащем, Корабль, не останавливайся мой. Твои реи не я ли устами Целовал и хвалил, Остановись, дрожи, дрожи! — мое знамя Перед силой несметных сил.

1913

«Твоих пленительных очес…»

М И Б

Твоих пленительных очес Мне было сладостно достигнуть, Играть, резвиться вкруг небес, Вдруг голубым танцором прыгнуть. Я — голубым танцором был! — Ты — неживая! В тростинку дул и травы гнул, Кругом — сады, Золотые окна И локоны рая. Заверчивается мой полет И легче пролетает; — Тогда, стремительно летя. Я звал и пел тебя, дитя. — Перед стеклами зеркал Нежный мальчик фигурял. Он склонялся и дрожал. На одной ноге стоял.

1914

Книга вторая

И я услышал: приблизься ко мне, чтобы можно было плюнуть тебе в лицо.

(Koodstayl)

Руки к небу

Небес порыв случаен, Но тяжек, опечален, угрюм; Города небесных окраин, Как края пожелтелых дум. И душу, легко угасая. Прими же, крайняя новь. Мечтая и не желая, Отрекись и сон приготовь. Блаженный и горький отблеск, А небо, как крайняя жизнь, И вечер положит в гробик Твою отгорелую синь. Но зелень сухих изумрудов. Закроет исступленный сон: И темной, сирою грудой Унесет в знакомый полон.

1913.

«Шорохи той же грани…»

Шорохи той же грани, Как соки пустелых уст. А! зачем же эти дороги Лучей красных не близки! Топайте мостом, завязшим В пучин вздошных дорог — А я полоумный взор Направляю на ту же пажить. Вы вслушайтесь в сей сказ: — Голубь на прорубь, — Кровь на восторги, — Нивы за плески, за ивы. И в единой печали Я в ничто потрясен. Сон исходит ночами, Я до ней унесен.

1913

Неуверение

Простота необыкновенности, Степь — просто. Как сила жалости, Как утес морей. И бьющееся вперед Кто приневолит, Когда из боли щедрот. Неба лед расколет. Кинься, кинься под черный день, Под валы его перепонок. В глазах: день и тень, А в черни их незнакомый ребенок

1913

«Навек мне упиться этой болью…»

— Навек мне упиться этой болью. Чужим отраженьем сна; Душа, ты ведешь к тому полк, На котором царствует нескольких душ глубина. Дай и мне, цветку полевому, Добрести и жизнь вознести, В ароматы, что снились грому, В путь, где встретились мы Несколько душ. Непонятней — все будут речи мои; Пятна солнечных рек Пестрят очи и уста мои. Мне идти на то поле, Где несколько душ.

1913

«Как будто человек зарезанный…»

Как будто человек зарезанный На этой площади лежит! А дрожь рук говорит, что нечего Теперешнее ожидать. Смех легче был бы не кончен. Когда бы не тени цветков, Зарезанный убежит с площади. Голый бежа вперед. Противоположная улица Повлечет следующий труп; Так разорваны горла накрепко На площади в шесть часов.

1915

«Оторван, вслед тощим громадам…»

Оторван, вслед тощим громадам, — Руки костлявый не я ли вел! Но бурь тихих взор, излом-камень Схватился за меня. Как зуб вонзив в отроги замера. Я вдыхал пронзительную ясы Но вот — и мне стала площадь столбом, Стеной, параллельной мне. Но и тут был бы весел площади круженье И паденье прохожих в условную бездну… Зачем бить, убить, напоминать, Изъязвлять, топить, душить Бессонного — тут:   «— Их тени благовонны   Над Летою цветут?»

1915.

Беглец

Твоим странствиям мелодичным, Что предписан, основан за конец? Будь же навеки обезличенными, Высокий беглец. Тебе — только трав шуршанья! — О! наверно я знаю! — А в беге домов колыханья И трудов неисполненных рай. Жизни трудной Бесконечна тяжкая пажить; Не останавливайся, Путь судьба твоя раньше не ляжет.

1913

Сила мученья

Каким Гарун-аль-Рашидом Я должен к тебе явиться! Смотри — слова я выдам За колесницы боевые. Режьте их сабли. Темные тела! Куда же теперь меня завели Решенья отчаянной мглы. О, лейся, мое упованье, На камень, на твердый твоей ночи! Нет, такое стремленье Похвалит всякая летящая душа.

1913

«Но ея прекрасные взоры…»

Pouah! nos salives dessechees,

Roux laideron,

Infectent encor les tranehees

De ton sein rond.

(A. Rimbaud) Но ея прекрасные взоры Небосклоном легли, И в руках несравнительных розы Непомерными были силами. В возлюбленных туч раскаты, Крутясь, возникли дороги — И пламенномудрые боги Свершали жатву. — Задыхайся на склон летучем Ее воздвигнутых рук! Жнец великий идет по тучам, Серп дрожит в тяжелых руках.

1913

Несчастная любовь

В предшествии стройного призрака Является в шумах она: Опушена вниз рука, Пристальные глаза, в них глубина. Кристаллы, камни, гранаты. О, если можешь, остановись! Вонзи в уста эту руку, Дай мне очей этих высь. Душа уходит, как тангенс, В зыбь очей, в муть очей, в ночь очей.— Скажи мне ты: — «Стань же Строкою души моей».

1913

Книга третья

Трублионы возбуждают во мне живейший интерес. И я с удовольствием открыл в довольно ценной книге Николая Ланжелье — парижанина — вторую главу, касающуюся этих низменных существ.

(А. Франс)

Забывчивость

Все застывало спорным утверждением. Все застывало (поверьте мне!), Когда за шумением шопот Порывался потухшей свечей! Ах, эти страны лимонада и галопа! Страны черных невероятий! Каждый ход — вод пакетбот; вся Европа играет (бугада!) — Все это — куски гарпий. Очень определенно и надоедливо Одно: — ах, эти страны… Здесь асе опять повторяется, Повторяется, Теряется, ряется. Какое наглое умиление. Необыкновенность моей радости, Умилительность этой ночи. Веселие обыкновение.

1914

Судьбы жесты

Когда судьба занесена— На мир презрительным указует перстом (— На пажити, туманов прорывы — Там — города, волноречье, взморье. Глубина караванов, изгибы, люди — На холоде, на теми, Крепи, отливы —); Презрительным перстом, Низвергая тусклейшие ряды Борозды, звезды ринутся, Раздвигая ослеплений бег и пробег, Тогда начинается, ломается явная пытка — И леты нервических летунов Оборвут искрометы, Землеломы, подводники С отличноустроенным ревом. Вы же, громы… А небесную пажить разломить Крыльям блиндажа удастся ль! Но лопнет струной золотой меридиан, Но, звякнув, иссякнет стран поток: Нежно опустит руки Рок.

Черные дни