Кунгош — птица бессмертия

Но Кунгош не пропала. Утром следующего дня как ни в чем не бывало появилась она в степи, сверкая белоснежным оперением. А как только занялась заря и выглянуло солнышко, белые перья ее засветились прежним, золотисто-огненным сиянием.

Много раз с той поры слуги Черного хана ловили волшебную птицу Кунгош, запирали ее в железную клетку и приносили во дворец. Все более прочными и непроницаемыми делали они стены клетки, все более сложными и хитроумными запирали ее засовами. Но всякий раз птица превращалась в огонь, ярким пламенем уносилась в небо, а наутро появлялась в степи — такая же прекрасная, как прежде…

— Удивительная легенда! — сказал Мулланур. — В ней выразилась вековая мечта народа о свободе, о бессмертии народной души, которой не страшны никакие стальные засовы, никакие железные клетки. Будь моя воля, я изобразил бы птицу Кунгош на нашем знамени, сделал бы ее символом нашей революции…

— Это вы хорошо сказали, — задумчиво проговорил попутчик Мулланура. — Птица Кунгош — символ революции… Да, лучше не скажешь…

Поезд замедлил ход, как видно приближаясь к станции.

— Мне очень жаль, — сказал попутчик, — но я, к сожалению, должен вас покинуть. Мне здесь выходить. Чрезвычайно рад был познакомиться. Надо бы сделать это раньше, но лучше поздно, чем никогда… Позвольте представиться: меня зовут Пиктемир Марда…

Он протянул Муллануру руку.

— Я тоже очень рад нашей неожиданной встрече, — тепло сказал Мулланур.

— Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Кто знает, быть может, мы еще с вами как-нибудь и продолжим нашу интереснейшую беседу…

— Будем надеяться, — улыбнулся Мулланур и крепко пожал протянутую руку.

Попутчик ушел. Мулланур откинул голову и прикрыл глаза. Разговор со случайным попутчиком придал его мыслям несколько иное направление. «Кто знает, — с чувством внезапного острого сожаления подумал он, — может быть, я совершил великую ошибку, отказавшись от своей детской мечты стать историком. К тому же ведь инженером я все равно так и не стал…»

Да, инженером он не стал. Политехнический институт ему пришлось оставить навсегда. Он решил поступить в Психоневрологический институт. Добился даже свидания с самим профессором Бехтеревым.

Институт этот в ту пору славился как одно из самых передовых учебпых заведений столицы. А возглавляющий его знаменитый профессор был известен помимо своих выдающихся научных заслуг еще и тем, что мужественно и решительно ограждал своих студентов от любых посягательств полиции и жандармов. Во многом именно благодаря Бехтереву Психоневрологический институт приобрел заслуженную славу чуть ли не последнего оазиса студенческой независимости и свободы.

Так Мулланур снова стал студентом первого курса.

Это обстоятельство его ничуть не обескуражило. Вольный дух его новой alma mater пришелся ему по душе. На этот раз он еще быстрее приспособился к незнакомой обстановке. И учение давалось ему легко. Пожалуй, легче, чем в Политехническом. Если что его и беспокоило, так разве только высокая плата за обучение. Сто рублей в год — это было для него немало.

Первые годы он еще как-то перебивался, хотя то и дело приходилось просить об отсрочке. Жил скудно. Ютился сперва на частной квартире, потом в дешевых номерах гостиницы «Болгар». Но и самая строгая экономия не спасала: денег все равно не хватало. Как-то летом он даже нанялся инженером в изыскательскую партию, отправляющуюся в его родные места, на Каму. Но и эта отчаянная попытка сняться с финансовой мели не помогла. За четвертый курс он так-таки и не смог уплатить очередной взнос. Пришлось ему в 1916 году покинуть и этот институт…

Неужто так и суждено ему остаться недоучкой?

«А попади я на исторический факультет, займись своим любимым делом, так уж ни за что не остановился бы на половине пути», — снова с невольной грустью подумал он. Но тут вдруг эта привычная мысль сделала совершенно неожиданный поворот.

На губах Мулланура появилась озорная, чуть хитроватая усмешка.

«В конце концов, — подумал он, — творить историю, пожалуй, даже интереснее, чем ее изучать. Так что, может быть, я вовсе и не изменил своему истинному призванию».

…Припомнилось самое незабываемое — вооруженное восстание в Казани, установление в городе Советской власти.

Он хорошо помнит тот день…

К 25 октября были приведены в боевую готовность все части гарнизона, поддерживающие большевиков, и отряды Красной гвардии. Контрреволюция всеми силами пыталась противостоять революционному городу: в Казани начались аресты большевиков, обстрелы воинских гарнизонов.

Днем 25 октября артиллеристы, расположившиеся на Арском поле, открыли огонь по контрреволюционным частям. Одновременно пошли в наступление отряды Красной гвардии. Юнкера вынуждены были отступить. Не помогли даже броневики, высланные им на помощь.

Вооруженное восстание в Казани закончилось почти бескровно. В этом была большая заслуга казанских большевиков и Мусульманского социалистического комитета, возглавляемого Вахитовьш.

И когда над кремлем взвился красный флаг, крики «ур-ра!» сотрясали его древние стены.

Олькеницкий, взобравшись на насыпь, едва успокоил людей и зачитал телеграмму, только что полученную из Петрограда. До сих пор помнит Мулланур ее текст: революция победила, Временное правительство низложено, вся власть перешла в руки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов…

Начиналась новая страница истории…

Глава III

1

Поезда давно уже ходили не по расписанию, и состав, в котором ехал Мулланур, прибыл в Петроград с опозданием на целые сутки.

Выйдя на перрон, Мулланур растерянно оглянулся: суета, шум, многолюдье. По лица у людей были совсем не праздничные. У одних — растерянные, озабоченные, даже хмурые. У иных — просто равнодушные. Кое-где, правда, мелькали улыбки, звучал смех. Но — ни красных флагов, ни плакатов…

Да, на праздник не похоже. А ведь этого дня Россия ждала много лет. Впрочем, не этого, а вчерашнего. Открытие Учредительного собрания было назначено на 5 января, а нынче уже 6-е… И все-таки странно. Уж не случилось ли что-нибудь?

Неожиданно кто-то хлопнул его по плечу. Мулланур оглянулся, думая, что его по ошибке приняли за кого-то другого. И сразу кинулась ему в глаза знакомая белозубая улыбка, знакомые оспины на смуглом скуластом лице, знакомые узкие карие глаза.

— Шариф! — радостно крикнул он. — Вот молодчина! Как хорошо, что ты меня встретил.

Это был Шариф Манатов, молодой башкир, давний друг Мулланура, как и он, тоже депутат Учредительного собрания.

Мулланур решил, что Шариф, приехавший в Петроград заранее, специально примчался на вокзал, чтобы встретить его, опоздавшего, и ввести в курс дела.

Но оказалось, что Манатов и сам только что вышел из вагона: оренбургский поезд, как и казанский, тоже опоздал на сутки.

Они вместе покинули перрон и вышли на привокзальную площадь. Здесь тоже было неспокойно. Народу было много, но держались люди как-то странно: не единой, слитной толпой, как бывало обычно во время митингов и других народных сборищ, а небольшими отдельными группами.

Мулланур и Шариф подошли к одной из таких групп и постарались протиснуться в самую ее гущу, туда, откуда доносился голос человека, громко что-то выкрикивавшего.

— Зря удивляетесь, господа! — услышали они. — Другого от этих бандитов нечего было и ожидать!

— Как ты сказал? А ну повтори! — Невысокий коренастый матрос рванулся к говорившему и взял его сильной, мускулистой рукой за грудь.

— Погоди, дорогой! — положил ему руку на плечо Мулланур. — Еще успеешь подраться. Объясни лучше, что тут у вас происходит?

— А ты кто такой? — обернулся к нему матрос.

— Мы депутаты Учредительного собрания, — вмешался, улыбаясь своей белозубой улыбкой, Шариф. — Только что с поезда…

— Ах, депута-аты, — насмешливо протянул матрос. — Опоздали, господа хорошие!

— Да, мы опоздали к открытию, — сказал Мулланур. — Но все же…

— Не к открытию, а вообще опоздали. Совсем. Ясно? Нет больше вашего Учредительного собрания. Было, да сплыло… Тю-тю. Амба!

— Что за глупые шутки! — возмутился Мулланур.

— К сожалению, гражданин депутат, это не шутка, а грустная истина, — обернулся к Муллануру высокий, худой господин в тяжелой шубе с бобровым воротником и в такой же бобровой шапке. Он неторопливо расстегнул шубу, достал ослепительно белый носовой платок и, сняв очки в тонкой золотой оправе, стал медленно протирать стекла, запотевшие от мороза. Или от слез? Да, пожалуй, от слез.

— Учредительное собрание, открытия которого с надеждой ждала вся Россия, разогнано! — с рыданием в голосе торжественно объявил он.

— Какая чушь! — воскликнул Шариф.

— Как разогнано? Кем? — перебил его Мулланур.

— Большевиками.

Сразу стало так тихо, что у Мулланура даже зазвенело в ушах. Впрочем, может быть, это ему показалось…

Смысл сказанного не сразу дошел до его сознания. Но вскоре шоковое состояние прошло, и мысль заработала с прежней четкостью. Вот оно, значит, как обернулось дело! Ну что ж, в конце концов этого надо было ожидать. Страна необъятная, сколько в России еще глухих, темных мест. Многие простые люди только-только пробудились от вековой спячки. Политического опыта у них никакого. Выборы в Учредительное собрание проходили в тревожной, неспокойной обстановке. Немудрено, что среди депутатов оказалось множество краснобаев, либеральных болтунов, единственным политическим капиталом которых было традиционное адвокатское красноречие. Немало, вероятно, проникло туда и представителей правых партий, скажем кадетов.

Мулланур и раньше отдавал себе отчет в том, что Учредительное собрание вряд ли будет проходить гладко. Он прекрасно понимал, что всем настоящим революционерам, пекущимся об интересах простого, трудящегося народа, предстоит тяжелая, упорная борьба с представителями правых партий и их приспешниками. Но он все-таки не сомневался, что дело народа победит. Правые поговорят, погалдят да и отступят: выпуждены будут признать, что самой надежной и твердой силой в стране, последовательно отстаивающей интересы рабочих и крестьян, являются большевики.

— Разогнали, говорите? — медленно проговорил он. — Что ж, стало быть, поделом.

— Туда ему и дорога! — беспечно улыбнулся Шариф.

— Верно говоришь, братишка! Туда ему и дорога! — поддержал Шарифа матрос.

Увлеченный разговором, он невольно ослабил свою железную хватку, и человек, схваченный его мощной короткопалой рукой, снова оживился.

— Господа! — завизжал он. — Да неужто вы сразу не поняли, кто это такие? Ведь это же большевистские прихвостни! Или на худой конец левые эсеры! Все они одной миррой мазаны! Одного поля ягоды…

— Что ты сказал? Ну-ка повтори, что ты сказал! — снова обернулся к нему матрос.

— Ну, ну, полегче! — Два дюжих молодца зажали матроса в клещи и стали медленно оттеснять от оратора. Но на помощь матросу уже протискивался сквозь толпу солдат-пехотинец в шинели и серой смушковой папахе.

Стало ясно, что теперь уж драки не миновать. Воспользовавшись суматохой, оратор, кричавший про бандитов-большевиков, улизнул. Ушел и высокий господин в шубе, сообщивший Муллануру о разгоне Учредительного собрания.

— Пойдем-ка, брат, отсюда и мы, — сказал Мулланур Шарифу. — Я думаю, у нас сейчас найдутся дела поважнее уличной потасовки.

— Куда же мы? В Таврический дворец? — спросил Шариф.

— Да нет, если это правда, что Учредительное собрание разогнано, в Таврическом нам делать нечего. Я думаю, в Смольный…

2

Мулланур хорошо знал это изящное здание, построенное Кваренги. В бытность свою студентом он часто им любовался, как, впрочем, и другими изумительными творениями зодчих Петрограда.

Но нынче Смольный выглядел не так, как в те далекие мирные времена.

Решетчатые ворота распахнуты настежь, напротив них дежурил броневик. Вокруг здания нагромождены штабеля дров, — очевидно, предполагалось, что в случае вооруженного нападения они будут служить укрытием. Снизу, у колоннады, темнели стволы двух шестидюймовых орудий. Тут же разместилось несколько пулеметных расчетов.

Часовой с красной повязкой на рукаве преградил им путь:

— Пропуск!

Он долго разглядывал их депутатские мандаты, медленно шевеля губами, словно читал по складам. Наконец церемония проверки была закончена, винтовка, преграждающая вход, отведена в сторону, приклад тяжело клацнул о каменный пол.

— Проходите!

Трудно было даже вообразить, что совсем недавно по этим длинным гулким коридорам важно плыли классные дамы и робко приседали в почтительных книксенах чинные смолянки — воспитанницы Института благородных девпц.

Рябило в глазах от серых солдатских шинелей, черных матросских бушлатов, перепоясапных пулеметными лентами, красных нарукавных повязок. Из комнат доносился треск «ундервудов». Плотное облако сизого махорочного дыма висело в воздухе.

Потолкавшись в коридорах Смольного, Мулланур и Шариф вскоре увидели, что впечатление хаоса и беспорядка было обманчиво. В этой вроде бы беспорядочной сутолоке царила жесткая и строгая система. Приглядевшись, можно было увидеть, что все эти люди не просто суетятся без толку, а уверенно спешат куда-то по своим, хорошо им известным и, как видно, неотложным долам. Праздных зевак здесь не было. Лица выражали озабоченность и целеустремленность.

Казалось, только опп двое в этом людском потоке растерянно плывут наугад, не зная, к какому берегу им надо причалить.

— Стой! Погоди! — окликнул Мулланура Шариф. — Так ведь и заблудиться недолго. Давай спросим у кого-нибудь… Хотя что спрашивать-то? Мы ведь даже толком не знаем, что нам нужно…

— Нам нужно найти Ленина, — сказал Мулланур.

— Скажешь тоже… — засмеялся Шариф. — Других забот у него нету, как с нами разговаривать.

Он подумал было, что его друг шутит. Но Мулланур и не думал шутить. Еще там, на вокзальной площади, предложив идти прямо в Смольный, он принял твердое решение во что бы то ни стало встретиться с Лениным. В Смольном это его решение, правда, слегка поколебалось: он вдруг на миг ощутил себя крохотной песчинкой в стремительном вихре. Но беспомощное лицо Шарифа, его растерянность вернули ему прежнюю уверенность в безусловной правильности принятого решения.

— Пошли, пошли, — дружески подтолкнул он Шарифа, словно и впрямь знал, куда идти.

— Может, сперва поедим чего-нибудь? — робко предложил Шариф. — Со вчерашнего вечера ведь во рту и маковой росники не было…

У него было такое жалкое, страдальческое лицо, что Мулланур невольно расхохотался. Однако Шариф был прав: Мулланур вдруг и сам ощутил волчий аппетит.

— Ладно, — сказал он. — Будь по-твоему. На сытый желудок и голова лучше работает… Эй, братишка! — окликнул он пробегавшего мимо матроса. — Где тут у вас поесть можно?

Матрос на бегу махнул рукой в сторону лестницы, ведущей куда-то вниз. Мулланур с Шарифом спустились по ней и очутились в помещении, где раньше, судя по всему, размещался обслуживающий персонал Института благородных девиц. Теперь тут была столовая: во всю длину зала установлены длинные столы, покрытые клеенкой, в стене устроено окно для выдачи пищи. Дверь столовой все время открывалась и со стуком захлопывалась, в воздухе пахло капустой и ржаным хлебом.

— Может, нас здесь еще и не покормят? — усомнился Мулланур.

— Поко-ормят, — уверенно ответил Шариф. Запах еды мгновенно вернул ему всю его прежнюю бодрость и энергию. Уверенно кинувшись к окошку, он быстро все разузнал и радостно доложил Муллануру: — Это из какого-то полка привезли походную кухню. Кормят всех. Обед стоит три рубля.

— Ну, это нам по карману, — сказал Мулланур. Сунув в окошко две мятые зеленые трешки, они взяли причитавшуюся им еду. Обед был незатейлив. Он состоял из щей, каши и солидного ломтя свежего ржаного хлеба. Зато сервировка была более чем затейлива. Были тут и миски, и тарелки, и солдатские котелки, и глина, и фаянс, и жесть, и фарфор. Напротив Мулланура сидел конопатый солдатик и степенно хлебал серебряной ложкой щи из грубой глиняной миски. А матрос рядом с ним деревянной ложкой уписывал свою порцию каши из тонкой, изящной тарелки какого-то старинного и, видно, очень ценного фарфора.

— Проголодались, товарищ? — услышал вдруг Мулланур.

Но сразу сообразив, что вопрос обращеп к нему, Мулланур медленно поднял голову от своей тарелки. На него, весело прищурившись, глядели удивительно молодые и смешливые глаза.

— Советую вам взять еще одну порцию. Возьмите, возьмите, не стесняйтесь! — настойчиво посоветовал обладатель веселых глаз. И тут Мулланур увидел, что он не так уж молод, как сперва показалось. Однако и не стар. Лысина? Но лысеют, бывает, и смолоду. Бородка? Тоже не признак старости. Разве только эти густые темные тени под глазами. Но это скорее следы усталости, быть может, бессонных ночей. Хотя, с другой стороны, усталым он тоже не выглядит. От плотной фигуры веет спокойствием и силой. А глаза так и светятся острым интересом ко всему окружающему, живым, неиссякаемым любопытством.

Мулланур обратил внимание, что тарелка, стоящая перед его собеседником, отодвинута в сторону, а на ее месте лежат листочки мелко нарезанной бумаги, на которых он быстро что-то записывает. Но вот и листки бумаги отодвинуты в сторону. Собеседник всем корпусом повернулся к Муллануру.

— Издалека приехали? — прозвучал новый вопрос.

— Из Казани, — ответил Мулланур. — Я из Казани, — позторил он, — а товарищ мой из Оренбурга.

— Ну и как встретил вас Питер?