Кунгош — птица бессмертия

— Может быть, ты? — обернулся Мулланур к Шарифу.

— Я думаю, лучше всего пойти тебе, Мулланур, — мягко сказал Шариф.

Подумав, Мулланур согласился. Шариф был слишком резок, порывист, он мог сгоряча наговорить лишнего. Галимзян свои дипломатические ресурсы, пожалуй, уже исчерпал. Делать нечего, придется идти ему.

Цаликов жил у дальнего родственника неподалеку от Исаакиевского собора. Он сам открыл Муллануру дверь, учтиво пропустил его вперед и сделал широкий гостеприимный жест, приглашая пройти в одну из дальних комнат старой и, как видно, весьма просторной петербургской квартиры.

Мулланур назвал себя.

— О, как же, как же. Наслышан. Прошу вас! — Он усадил гостя в глубокое вольтеровское кресло, а сам уселся напротив. — Догадываюсь, что пришли вы не для того, чюбы просто поболтать о том о сем.

— Да, вы угадали. Я по тому же поводу, по которому к вам приходил вчера бывший депутат Учредительного собрания Галимзян Ибрагимов…

— Гм… Бывший?.. Это не совсем точно сказано. Да, я знаю, Учредительное собрание разогнано. Но депутат, что бы там ни было, остается депутатом до тех пор, покуда его не отзовут те, кто его избрал. Уж простите старика, но я себя бывшим депутатом отнюдь не считаю.

— Не будем спорить о словах.

— Не будем. Вы решили, если не ошибаюсь, создать некий комиссариат…

— Центральный комиссариат по делам мусульман.

— Вот-вот… Центральный… Центральный — это ведь примерно то же, что Верховный. Или, скажем, Главный. Следовательно, вы собираетесь выступать от имени всего мусульманского населения России. Не так ли? А кто, собственно, дал вам такие полномочия?

— Советская власть, — спокойно сказал Мулланур.

— Сильное это слово — «власть». Ничего не скажешь… Итак, вам дала полномочия Советская власть. А народ как же? У народа-то ведь не спросили?

Мы исходим из того, что Советская власть — это и есть власть народа. Она выражает самые коренные, самые насущные интересы всех народов России.

Как же именно осуществляет она эти насущные нтересы? Уж не тем ли, что разогнала законно избранное полномочное собрание народных предсталителей?

— Давайте смотреть правде в глаза, — сказал Мулланур. — Народ хотел мира, и Советская власть дала ему мир. Крестьяне хотели получить землю, и Советская власть в первый же день своего существования приняла Декрет о земле. Какая другая власть способна была сделать это?

— Гм… Ничего не скажешь, — вздохнул Цаликов.

— Вы же видите, — пошел в наступление Мулланур. — Народ пошел за Лениным. Это факт. А с фактами надо считаться. Кто во всей России заступился за Учредительное собрание? Кто выразил свой протест — не на словах, а на деле — по поводу его разгона? Признайте реальность, но отворачивайтесь от жизни. Россия пошла за Лениным, а не за вами!

Эти слова, Мулланур видел, произвели на Цаликова сильное впечатление. Во всяком случае, он надолго замолчал.

— Дорогой мой молодой друг, — наконец заговорил он. — Выслушайте меня внимательно и постарайтесь не отмахиваться от того, что я вам скажу. Я привык верить в то, что свобода есть высший дар, высшая ценность. Каждый человек рождается свободным, и он имеет священное, неотъемлемое право быть независимым, думать и чувствовать так, как это ему свойственно, как велит свободное развитие его духа.

— И я в это верю, — сказал Мулланур.

— Тем больше у меня оснований надеяться, что вы меня поймете… Так вот… то, что я сказал о человеке, в полной мере относится и к каждому народу. Велик народ или мал, силен или слаб, достиг ли он вершин человеческой культуры или едва только сделал на этом тернистом пути самые первые шаги — это все неважно. Каждый народ вправе сам решать свою судьбу, жить по своим закон нам и обычаям, ходить по родной отцовской земле и быть на ней хозяином, а не рабом, не чьим-то покорным слугой… И чтобы звучали вокруг не чужие слова иноземцев, огнем и мечом покоривших землю его предков, а родная материнская речь…

— Так ведь и мы хотим того же! — сказал Мулланур.

— Кто это «мы»? — спросил Цаликов.

— Мы, большевики-ленинцы. Именно такова наша программа. Полная свобода, полное равноправие и самоопределение всех наций. Это ведь главная установка Ленина в национальном вопросе…

— Ах, милый вы мой, — устало вздохнул Цаликов. — Вам не приходилось слышать старую солдатскую песню, которую, по слухам, сложил во время севастопольской кампании Лев Николаевич Толстой: «Гладко писано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…»? В том-то и беда, мой юный друг, что ходить вам придется по оврагам.

— Ну ладно. Оврагами нас не испугаешь… — сказал Мулланур, с трудом скрывая раздражение: ему уже слегка надоели эти длинные, уклончивые монологи старика. — Я бы хотел, господин Цаликов, получить от вас определенный ответ: согласны вы принять участие в работе нашего комиссариата? — Мулланур постарался вывести из задумчивости Цаликова.

— Я пока не скажу вам ни да, ни нет, — наконец ответил тот. — Мне надо подумать. Я сообщу вам свое решение в самое ближайшее время…

— Хорошо. Мы будем ждать. — Мулланур поднялся.

«Все-таки жаль будет, — подумал он, — если старик откажется работать с нами!»

Но в глубине души он чувствовал, что дело это решенное. Им явно не по пути. Слишком уж круто разошлись их дороги…

5

С нетерпением ждал Мулланур новой встречи с Владимиром Ильичей.

Ожидание это не было пассивным: что ни день, он встречался то с какими-нибудь мусульманскими деятелями, то с ходоками — татарами, башкирами, киргизами, горцами, которых нужда заставила добраться аж до самого Петрограда. Он аккуратно записывал все их просьбы, пожелания, обещал поддержку и номощь.

И вот снова знакомый скромный кабинет, всю обстановку которого составляют два простых стола и несколько стульев. И Владимир Ильич опять ведет с ними быстрый, деловой разговор. На этот раз уже как с давними знакомыми.

Ленин достал из ящика небольшой листок бумаги и подвинул его через стол Муллануру. Лиловые печатные буквы так и запрыгали у Вахитова перед глазами.

Сделав усилие, он взял себя в руки и прочел вслух:

— «Учреждается Комиссариат по делам мусульман внутренней России при Народном комиссариате по национальным делам.

Комиссаром по делам мусульман назначается член бывшего Учредительного собрания от Казанской губ. Мулланур Вахитов; товарищами его — члены бывшего Учредительного собрания от Уфимской губ. — Галимзян Ибрагимов и от Оренбургской губ. — Шариф Манатов.

Председатель Совета Народных Комиссаров

Вл. Ульянов (Ленин).

Народный комиссар по делам национальностей

Джугашвили-Сталин.

Управляющий делами Правительства

Вл. Бонч-Бруевич.

Секретарь Совета Народных Комиссаров

Н. Горбунов»

— Ну, как ваши дела, товарищи? — спросил Ленин. — Что остальные члены мусульманской фракции? Вы с ними встречались? Так-так… Ну и каков результат? Согласны они работать с нами?

— К сожалению, пока ничего не выходит, Владимир Ильич, — сказал Мулланур. — Мы говорили почти со всеми, кто еще остался в Петрограде. Одни наотрез отказываются сотрудничать с Советской властью, другие темнят, третьи колеблются, тянут, не дают окончательного ответа.

Ленин нахмурился. Спросил:

— Есть еще какие-нибудь вопросы?

— Нет… Разво вот только… — замялся Мулланур.

— Да? Слушаю вас, товарищ Вахитов…

— Мы пока еще не знаем, где нам обосноваться.

— Об этом мы уже подумали. Сегодня же будет от моего имени направлено предписание комиссару гостиницы «Астория». Комнат пять вашему комиссариату на первых порах хватит?

— С лихвой, — сказал Мулланур. — И канцелярию там разместим, и приемную для ходоков. И даже, я думаю, еще и для клуба место останется…

Выйдя из Смольного, они, как и в прошлый раз, долго не могли успокоиться. Особенно шумно выражал свои чувства Шариф.

— Неужто он всю Россию вот так же в голове держит? Все губернии, уезды, волости… Ему ведь не об одних только мусульманах думать приходится.

— Ты прав, Шариф, — поддержал друга Мулланур. — Однако это все же не дело — стоять тут да махать руками. Пошли!

— Куда?

— Как куда? К себе, В «Асторию».

Глава V

1

Весть о создании в Петрограде Комиссариата по делам мусульман в Казань привез Алим Хакимов.

В тот же день руководители Мусульманского комитета созвали экстренное совещание, чтобы обсудить новость, определить свое отношение к этому событию, решить, как им теперь действовать.

После отъезда Вахитова в Петроград деятельность Мусульманского комитета очень оживилась. Пользуясь том, что МСК, оставшись без руководителя, несколько ослабил свою работу, националисты стали действовать решительнее и активнее. Военный совет — Харби шуро — лихорадочно формировал свои отряды, рассылал обращения во все войсковые части, где были мусульмане. Правые газеты ежедневно трубили о том, что большевики надругались над демократией, разогнав Учредительное собрание, что необходимо свергнуть власть Совета Народных Комиссаров и создать национальное татарское правительство по образу и подобию Украинской рады.

События последних недель внушили националистам уверенность в несомненном торжестве их планов. Она покоилась на убеждении, что центральная власть, власть большевистского Совнаркома, что бы там они про себя ни говорили, — это власть русских. И как только это станет ясно основной массе мусульман, они отшатнутся от нее и кинутся в объятия истинно мусульманских организаций. Таких, как Мусульманский комитет и Харби шуро.

Создание Центрального комиссариата по делам мусульман спутало все их карты. Центральная власть наглядно продемонстрировала, что она всерьез хочет представлять интересы всех народов России.

Не мудрено, что известие о создании комиссариата, да еще с Вахтовым во главе, произвело на лидеров буржуазных татарских партий впочатление разорвавшейся бомби.

Мрачно выслушали они сообщение Алима Хакимова.

Собственно говоря, это была не объективная информация, а сплошной поток злобной брани, перемежающейся истошными бессильными протестующими воплями.

— Самозваное учреждение, созданное этими тремя гиенами, — кричал он, — не что иное, как орудие в руках большевиков, направленное в самое сердце нашей национальной революции! Ни одни уважающий себя революционер, ни один демократ не войдет в это грязное логово. Не зря они вынуждены были, как шакалы, жадно ловящие кость, стучать в двери всех членов мусульманской фракции Учредительного собрания, умоляя нас о сотрудничестве. Но тут — я говорю об этом с гордостью за себя, за своих коллег, — с пафосом воскликнул Хакимов, — тут мы все оказались на высоте! Мы вышвырнули их за дверь, мы прямо сказали им, что у нас с ними нет и не можот быть одной дороги!

— А как относится к этому новому учреждению наш Всероссийский мусульманский совет? — спросил кто-то из присутствующих.

— Разумеется, он тоже против этих самозванцев! — высокомерно пожал плечами Хакимов.

— Да иначе и быть не может! — послышались голоса.

— Там настоящие мусульмане сидят!

— Я кончил, господа, — сказал Хакимов. — Теперь слово за вами! Давайте вместе решать, как нам нанести этим самозванцам такой сокрушительный удар, чтобы и мокрого места от них не осталось!

— Позвольте мне, — поднялся худой, узколицый, рано начавший лысеть Баттал, редактор газеты «Алтай».

— Мусульмане, — начал он тихим, вкрадчивым голосом. — Мы с вами живем в историческое время. Именно сейчас, быть может, на столетия вперед решается коренной вопрос нашего национального бытия…

Голос его стал набирать силу. Слезливая интонация постепенно сменилась высокой патетикой, которая, в свою очередь, опять уступила место мягкому топу проникновенной доверительности.

— Быть или не быть! — с пафосом провозгласил он. Да, именно так стоит вопрос! Если сейчас мы не сумеем противостоять натиску русских, то никогда, повторяю, никогда впредь татары, башкиры, мещеряки и прочие мусульмане не смогут отстоять свою национальную самобытность. Наша святая обязанность — копить силы и ждать. Ждать, чтобы потом, когда настанет наш час, одним мощным ударом сбросить вековое иго и создать независимое демократическое мусульманское государство!

Вслед за Батталом поднялся редактор газеты «Курултай». Этот был не так красноречив. Он ограничился кратким заявлением:

— Мусульмане не допустят, чтобы их национальный интересы представлял самозваный комиссариат, созданный тремя предателями.

Затем вскочил какой-то бородатый краснощекий купец-татарин, невесть кем приглашённый на это сборище.

— Изменник Вахитов нанес нам удар в спину! Предательский удар лучшим силам мусульманского движения! — вылупив глаза, кричал он.

После этого выступления собрание уже окончательно утратило последние признаки благообразия. В многоголосом шуме и гомоне лишь с трудом можно было разобрать отдельные выкрики:

— Долой комиссариат!

— Позор предателям!

— Ноги их не будет здесь, в Казани!

Пошумев, приняли резолюцию: не признавать Центральный комиссариат по делам мусульман и саботировать все его решения и декреты.

2

Ночью в дверь Алима Хакимова постучали. Стук был условный, и хозяин без колебаний впустил неурочного гостя. Крупный, широкоплечий мужчина в теплой куртке, добротной меховой шапке и валенках представился:

— Эгдем Дулдулович.

Алим предложил гостю раздеться и провел его в свой кабинет.

— Мне вас рекомендовали с самой лучшей стороны, господин Дулдулович, — сказал он, когда они уселись друг против друга.

Дулдулович молча наклонил голову.

— Рекомендовали как человека надежного, бесконечно преданного нашему святому зеленому знамени, — продолжал Хакимов.

— Я высоко чту зеленое знамя мусульман и готов это доказать, — ответил гость. — И я сам, и мои друзья.

— А кого вы называете своими друзьями, если не секрет?

— Не секрет. Я имею в виду членов федерации анархистов-индивидуалистов.

— Давно вы у нас в Казани?

— С одной стороны, недавно, с другой — очень давно.

— Простите, не понял…

— Я хотел сказать, что приехал сюда сравнительно недавно. Но Казань — моя родина. Мои предки жили здесь ещо в незапамятные времена. Потомки их бежали в Турцию, служили крымскому хану. Позже перебрались в Литву…

— Понимаю. Стало быть, родители ваши — литовские татары?

— Да. Но может быть, мы перейдем к делу? Я бы хотел знать, для чего я вам понадобился.

Хакимов встал, прошелся по комнате. Наконец решился.

— Ты слыхал, что в Петрограде организовал Центральный комиссариат по делам мусульман? — Перешел он на «ты», давая понять, что полностью доверяет собеседнику.