Кунгош — птица бессмертия

Почувствовав, что тут не просто праздное любопытство, Мулланур задумался. В двух словах разве расскажешь?

— Как обухом по голове, — улыбнулся он. — Ехали на открытие Учредительного собрания. Депутаты мы. А приехали и…

Он не договорил.

— И узнали, что Учредительного собрання больше нет? — весело перебил его собеседник. — Очень интересно! Очень… А как вы узнали о разгоне Учредительного собрания? Когда?

— На вокзале. Как только сошли с поезда, так сразу и узнали, — вмешался Шариф.

— От кого? Выкладывайте, пожалуйста, все подробности. Это ведь очень интересно.

— Нам сказал об этом один матрос, — стал вспоминать Мулланур.

— Да? И как же он вам это сообщил? В каких выражениях? — не унимался сосед по столу.

— Он сказал: «Опоздали, господа хорошие!.. Тю-тю… Амба!.. Нету, — говорит, — больше никакого Учредительного собрания. Было да сплыло!»

— Замечательно! Так и сказал?.. Просто великолепно!.. Спасибо вам, большое спасибо. Мы с вами еще увидимся. Непременно увидимся! А вторую порцию каши все-таки возьмите. Очень рекомендую!

Он встал, пожал Муллануру и Шарифу руки и, спрятав свои листочки в карман пиджака, быстро пошел к выходу.

Друзья, посмеявшись, решили последовать совету своего собеседника и умяли еще по порции каши.

— Ну как? — спросил Мулланур, когда с кашей было наконец покончено. — Теперь, я надеюсь, ты сыт?

Шариф провел пальцем по горлу, показывая, что наелся до отвала.

— Тогда пошли. Нам надо во что бы то ни стало найти Ленина.

И вот они снова идут все по тому же бесконечному коридору. Но теперь на их лицах совсем иное выражение — упрямое, целеустремленное, такое же, как у всех этих людей, снующих по коридорам Смольного. Они уже не растерявшиеся зрители в этом стремительном людском потоке. У них, как у всех, теперь своя цель, свое дело.

Внезапно распахнулась высокая белая дверь, и из комнаты, откуда доносился особенно громкий треск «ундервудов», быстрым, упругим шагом вышел черноволосый смуглый человек в кожанке. Неловко повернувшись, он больно толкнул Мулланура локтем в грудь.

— Виноват, — пробормотал он привычной скороговоркой и хотел было уже двинуться дальше, но что-то заставило его придержать шаг.

— Мулланур! Ты?! — крикнул он, все еще не веря своим глазам.

— Галимзян! — обрадовался Мулланур.

— Ибрагимов! Вот это удача! Вот это повезло, так повезло! — заулыбался Шариф. — Хоть одну родную душу встретили.

Галнмзян Ибрагимов был депутатом Учредительного собрания от Уфимской губернии. Мулланур хорошо знал этого энергичного, живого, смелого человека. Он был левым эсером, и они, бывало, частенько спорили, резко расходясь друг с другом по важнейшим вопросам революционной тактики. Но сейчас они обрадовались ему, как родному.

— Это замечательно, что вы все-таки приехали, — сказал Галимзян после первых объятий.

— Замечательно? — удивился Шариф. — Да что ж тут замечательного? Знали бы, что так будет, сидели бы дома.

— Нет, Шариф, дорогой. Очень хорошо, что вы здесь, — покачал головой Ибрагимов. — Ты даже не представляешь себе, как здесь сейчас нужны такие люди, как вы.

Без долгих разговоров он затащил их обоих в комнату, из которой только что вышел. Там тоже было полно народу, но все-таки не так людно, как в коридоре. Примостившись на подоконнике, они наперебой заговорили о том, что их волновало больше всего, — о событиях вчерашнего дня.

— Наконец-то мы все узнаем из первых рук, — сказал Мулланур. — Ведь ты был там?

— От начала и до конца. То есть почти до самого конца. Вот этими глазами все видел…

— Ну тогда рассказывай скорее, пока не улетучилось из памяти.

— Такое не улетучится. Пока жив, каждую подробность помнить буду…

— Ладно, не томи. Рассказывай!

— Вчера, — начал Галимзян, — с самого утра чувствовалось, что в воздухе, как говорится, пахнет грозой. Собственно, началось это даже накануне, позавчера вечером. На Невском только и слышалось: «Завтра…», «Ну, слава тебе господи!..», «Конец Совдепии!» Наутро все буржуазные газеты вышли с шапкой: «Вся власть Учредительному собранию!» На улицах, прилегающих к Таврическому, толпились какие-то щеголеватые молодые люди — похоже, что переодетые в штатское офицеры. У многих из них в руках были свернутые знамена, изредка красные, но в большинстве белые. И опять отовсюду неслось: «Конец Совдепии! Конец большевикам!»

— А почему они вдруг так оживились? Я не понимаю, — удивленно спросил Шариф.

— Что ж тут непонятного? — поморщился Ибрагимов. — Большинство ведь получили правые эсеры… Ну вот все и решили, что власть большевиков, что называется, дышит на ладан… Ты бы поглядел, как они появились в зале…

— Кто?

— Эсеры. Вошли как хозяева. Шумною толпой расселись на правых скамьях. Правее них расположилось лишь несколько кадетов. А слева — фракция меньшевиков. За ними уселись левые эсеры, а уж потом, последними, вошли большевики. Они заняли крайнюю левую часть зала. Представляете? Зал построен амфитеатром, так что весь расклад сразу стал ясен, ну прямо как на ладони. У меня дух захватило: ну, думаю, сейчас начнется. И началось… На правых скамьях вскочил эсер Лордкипанидзе и выкрикнул, что от имени правых эсеров он предлагает, чтобы Учредительное собрание открыл старейший из депутатов…

— Это кто же? — не выдержал Шариф.

— Швецов. Правый эсер, конечно. Грузный, седой, он взобрался на председательское место… Ну, что тут началось… Слева стали топать ногами, кричать: «Долой! Самозванец!» Справа кричат: «Позор! Как вы смеете! Дайте ему говорить!» Швецов схватил колокольчик и отчаянно трезвонил, призывая собрание к порядку. Вдруг вижу — по ступенькам, ведущим к председательскому месту, поднимается Яков Михайлович Свердлов. Спокойно так поднимается, ровным, будничным шагом, словно не беснуется перед ним тысячная толпа. Подходит он к Швецову, спокойно эдак вот, — Галимзян показал, — отодвигает его плечом и… Ох, друзья мои! В жизни своей не слыхал я такого голоса! С виду он такой субтильный. И роста не слишком высокого, и сложения скорее хрупкого. Одним словом, не богатырь. А голосище… Ну прямо труба архангела, да и только… «Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов поручил мне открыть Учредительное собрание…» — спокойно сказал он. Даже вроде и не так уж громко сказал. Но как только раздался под сводами этот гулкий бас, сразу в зале стало тихо…

— И эсеры замолчали? — спросил Мулланур.

— Ну, не сразу, копечно. Правые скамьи еще бесновались некоторое время, пытались согнать Свердлова с трибуны. Но не тут-то было… Спокойно, размеренно, все тем же громовым своим голосом предложил он Учредительному собранию принять декларацию, которая объявляла Россию Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, учреждаемой на основе свободного союза свободных наций… Земля отбирается у помещиков и без выкупа передается крестьянам, говорилось в этой декларации. Банки передаются государству. На фабриках и заводах вводится рабочий контроль. Советское правительство разрывает тайные договоры и во что бы то ни стало добивается справедливого демократического мира. «Если Учредительное собрание правильно выражает интересы народа, — закончил свою речь Свердлов, — оно присоединится к этой декларации. Объявляю Учредительное собрание открытым и предлагаю выбрать председателя…»

— Кого же выбрали председателем? — снова не выдержал нетерпеливый Шариф.

— Ну, тут опять шум поднялся. Снова вскочил все тот же Лордкипанидзе и потребовал, чтобы председателем выбрали Виктора Чернова.

— Лидера правых эсеров?

— Ну да… Пошумели-пошумели и стали голосовать. Голосовали шарами. Наконец Яков Михайлович объявил результаты: большинство голосов получил Чернов. «Прошу занять место», — спокойно сказал Свердлов, и вот Чернов взобрался на председательскую кафедру и начал свою речь.

— И что же он говорил?

— Говорил он около трех часов, так что пересказать вам его речь подробно я не берусь. Могу только сказать, что за эти три часа он ни словом не обмолвился о той декларации, которую вынес на обсуждение товарищ Свердлов.

— Интересно! — сказал Мулланур. — О чем же все-таки он тогда говорил?

— Ну обо всем на свете. О своей партии, например. О том, как она свято блюла всегда интересы трудового народа.

— А что же они не вывели страну нз войны? Не отдали крестьянам землю? Даже попытки такой не сделали! — возмутился Шариф.

— Погоди, дай все-таки досказать. Что дальше-то было? — прервал его Мулланур.

— Когда поток черповского красноречия наконец иссяк, — продолжал рассказ Галимзян, — был поставлен вопрос: намерено Учредительное собрание принять Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа или же не намерено?.. Намерено оно принять декреты Советской власти? Декрет о мире? Декрет о земле? Ну а поскольку такого намерения выражено не было, фракция большевиков заявила, что она покидает Учредительное собрание. Потом за большевиками ушли и левые эсеры, а за ними — левая группа фракции мусульман.

— И ты, значит, тоже ушел? — спросил Мулланур.

— Конечно!

— И что было дальше, уже не видел?

— О том, что было дальше, мне рассказал мой товарищ.

— Из правых, что ли? Из тех, кто остался?

— Нет, он не из правых. Просто он не депутат, пришел по гостевому билету, сидел не в зале, а на хорах. Ну и решил доглядеть весь спектакль до конца.

— Ну, ну, и что же он рассказал?

— Опять начались речи. После Чернова слово взял Церетели, после Церетели еще кто-то. Пробило полночь. Час ночи, два часа, три, четыре, а они все говорят, говорят, говорят… Но вот за спиной у Чернова появился матрос. «Караул устал, — сказал он. — Предлагаю всем присутствующим покинуть зал заседаний!» — «Кто вы такой?» — спросил Чернов. «Я, — ответил он, — начальник караула Таврического дворца». Чернов с пафосом произнес: «Учредительное собрание разойдется только в том случае, если будет применена сила. Только через наши трупы!..» Но тут начал медленно гаснуть свет. Сначала погасли боковые лампы, потом стала меркнуть и нейтральная люстра. Зал погрузился в темноту. Во мраке еще некоторое время звучал голос Чернова. «Мы обратимся к цивилизованному миру!» — кричал он. Но всем уже было ясно, что это конец…

— Поделом этим псторическим мертвецам, — подытожил рассказ Галимзяиа Мулланур. — Ну их к черту, забудем про них.

— Вот те на! — усмехнулся Ибрагимов. — Стоило мне так стараться…

— Ты меня неправильно понял, Галимзян. Ты замечательно нам все рассказал. Огромное тебе спасибо! Но сейчас, как я понимаю, это все уже вчерашний день нашей революции… Скажи, что ты теперь делаешь здесь, в Смольном?

— Ищу соратников, — улыбнулся Ибрагимов.

— Ну что ж, считай, что двоих уже нашел, — сказал Мулланур.

— Я в этом не сомневался. Потому и обрадовался, что вы приехали. Вчера вечером группа депутатов-мусульман имела разговор с наркомом по делам национальностей. Наркомнац сказал, что нам надо подумать об организации центрального мусульманского учреждения. Идея эта принадлежит товарищу Ленину…

— Ну, ну? И что ты ответил?

— Сказал, что я целиком за это предложение.

— А остальные?

— То-то и беда, что остальные депутаты-мусульмане меня не поддержали. Мекали, бекали, а потом прямо объявили, что не хотят быть марионетками в руках большевиков.

— Ну конечно, — жестко усмехнулся Мулланур. — Они предпочитают быть марионетками в руках туктаровых.

— Вот-вот!.. Но, как бы то ни было, вчера я остался в полном одиночестве. Сегодня нас, правда, уже трое…

— И что же ты думаешь делать? — спросил Мулланур. — Идея-то хорошая, да как ее осуществить? Вернее, с какого конца нам за это дело взяться?

— Я думаю, прежде всего надо найти человека, которому трудящиеся мусульмане будут верить безоговорочно, безраздельно. Возглавить центральное учреждение, которое сосредоточит в своих руках дела всех трудящихся мусульман, может только тот, кто пользуется настоящим авторитетом…

— Да, такого человека найти будет нелегко, — задумчиво сказал Мулланур.

— Ты думаешь? — лукаво улыбнулся Ибрагимов. — А мы тут, представь, такого человека уже нашли.

— В самом деле? Кого же?

— Тебя.

— Меня?! — Мулланур от волнения соскочил с подоконника.

— Да, Мулланур. Поверь, дорогой, лучше тебя никто с этим не справится. А за тобой без колебания пойдут все трудящиеся мусульмане.

— Верно говоришь, Галнмзян, — поддержал Шариф. — Я тоже считаю, что во главе такого дела должен стоять Мулланур Вахитов.

Ну вот, я рад, что моя идея нашла поддержку.

Ведь это я вчера предложил твою кандидатуру… Сейчас мы это окончательно уладим. Пошли!

— Куда? — не понял Мулланур.

— К Ленину!

Мулланур почувствовал, что сердце его бешено забилось.

Странное дело! Еще секунду назад он мечтал как можно скорее встретиться с Лениным. А сейчас, когда эта встреча вдруг стала такой реальной, он неожиданно заколебался.

— А это удобно? — неуверенно спросил он.

— Мало сказать — удобно. Это совершенно необходимо, — решительно ответил Ибрагимов и, не слушая никаких возражений, двинулся вперед.

Они поднялпсь по белой мраморной лестнице на другой этаж, долго шли по такому же широкому и светлому, но уже не такому людному коридору и остановились перед высокой белой двустворчатой дверью.

Ибрагимов уверенно повернул фигурную бронзовую ручку и исчез за дверью. Мулланур и Шариф остались в коридоре. Но вот дверь распахнулась, и Ибрагимов сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу!

Мулланур с бьющимся сердцем переступил порог быстро огляделся, стараясь найти глазами товарища Ленина. Но это была еще только приемная. Два обыкновенные канцелярских стола, два стула. За одним столом сидела немолодая женщина с усталым, изможденным лицом и быстро печатала что-то на пишущей машинке. За другим расположился молодой блондин в гимнастерке. Но он быстро встал и, кивнув им, исчез за другой, внутренней дверью. Мулланур успел заметить, что в широком трехстворчатом окне установлен пулемет «максим». Рядом с пулеметом примостился невысокий коренастый солдат. Он равнодушно оглядел вошедших и, отвернувшись от них, стал внимательно глядеть туда, куда глядел ствол его пулемета, то есть на улицу.

Опять отворилась внутренняя дверь, и блондин в гимнастерке сказал:

— Пожалуйста, товарищи. Владимир Ильич ждет вас. «Как, однако, быстро сбываются мои желания, — подумал Мулланур. — Прямо как в сказке».

— Владимир Ильич, — услышал он голос Ибрагимова. — Позвольте представить вам депутатов Учредительного собрания. Товарищ Вахитов, депутат от Казанской губернии. Товарищ Манатов, депутат от Оренбургской…

Человек, сидевший за столом и быстро что-то писавший на маленьких листках бумаги, поднял голову.

— Если не ошибаюсь, я с этими товарищами уже знаком, — услыхал Вахитов удивительно знакомый голос.

И тут он вдруг понял, что навстречу ему с протянутой рукой идет их давешний сосед по столу, тот самый, который с таким любопытством расспрашивал их, кто они такие, откуда приехали и как встретил их Питер.

— Здравствуйте, товарищи! Рад вас приветствовать. Я ведь предупреждал, что мы с вами еще непременно встретимся… Как, вы говорите, он сказал: «Опоздали, господа хорошие!.. Тю-тю!.. Амба!» — И, повернувшись к Ибрагимову, он объяснил: — Это им сегодня на вокзале один матрос в такой своеобразной форме сообщил о разгоне Учредительного собрания…

— «Нету, — говорит, — больше вашего Учредительного собрания. Было да сплыло», — вспомнил еще раз Мулланур слова матроса.