Кунгош — птица бессмертия

— Вы, стало быть, считаете, что мы правильно сделали, что разогнали «Учредилку»? — спросил Ленин.

— У нас сейчас как раз был разговор про это, — сказал Шариф. — И товарищ Вахитов, я думаю, правильно оценил обстановку. Это, сказал он, уже вчерашний день нашей революции. И нечего больше об этом разговаривать.

— Гм… вчерашний день… — задумчиво повторил Ленин. — Да, верно… Но история учит нас, что день вчерашний частенько тесно переплетается не только с сегодняшним, но даже и с завтрашним днем.

Ленин задумался.

Мулланур и Шариф выжидательно молчали, надеясь, что он сейчас пояснит свою мысль. Но он словно бы уже забыл о ней.

— Скажите, товарищ Бахитов… Вот вы уезжали из Казани в Питер, на Учредительное собрание. Ведь вас, верно, провожали? Напутствовали?

— А как же, — сказал Мулланур. — Чуть не полгорода собралось.

— И не только буржуи, я думаю, собрались? Были, наверно, и простые люди? Рабочие? Крестьяне? Солдаты?

— А как же, — повторил Мулланур.

— Значит, они вам верили? Надеялись на вас? Рассчитывали, что в своей роли депутата Учредительного собрания вы будете отстаивать их интересы, не правда ли?

— Думаю, что так, — подтвердил Мулланур. — Один старик даже кучтэнэч мне супул в дорогу. По-русски сказать — гостинец…

— Вот видите! — подхватил Ленин. — Даже гостинец вам поднесли как депутату Учредительного собрания. И вдруг, представьте себе, все эти люди, которые вас провожали, узнают, что никакого Учредительного собрания больше нет и в помине. Было да сплыло, как выразился ваш матрос… Вы не подумали, как они отнесутся к этому факту?

— Я думаю, поймут, почему так получилось, — сказал Мулланур. И, помявшись немного под пронизывающим взглядом ленинских глаз, добавил: — Не все, конечно…

— Во-от! — удовлетворенно выброспл Ленин руку вперед. — Вот и я тоже думаю, что не все. Во всяком случае, не один день пройдет, пока даже единомышленники наши поймут, что мы не могли, не имели права поступить иначе. И как это ни грустно, среди таких вот, непонимающих, будут не только буржуи и буржуйские прихвостни. Неизбежно в их числе окажутся и многие наши друзья… Вот почему я склонен думать, что вы несколько… погорячились, товарищ Вахитов, утверждая, что на эту тему нам больше нет смысла разговаривать.

Мулланур хотел оправдаться, объяснить, что он совсем другое имел в виду, но Ленин внезапно круто переменил тому.

— Стало быть, вы товарищ Вахитов, представляете Казанскую губернию? — обратился он к Муллануру.

— Да, товарищ Ленин.

— А вы, товарищ Манатов, Оренбургскую?

— Так точно, — улыбнулся Шариф.

— А вы, — повернулся он к Ибрагимову, — Уфимскую, не так ли?

Ибрагимов молча кивнул.

— Таким образом, — подвел итог Ленин, — вы трое представляете три крупные губернии, в которых проживает основная масса мусульман внутренней России…

— Совершенно верно, — кивнул Ибрагимов.

— Я понял, товарищи, что вы согласны заняться организацией центрального мусульманского учреждения при Народном комиссариате по делам национальностей. Так?

— Так, — сказал Мулланур.

— Мы как раз сегодня беседовали на эту тему. И пришли к выводу, что дела мусульманских трудящихся должны вести сами мусульмане. Разумеется, стоящие на платформе Советов. Вот мы и решили создать такое учреждение, которое отвечало бы интересам всех мусульман внутренней России.

Мы полностью согласны с вами, — сказал Мулланур.

— Ну что ж, обменяемся некоторыми соображениями. Прежде всего, насколько влиятельны у вас буржуазные партии? Ведь мусульманская буржуазия, я думаю, успела за эти месяцы завоевать довольно сильные позиции, не так ли?

Ленин обернулся к Манатову, очевидно желая и его тоже втянуть в разговор. Но Шариф кинул на Мулланура взгляд, полный отчаянной немой мольбы: «Отвечай ты! Прошу! У тебя лучше выйдет».

— Буржуазия в наших краях действительно имеет пока сильное влияние, — заговорил Мулланур. — И это, конечно, не случайно. Во-первых, они научились по всякому поводу щеголять красивой революционной фразой, И кое-кто, к сожалению, все еще верит, что наши пустобрехи, вроде Туктарова, и впрямь защищают интересы революции, трудящегося народа… А он ведь всего-навсего пронырливый маклер политического базара.

— Как вы сказали? Маклер политического базара? — засмеялся Ленин. — Меткая характеристика!

Муллануру после этой реплики сразу стало легко, напряжение ушло, речь полилась живо и свободно, как это бывало всегда, стоило только ему заговорить на волнующую тему.

Он стал рассказывать о созданной казанской буржуазией контрреволюционной организации под названием «Мусульманский комитет», о том, что в противовес ему демократические силы Казани создали свою организацию.

С увлечением Мулланур говорил о том, как Мусульманский социалистический комитет буквально с первого дня своего существования развернул борьбу с пантюркистами, панисламистами и всеми прочими оголтелыми националистическими направлениями, непримиримую борьбу за единство всех трудящихся мусульман — татар, башкир, азербайджанцев, горцев… Он рассказал о созданий в Казани рабочего клуба, об оживленной переписке, которую они вели с Центральным Комитетом партии большевиков, о выступлениях членов МСК на съезде татарских крестьян, о созданной ими газете «Кзыл байрак».

— А как товарищи Шейнкман и Олькеницкий? — спросил Ленин. — Помогали они вам в вашей работе?

— Да, мы всегда могли на них опереться. А в иных случаях руководители казанских большевиков умело и тактично поправляли нас, учили, как исправить допущенные ошибки, — ответил Мулланур.

Ленин задавал все новые вопросы, и Мулланура поразило, как легко и свободно он ориентируется в их, казалось бы, таких запутанных делах. Он расспрашивал и о движении в Башкирии, и о позиции атамана Дутова, окопавшегося в Оренбурге, и о настроениях уральского казачества…

С особым интересом слушал Ленин Мулланура, когда он рассказывал о Харби шуро.

— Военный совет мусульман занял лицемерную позицию, — решительно сказал Мулланур. — Формально он признает Советскую власть. Но тайно делает все, чтобы мусульманские воинские части были подчинены Мусульманскому комитету, иначе говоря, мусульманской буржуазии, националистам. У нас есть данные, что Харби шуро втайне создает свои воинские формирования, которые рано или поздно будут использованы против нас. Поэтому мы у себя в МСК поставили цель: полностью разоблачить двурушническую деятельность Харби шуро, объяснить народу, что эта военная организация по существу враждебна интересам трудящихся мусульман…

Ленин одобрительно кивнул и быстро отметил что-то в своем блокноте.

Разговор о башкирском национальном движении сильно задел Шарифа. Ему, вероятно, показалось, что здесь, в Петрограде, относятся к этому движению с настороженностью и даже с опаской как к силе, враждебной Советам. И вот, мгновенно забыв свою недавнюю стеснительность и робость, он решительно вмешался в разговор:

— Если кто пытался представить вам башкирское движение как контрреволюционное, не верьте, товарищ Ленин! Только провокатор может так говорить! Настоящий провокатор!.. Да, у нас очень сильно движение за башкирскую автономию. Но не надо забывать, что у башкир, в сущности, нет капиталистов, нет крупной, организованной буржуазии, как у русских или у татар. Поэтому можете не сомневаться, что, если башкирская автономия будет признана центральной властью, башкиры не только не будут против Советов, но и станут главной силой в борьбе против Дутова и всей контрреволюции на Урале и в Оренбуржье.

— Мы примерно так и представляли себе обстановку на местах, товарищ Манатов, — сказал Ленин. — Мы исходим из того, что надо очень внимательно подходить к оценке любого национального движения. И мы вовсе не думаем, что башкирское движение направлено против революции. Но увлекаться особенно тоже не следует. Надо постоянно помнить, что наши враги будут рады любому поводу вбить клин между Советами на местах и центральной властью.

— Это мы хорошо понимаем, товарищ Ленин, — сказал Шариф. — И лучшим примером для нас тут всегда будет Казанский МСК.

— Теперь несколько слов о вашем комитете. — Ленин снова обернулся к Муллануру. — Насколько я понимаю, он является своеобразной формой массовой организации с широким политическом спектром. Ни в коем случае не отталкивайте от себя людей, за которыми идет хоть какая-то часть трудящихся мусульман, — сказал Ленин. — Не забывайте основной тактический принцип нашей партии: массы должны на собственном политическом опыте убедиться в правильности наших лозунгов. А господа меньшевики и эсеры рано или поздно сами разоблачат себя в глазах тех, кто слепо им верил и пошел у них на поводу. И еще одно: не спешите каждого, кто с нами в чем-либо не согласен, объявлять нашим заклятым врагом. Ошибающимся надо разъяснять их ошибки, стараться привлечь их на свою сторону. Только так, и не иначе. Вы меня понимаете?

— Да, это я очень хорошо понимаю, товарищ Ленин, — кивнул Мулланур. — Спасибо вам за добрый совет.

— Ну что ж, — сказал Ленин. — Считайте, товарища, что вы первые сотрудники центрального учреждения по делам мусульман. Все трое. Начинайте действовать!

Ленин встал, давая понять, что разговор подошел к концу.

— Соберите всех, на кого вы можете опереться, обменяйтесь мнениями, обдумайте как следует ваши предложения и сообщите нам.

— Хорошо, товарищ Ленин, — сказал Мулланур, крепко пожимая протянутую ему руку. — Мы немедленно соберем своих товарищей.

Выйдя из здания Смольного, Мулланур радостно вдохнул холодный, морозный воздух.

— Вот это человек! — восхищенно говорил Шариф. — Ну и голова! И как только в ней все помещается? А главное, такой душевный…

Мулланура тоже поразил Ленин. До этой встречи вождь революции представлялся ему человеком необыкновенным, непохожим на простых смертных. И он был обрадован, что Ленин оказался таким участливым и внимательным человеком.

Глава IV

1

Первое совещание они провели втроем.

— С чего начнем? — обратился Мулланур к друзьям.

— Я думаю, прежде всего нам надо решить, как будет называться наше учреждение, — сказал Шариф.

— Ну, название — это как раз самое последнее дело.

— Не скажи, — задумчиво возразил Галимзян. — Не зря говорится: вначале было слово… От названия зависит очень многое.

— По мне-то главное — конь, да телега, да сбруя. Запрягай и кати! Но раз уж ты придаешь такое значение вывеске… Ладно, будь по-твоему, — согласился Мулланур.

— Дело не в вывеске. От точного, правильного названия во многом будет зависеть, поймет ли нас народ, пойдет ли за нами. Оно определит и функции, и основные задачи будущего учреждения.

— Уговорил! Уговорил! — Мулланур поднял руки вверх, показывая, что сдается. — Итак, какие предложения?

— Комитет по мусульманским делам! — с ходу выпалил Шариф.

— Комитет по мусульманским делам, Мусульманский комитет… Тех же щей, да пожиже влей… Нет, не годится. Тут надо что-то другое, более весомое. И чтобы сразу чувствовался советский дух учреждения…

— Может быть, Совет по делам мусульман? — уже не так уверенно предложил Шариф.

— Лучше уж тогда, пожалуй, комиссариат, — раздумчиво сказал Мулланур. — От этого слова веет революцией.

— Комиссариат по делам мусульман, — словно пробуя название на вкус, медленно произнес Галимзян. — Хорошо! Я бы только добавил: «Центральный».

— Центральный комиссариат по делам мусульман, — сказал Мулланур. — Великолепно! Кстати, «по делам мусульман» и по смыслу лучше, чем «по мусульманским делам».

— Какая разница? — поднял брови Шариф.

— «По мусульманским делам» можно понять так, что это организация, объединяющая сторонников по религиозному признаку, А мы не ставим перед собой такую цель, не правда ли?

— Как сказать, — задумался Шариф. — Ведь люди, для которых мы будем работать, — мусульмане. То есть все, кто исповедует ислам. По этому принципу мы и выделили их из остальной массы народов России. Разве не так?

— Не так, дорогой! Совсем не так! — горячо заговорил Мулланур. — Словом «мусульмане» мы определяем несколько разных этнических групп только потому, что слово это не требует особых пояснений, всем сразу ясно, какие народы конкретно мы имеем в виду. Но из этого вовсе еще не вытекает, что создаваемое нами учреждение собирается блюсти интересы ислама и шариата. Мы, революционеры, решительно отвергаем всякий религиозный дурман…

— При чем тут религиозный дурман? — заволновался Шариф. — Я надеюсь, никому и в голову не придет, будто наш Центральный комиссариат по делам мусульман — религиозная организация. Дело не в этом. Я просто хочу сказать, что мы ни в коем случае не должны кричать на всех углах, что собираемся разоблачать ислам и шариат… Этак ведь мы сразу оттолкнем от себя многих честных людей, сами бросим их в объятия наших злейших врагов.

— Ну, до этого дело не дойдет, — сказал Галимзян. — Одно только имя нашего славного председателя будет надежно защищать от этой беды.

— Что ты хочешь сказать? — не понял Мулланур.

— Ну как же. Разве ты не знаешь, что означает твое имя? «Мулла» — это значит «святой», «священный». А «нур» — луч света. Услыхав, что во главе Комиссариата по делам мусульман[3] стоит человек с таким почтенным именем, толпы правоверных сразу так и кинутся под наши знамена!

Пошутив еще немного на эту тему, друзья разошлись, договорившись встретиться на другой день, чтобы конкретно обсудить план работы комиссариата, четко определив его функции и задачи.

2

С утра Мулланур решил пройтись по городу, чтобы хоть немного остудить голову, так и пылавшую от обилия впечатлений.

День был морозный, ясный, солнечный. Здесь, в Питере, — Мулланур знал это по опыту — редко выпадают такие славные деньки.

На улицах было безлюдно. Только у мясной лавки выстроилась озябшая очередь, да десятка два буржуев под надзором красногвардейцев скалывали лед. Работали они плохо: мужчинам мешали длинные меховые шубы, а дамы неуклюже поскальзывались в своих фетровых ботах на высоких каблуках.

Мулланур медленно шел по Литейному, погруженный в свои мысли, как вдруг в глаза ему бросилась фигура старого татарина, сидящего, поджав ноги, прямо на обледеневшем тротуаре. Седые волосы старика беспорядочно падали ему на лоб. Ветхий азям и старая драная шапка, едва прикрывающая голову, вполне могли принадлежать одному из тех нищих, что вечно бродят по улицам, прося подаяния. Но старик ничего ни у кого не просил. Да и не был он похож на нищего. И вместе с тем поза его выражала такую скорбь, такое беспредельное отчаяние, что Мулланур не мог пройти мимо.

— Что с тобой, бабай? — наклонился он к старику.

Услыхав родную речь, старик удивленно поднял голову.

Не сразу Муллануру удалось заставить беднягу поделиться своим горем. Но мало-помалу старик разоткровенничался. История его была проста, даже банальна. Мною лет он служил дворником в богатом доме неподалеку отсюда. Была у него своя каморка, да получал он за свою работу время от времени какую-никакую одежонку. Ну и, конечно, кормили его с хозяйского стола. Так что голодать он не голодал. Однако жалованья никакого не платили, хотя, когда нанимался, уговор был такой, чтоб платить. Разве только изредка, по большим праздникам, хозяин совал ему в руку серебряный рубль. Так он жал много лет, и так ему, видать, и надо было жить дальше. Но вот грех попутал. Услыхал он, что власть вроде как переменилась, что новая власть стоит будто бы за бедняков — таких вот, как он. И решил пойти к хозяину, попросить, чтобы тот дал ему хоть сколько-нибудь деньжонок. Не все, конечно, что он заработал за долгие годы, а хоть малость какую-нибудь. Тем более что азям его старый совсем истрепался, а новой одежды хозяин давно уж ему не справлял. Но стоило только старику заикнуться про жалованье, как хозяин ужасно рассердился. «Совсем обнаглели! — закричал он. — Вот к чему приводит революционная демагогия! Вон! Ни одного дня не потерплю больше тебя в своем доме!» И велел немедленно убираться прочь из каморки. Вот и остался он на старости лет без крова, без еды, без работы. Куда теперь идти? Что делать? Где голову преклонить?

— А ты требовал, чтобы он тебе заплатил? Или просил? — поинтересовался Мулланур, выслушав горестный рассказ старика.

— Какое там «требовал»! Конечно, просил! Кланялся даже! Видно, зря поверил тем, кто говорил, что власть переменилась. Мало-мало ошибся. Маху дал.

— Да, бабай, — сказал Мулланур. — И впрямь ты ошибся. И впрямь маху дал.

При этих словах старик и вовсе понурился. Он было сперва оживился, надеясь, что незнакомец, заговоривший с ним по-татарски, как-то ему поможет. Но вот и этот добрый господин тоже говорит, что он, старый Абдулла, совершил тяжкую, непростительную ошибку. Стало быть, ни на какую помощь и от него рассчитывать не приходится.

— Тебе, бабай, не кланяться надо было, — сказал Мулланур, — и не просить униженно, а требовать свое, заработанное по праву! Понял?

Старик глядел во все глаза, но смысл слов, сказанных Муллануром, как видно, не доходил до него.

— Ну ничего. Не горюй. Сейчас мы это дело уладим. Где он живет, этот твой буржуй?

— Во-он! Недалеко… Вон в том переулке…

— Веди меня к нему.

— Что ты! Что ты! — испуганно замахал рукамп старик.

— Веди, говорю… Ну, смелее!

Сделав несколько шагов, старик вдруг остановился.

— Послушай, сынок! А ты, часом, не комиссар будешь?