Кунгош — птица бессмертия

От этого неожиданного вопроса Мулланур слегка смутился. Ему почему-то показалось, что, ответив утвердительно, он выступит чуть ли не в роли самозванца. Однако и разочаровывать старика тоже не хотелось.

— Считай, что комиссар, — улыбнувшись, ответил он. — Мы, революционеры, все сейчас комиссары.

Они остановились у подъезда.

— Здесь, — сказал старик.

Красивый двухэтажный особняк был строг и величествен. Окна зашторены. Тяжелая дверь казалась неприступной, словно ворота средневекового рыцарского замка.

— Звони! — сказал Мулланур.

Старик нерешительно топтался перед дверью.

— Ну? Что же ты?

— Сколько здесь живу, ни разу в эту дверь не входил. Все с черного хода…

— А сейчас вот войдешь с парадного! Звони, говорю!

— Э, была не была! Аллах не выдаст — свинья не съест! Хуже, чем сейчас, мне все равно не будет! — сказал старик и осторожно, словно к начиненной динамитом бомбе, прикоснулся к бронзовой ручке дверного звонка.

Дверь приоткрылась, показалось миловидное личико горничной в белой наколке. Увидав старика, она испуганно залепетала:

— Ой, Абдулла! Что ты! Что ты! Зачем пришел? Уходи скорей!

Она чуть было не захлопнула дверь перед самым их носом, но Мулланур, оттеснив ее, ступил через порог. Следом за ним в раскрытую дверь робко протиснулся и старик.

Не глядя на горничную, Мулланур стал подыматься по лестние. Ноги его утопали в чем-то мягком и глубоком: устилавший лестницу ковер пружинил, словно мох в старом хвойном лесу. Сквозь распахнутую настежь дверь он увидал просторную высокую комнату с окнами, затянутыми парчовыми занавесями, матовый блеск полированного дерева, рамы потемневших старинных картин, зеркала, ковры.

— Куда вы? Куда? — еле поспевала за ним горничная. — Не велено! Никого не велено пускать!

Кем не велено? — спросил Мулланур.

— Хозяин не велел, — испуганно ответила она.

— Так вот, девушка, поди и скажи своему хозяину, чтобы он спустился сюда, к нам. А если спросит, кто зовет, скажи: Советская власть. Все поняла?

Горничная испуганно упорхнула.

Хозяин не заставил себя долго ждать. Не прошло и трех минут, как по лестнице медленно спустился тучный, дородный господин в халате и домашних туфлях. Глаза его под стеклами пенспе, казалось, метали молнии.

— Я же сказал тебе, Абдулла, что больше не нуждаюсь в твоих услугах! Никакие просьбы, никакие мольбы тебе не помогут. А-а… Ты не один?.. — Сделав вид, что только сейчас заметил Мулланура, он надменно проронил: — С кем имею честь?

— Моя фамилия Вахитов, — спокойно сказал Мулланур. — Пришел похлопотать за своего земляка…

— К сожалению, я ничем не могу помочь вам, господин Вахитов… Ни вам, ни вашему… гм… компатриоту… Наглые вымогатели и шантажисты мне в моем доме не нужны.

— Ах, вот как?! — вспыхнул Мулланур. — Бедного старика, который осмелился попросить свои, честно заработанные деньги, вы называете вымогателем и шантажистом? В таком случае послушайте, что я вам скажу. Вы сейчас же… Поняли?.. Сейчас же полностью рассчитаетесь с вашим бывшим служащим Абдуллой. Это — первое. Теперь второе. Он немедленно вернется в свою каморку и будет занимать ее до тех пор, пока новая власть не отберет у вас эти роскошные апартаменты. Когда это произойдет, а я думаю, что произойдет это довольно скоро, Абдулла получит здесь новое жилье, полагающееся ему как трудящемуся… Вам все ясно? И не вздумайте, пожалуйста, мстить бедному старику. Не далее как завтра я навещу вас, чтобы проверить, выполнили ли вы мое предписание!

— В-вы не смеете!.. Кто вы такой?.. От чьего имени вы тут распоряжаетесь? — залепетал хозяин особняка.

— От имени Центрального комиссариата по делам мусульман, — отчеканил Мулланур.

И тут вдруг этот дородный, респектабельный, самоуверенный господин сразу сник. Муллануру даже показалось, что он съежился и стал меньше ростом. Впрочем, он еще пытался сохранить остатки апломба.

— Что ж, — буркнул он надмеппо. — Я подчиняюсь грубой силе.

— Так-то лучше, — кивнул Мулланур, повернулся и ушел.

…Вернувшись к друзьям, он не без удовольствия пересказал им всю эту сцепу.

— Таким образом, — заключил он свой рассказ, — наш комиссариат уже приступил к работе. Не смейтесь, я не шучу. Защищать справедливость — это ведь первейшая наша обязанность!

— И ты веришь, что буржуй сделает то, что ты ему приказал? — спросил Шариф.

— Еще как сделает! Как миленький!

— Ну, это мы проверим, — заметил Галимзян. — Теперь это уже не одного Мулланура касается. Дело идет о репутации целого учреждения.

— Непременно проверим, — кивнул Мулланур. — А сейчас, друзья, за работу!

И до самого вечера они говорили, обсуждали, записывали, пытаясь поточнее определить программу деятельности будущего комиссариата. Спорили до хрипоты, иногда даже кричали друг на друга, но неизменно приходили к соглашению, и после всех криков и споров на белом листе бумаги, исписанном мелким, убористым почерком Мулланура, появлялась новая строчка — очередной пункт или параграф, определяющий одну нз функций, целей или задач, которые призван будет решать Центральный комиссариат по делам мусульман.

3

Когда план работы комиссариата вчерне был составлен, Мулланур решил, что настала пора осуществить совет Ленина и попытаться привлечь к делу представителей: других партий. Надо было срочно, пока они еще не разъехались, встретиться с наиболее влиятельными членами мусульманской фракции Учредительного собрания.

Начать решили с двух самых крешшх орешков — с Алима Хакимова и Ахмета Цаликова.

Особенно важно было завязать контакт с Цаликовым, который пользовался большим влиянием и в кругах татарской интеллигенции. Не говоря уже о том, что сейчас Цаликов ни больше ни меньше как председатель исполкома Всероссийского мусульманского совета. Организация эта до Октября была весьма авторитетна, да и сейчас еще, пожалуй, сохраняет немалое влияние, в особенности среди зажиточной части мусульманского населения внутренних губерний России. Если бы удалось привлечь Цаликова к работе комиссариата, влияние Всероссийского мусульманского совета практически было бы сведено на нет.

Решили, что к Цаликову пойдет Галимзян. А Мулланур направился к Алиму Хакимову.

Такая расстановка сил была принята ими по очень простой причине. С Цаликовым Мулланур не был даже знаком, а с Хакимовым встречался, и не раз. В свое время тот даже весьма одобрительно отозвался о статье Мулланура «Тернистый путь», опубликованной в декабре прошлого года. Статья язвительно обличала Туктарова и его приспешников. Надо сказать, что Хакимов к числу стороиников Туктарова отнюдь не принадлежал. Напротив, он то и дело резко выступал против него, именуя и его самого, и ею соратников лакеями татарской буржуазии.

«Чем черт не шутит, — подумал Мулланур. — Может, мне и удастся найти с ним общий язик».

Хакимов жил в маленькой гостинице на краю города. Муллануру он как будто обрадовался. Пожалуй, если учесть все обстоятельства, радость его была даже несколько преувеличенной. Быть может, притворялся. А может, и в самом деле обрадовался, истолковав приход Мулланура как визит парламентера с белым флагом.

— Садись, дорогой друг! Садись… Рад, душевно рад тебя видеть! — захлопотал он. — Я знал, верил, что ты не отступишься от родного народа.

Хакимов был высок, представителен. Окладистая черная борода придавала его крупному горбоносому лицу благообразие, даже важность. И странно было видеть этого самоуверенного, надменного человека, еще недавно прочившего себя в вожди, услужливо и даже подобострастно суетящимся перед гостем в тесном, непрезентабельном номере захудалой петроградской гостиницы.

Еще не совсем понимая, куда тот клонит, Мулланур спокойно сел на предложенный ему стул и стал слушать.

— Как страшно, как ужасно мы ошиблись, дорогой Мулланур! — Хакимов говорил несколько театрально, словно обращался не к одинокому собеседнику, а выступал перед многолюдной аудиторией. — Увы! Это уже очевидно для всех. Мы ошиблись, веря в благие намерения большевиков. Но теперь… Теперь они наконец сорвали с себя маску! Показали миру подлинное лицо… Варварски разогнать Учредительное собрание… Так нагло попрать волю революционного народа… Народные избранники… Беззаконие… Народ не потерпит…

«Кажется, зря пришел», — подумал Муллалур. Однако он попытался все-таки прорваться сквозь этот поток ораторского красноречия.

— Погоди, Алим, — спокойно сказал он. — Мы ведь с тобой не на митинге. Поговорим спокойно, по-деловому…

— Ты прав. Речи тут не помогут. Надо действовать… Но все мое существо восстает…

— Мне кажется, ты не совсем правильно оцениваешь ситуацию.

— Не совсем… правильно? Да разве тут могут быть два мнения?.. А ты… Ты что же, одобряешь это вопиющее беззаконие?

— Помнишь, — спокойно продолжал Мулланур, — в декабре прошлого года в Казани, на Третьем губернском съезде Советов крестьянских депутатов, я говорил, что долг Учредительного собрания состоит в том, чтобы закрепить законодательно революционные завоевания народа. Помнишь?

— Помню. Ну и что?

— К сожалению, Учредительное собрание не пошло за революционным народом, не пожелало стать выразителем его воли.

— Вот, Мулланур, ты мне прямо скажи: ты-то одобряешь этот варварский разгон Учредительного собрания или не одобряешь?

— Это случилось пятого. А я приехал в Петроград шестого. Я там не был. А ты был. Вот ты и расскажи мне, что произошло. Почему эти твои народные избранники отказались принять декларацию, предложенную Свердловым? Там ведь говорилось о немедленной передаче всей помещичьей земли крестьянам. Почему не утвердили Декрет о мире? Декрет о земле?

— Крестьяне должны получить землю не из рук кучки террористов, узурпировавших власть, а в результате законодательного акта…

— Вот вы, народные избранники, и приняли бы такой законодательный акт.

— Только народ в лице его полномочных представителей может решать…

— Перестань, Алим! Ты прекрасно знаешь, что народ уже выразил свою волю. Народ довольно-таки ясно высказал свое отношение к войне: фронт сам развалился, без всяких большевиков. Народ ясно выразил свое отношение к помещичьему землевладению: не зря ведь крестьяне, не дождавшись ваших законодательных актов, отобрали землю у помещиков…

— Ты пришел ко мне для того, чтобы отстаивать эту анархическую идею?

— Нет, — тихо сказал Мулланур. — Я пришел предложить тебе войти в новое центральное мусульманское учреждение. В только что созданный Центральный комиссариат по делам мусульман.

— Кем созданный?

— Левой группой мусульманской фракции.

— По указке большевиков?

— Созданный для осуществления ближайших задач социалистической революции при поддержке Советского правительства, — отчеканил Мулланур.

— Ни за что! — выкрикнул Алим. — Никогда не войду я в этот ваш марионеточный комиссариат! Никогда не признаю ваше так называемое Советское правительство.

— Ну что ж. — Мулланур встал. — Больше нам с тобой говорить не о чем.

— Погоди, — остановил его Алим. — Прежде чем ты уйдешь, я хочу сказать тебе несколько слов. Помнишь ли ты, как совсем недавно, всего полгода назад, большевики сами же требовали: «Немедленный созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Всеобщая амнистия. Свобода стачек и собраний. Немедленное издание новых законов, определяющих права человека и гражданина…» Именно так все и было сделано. Депутатов избрали на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. В полном соответствии с требованиями большевиков. Созвали Учредительное собрание. Тоже в полном соответствии с требованиями большевиков. Так в чем же дело? Почему понадобилось его разогнать? Что произошло за эти полгода? Я тебе отвечу! — все больше распаляясь, говорил Алим. — Большевики захватили власть. Вот что произошло за эти месяцы! Они взяли власть, они уже на коне. И теперь мы им больше не нужны, нас можно выбросить на свалку, как падаль!

— Ах вот оно что, — сказал Мулланур. — Тут, стало быть, вопрос самолюбия. Кто первый сказал «о». Вы хотели, чтобы крестьяне получили землю от вас, а теперь вышло, что они получат ее от большевиков… А тебе не приходит в голову, Алим, что, если бы ты был настоящим революционером, душа твоя болела бы за крестьян. А тебе было бы все равно, от кого они получат землю. Важно, чтобы они ее получили.

— Смотри, как повернул! — растерялся Алим. Он подошел к Муллануру и заглянул ему в глаза. — Скажи честно: хитришь или от души говоришь?

— От души, Алим.

— Ну что ж, посмотрим. Жизнь покажет… Расскажи, какая программа у вашего комиссариата?

Мулланур давно понял, что с Алимом каши не сваришь. Но все-таки решил сделать еще одну, последнюю попытку.

— Информирование Советской власти о нуждах всех мусульман России, — стал он перечислять параграфы и пункты программы, которую они составили вместе с Шарифом и Галимзяном. — Информированпе мусульман о всех шагах и мероприятиях Советской власти… Удовлетворение культурно-просветительных нужд мусульманских трудящихся… Широкая массовая агитация и пропаганда идей Советской власти среди мусульман на их родных языках… Улаживание всякого рода конфликтов, которые могут возникнуть на местах между органами Советской власти и мусульманами…

— Иными словами, без Советов — ни шагу? Советы будут дергать за веревочку, а вы, как послушные куклы, как марионетки…

— Опять не то говоришь, Алим. Мы не будем работать, как ты выражаешься, по указке Советов. Мы сами будем полномочным учреждением Советской власти.

— Понятно, понятно. А если сказать прямо, без обиняков, ты предлагаешь мне пойти в полную кабалу к большевикам. Нет, Мулланур, — он покачал головой. — Не выйдет. На такое предательство я не способен.

— Ну что ж, — сказал Мулланур. — Не будем больше препираться, обмениваться сомнительными любезностями. Прощай!

— Почему же «прощай»? — вдруг злобно ощерился Алим. — Я думаю, мы с тобой еще встретимся. Мы сейчас по разные стороны баррикады. А люди, стоящие по разные стороны баррикады, рано или поздно встречаются.

— Я не стану уклоняться от такой встречи.

— Такие встречи, как учит история, происходят обычно с оружием в руках.

— Оружие у нас найдется!

Эти последние слова он кинул уже с порога. И бегом… И бегом по лестнице, на свежий воздух, поскорее прочь отсюда, из этого склепа, где остался один из тех, кого Ленин назвал «пришельцами с того света».

4

Поделившись с друзьями печальными результатами похода к Хакимову, Мулланур стал жадно расспрашивать, каковы их успехи.

— У меня то же самое, — криво усмехнулся Шариф. — Был у двоих. С пеной у рта орут, что мы предатели. Одни так побагровел, кровью налился, я думал — сейчас его кондрашка хватит…

— Ay тебя как? — обернулся Мулла пур к Галимзяну. — Неужели тоже без толку?

На встречу Ибрагимова с Ахметом Цаликовым он все-таки возлагал кое-какие надежды. Во-первых, Галимзян был искушеннее Шарифа в делах такого рода: ему и раньше приходилось выполнять различные дипломатические миссии. Да и Цаликов, что ни говори, был на десять голов выше всех своих коллег.

— Да нет, не сказал бы. Принял он меня хорошо. Выслушал. Ни разу не перебил… Ну а на прямой вопрос, согласен ли он сотрудничать с нами, так ничего и не ответил. Сказал, что подумает и сообщит нам свое решение позже.

— Ну что ж. Я считаю, что это не так уж плохо. Чем черт не шутит! Может, еще и пойдет этот старый конь с нами в одной упряжке! — обрадовался Шариф.

— Перетащить на свою сторону такого человека, как Ахмет-бек Цаликов, — это задача поважнее, чем привлечь десяток болтунов и демагогов вроде Хакимова, — задумчиво сказал Мулланур. — Надо ковать железо, пока горячо… Надо поговорить с ним еще раз.

— Опять Галимзяна пошлем? — спросил Шариф.

— Нет уж, увольте, — покачал головой Галимзян. — На этот раз пусть кто-нибудь другой попробует.