Тиран

— Слишком поздно. Все уже готово к ближайшему заседанию Народного собрания. Ровно через неделю.

— Я не могу уехать вот так. Дафней ждет не дождется предлога обвинить меня в дезертирстве и отдать с руками, связанными за спиной, отряду лучников.

— Об этом я уже позаботился. Завтра на рассвете он получит приказ совета, требующий твоего немедленного возвращения по соображениям государственной важности. Поддельный, разумеется. Ты попытайся возражать, словно тебе это не по душе. Но слишком, конечно, не усердствуй.

— Понял.

— Отлично. Жду тебя в Камарине, в доме Проксена, мастера по изготовлению щитов. Оттуда мы вместе продолжим путь.

Дионисий молча кивнул. Взгляд его остановился на пламени очага.

— Знаешь про Теллия? — спросил он вдруг.

— Что?

— Он остался в Акраганте со своей женой.

— Логично было предположить, что он не захочет покидать город. Смириться с унизительным поражением и принять ссылку — это не для него.

— Я потерял их. Они были мне очень дороги.

— Знаю. Они тоже тебя любили, как сына, о котором всегда мечтали.

— За это многим придется заплатить. Как грекам, так и варварам.

Филист не ответил. Он взял свой плащ, сушившийся у очага.

— Он же еще мокрый, — заметил Дионисий.

— Не важно. У меня нет времени ждать, пока он высохнет. Я должен возвращаться.

— Уже темно. Переночуй здесь, двинешься в путь завтра на рассвете.

— В конце концов когда-нибудь совсем стемнеет — так какая разница?

Он накинул на плечи плащ и вышел.

Дионисий остался на пороге, он глядел на удалявшуюся от него фигуру в капюшоне и слушал далекие раскаты грома на гребнях Гиблейских гор.

На следующий день, вскоре после восхода солнца, его вызвал к себе Дафней.

— Ты должен немедленно отправляться в Сиракузы, — начал он. — Не позднее чем через три дня тебе предстоит явиться в совет. По дороге можешь сменить лошадь в одном из наших гарнизонов.

— Зачем мне туда ехать? Здесь от меня больше пользы.

— Затем, что я тебе приказываю. Мы тут отлично управимся и без тебя.

Дионисий сделал вид, что неохотно соглашается, и, прежде чем покинуть помещение, бросил взгляд на послание, лежавшее на столе у Дафнея, со следами восковой печати. Потом он посмотрел в глаза своему командиру с выражением, с трудом поддававшимся истолкованию, но, во всяком случае, не обещавшим ничего хорошего.

Он гнал коня как одержимый и еще до наступления вечера прибыл в Камарину и сразу отправился в дом Проксена, мастера по изготовлению щитов, где остановился Филист.

Известие о падении Акраганта посеяло в городе панику, кое-кто из жителей уже готовился покинуть его и уехать в глубь острова. Особенно беспокоились те, у кого были здесь поместья и мастерские, но городские правители и военный совет уже решили отправить подкрепление в Гелу на случай нападения и защищать ее любой ценой.

— Наконец-то они поняли, что никто не может спастись в одиночку, — заключил Филист.

— Думаю, они всегда это знали, — ответил Дионисий. — В Акраганте была армия, в два раза превосходящая численностью ту, что афиняне выставили когда-то против нас. Не хватало только человека, способного ее возглавить.

— Верно, — согласился Проксен. — Именно это сейчас и происходит в Афинах. Три месяца назад я ездил туда продавать доспехи. Они так и не оправились от удара, нанесенного им здесь, на Сицилии, однако изгнали единственного, кто был способен выиграть битву на море, — Алкивиада, внука Перикла. Его обвинили в том, что он посещал гетер, пока его флот сражался с Лисандром; может, это и правда, но кому они отдали командование? Конону — бедняге, в жизни своей не одержавшему ни одной победы. Первым же делом он позволил заблокировать корабли в гавани Митилены…

— Ты ходил в театр? — поинтересовался Филист, дабы поменять тему разговора.

— Да, хотя сейчас почти нечего смотреть. После смерти Еврипида и Софокла с трагическим театром покончено. Остается только смеяться. Я был на комедии Аристофана, уверяю тебя, смеялся до потери сознания. Он такой один на свете. Дает пинка политикам, судейским, философам и даже публике, а все гогочут как безумные.

— Если победят спартанцы, — перебил его Дионисий, возвращая беседу в первоначальное русло, — они смогут послать армию и флот на Сицилию и помогут нам.

— Не стоит на это рассчитывать, — возразил Проксен. — Они тоже уже сыты по горло войнами. Боевые действия ведутся вот уже почти тридцать лет. Чем бы они ни завершились, не будет ни победителей, ни побежденных. Все оплакивают своих лучших сынов, павших в сражениях, сожженные поля, уничтоженные нивы, десятки городов, стертых с лица земли, целые народы, обращенные в рабство. Не говоря уже об упадке торговли, о заоблачных ценах, о нехватке товаров первой необходимости.

— Тут все по-другому, — не унимался Дионисий. — Сейчас на карту поставлено само наше существование… но это не важно, мы и сами управимся, если будет надо. Да, сами…

Через несколько дней после этого разговора Филист и Дионисий прибыли в Сиракузы, чтобы принять участие в работе Народного собрания, заседавшего широким составом. Дионисий значился в списке тех, кому дадут слово, под номером двенадцать. Лептин находился рядом с ним и время от времени переглядывался и обменивался едва заметными знаками с другими членами Братства, сидевшими повсюду. Когда настал надлежащий момент, председатель поднял табличку с буквой «М», означавшей, что настал черед двенадцатого оратора, и Дионисий взял слово.

Не обращая внимания на зимний холод, он был одет лишь в короткую воинскую тунику, а посему с возвышения, на которое он поднялся, всем бросались в глаза, словно украшения, недавно полученные им в битвах раны — на руках, на бедрах, на плечах. При его появлении поднялся всеобщий гул, со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Он поднял мускулистую руку, благодаря и одновременно прося тишины, и начал так:

— Граждане и правители Сиракуз! Я пришел, чтобы известить вас о грядущей катастрофе. Знаю, вы уже получили новость о падении Акраганта, о катастрофе, постигшей этот славный город, всегда бывший нашим союзником и побратимом. Но полагаю, никто не способен так точно, как я, описать эту трагедию, самую ужасную из тех, что произошли за последние годы. И виной тому стала полная несостоятельность полководцев, командовавших нашими войсками…

Председатель встал, призывая его к порядку:

— Думай, что говоришь. Тебе не позволено оскорблять людей, пользующихся доверием города и занимающих высшие командные посты.

— Тогда я уточню, — продолжил Дионисий и, повысив голос, объявил: — Я обвиняю здесь, перед вами, военачальника Дафнея и его сотоварищей в государственной измене и сговоре с врагом!

Председатель снова перебил его:

— Столь серьезное обвинение, сформулированное подобным образом, является преступлением. Налагаю на тебя штраф в десять мин. Стража, исполняйте!

Двое наемников, несших караул в Народном собрании, направились к Дионисию, не столько чтобы истребовать с него сумму, конечно, при нем не имевшуюся, сколько чтобы арестовать его.

Филист тут же встал со своего места и, подняв руку, закричал:

— Я заплачу, продолжай!

И тут же поручил своему слуге уладить возникшую проблему. Тот на глазах изумленного председателя отсчитал десять мин.

— Обвиняю их в измене, — возобновил свою речь Дионисий, — так как, практически одержав решающую победу над врагом, мы были остановлены им в самый разгар битвы, в силу отданного им приказа к отступлению. Они предали нас, воспользовавшись нашей дисциплинированностью, чтобы открыть варварам путь к спасению, на которое они, казалось, уже не могли и надеяться.

Крики, овации, одобрительные возгласы раздались со всех сторон. Видимо, многочисленные группы членов Братства, выражая свое воодушевление и негодование, заражали ими и сидевших рядом.

Тем временем председатель, сбитый с толку этой нескончаемой речью и необычностью происходящего, с тревогой наблюдал за тем, как истекает вода в клепсидре, ожидая момента, когда, согласно регламенту, он сможет наложить на оратора новый штраф, еще более значительный.

— Двадцать мин! — рявкнул он, как только верхний резервуар опустел, даже не обращая внимания на то, о чем именно Дионисий говорил в этот момент.

— Оплачено! — прокричал Филист, поднимая руку.

Снова гул среди присутствующих — словно они находились на стадионе и подбадривали своего кандидата в чемпионы, — а Дионисий продолжал свою безудержную тираду, припоминая наиболее яркие моменты сражения, неразумные решения, трагическое совещание с представителями городских властей, абсурдный приказ об эвакуации. Не опустил он в своем рассказе и полученное ими сообщение о том, что корабли карфагенян якобы встали на якорь в Панорме, в то время как они, напротив, готовились напасть на ни о чем не подозревавший сиракузский флот. Без колебаний он возложил ответственность за эту ложную весть на Дафнея и его окружение, в душе уверенный, что это обвинение является истинным, а отсутствие у него на данный момент доказательств является второстепенным, незначительным обстоятельством.

Голос председателя с каждым разом терял свою уверенность, хотя он и продолжал назначать все более высокие штрафы, неизменно оплачиваемые из кошелька Фи-листа. Создавалось впечатление, что он бездонный. Присутствующим же казалось, что или достигло своего апогея одно из самых напряженных заседаний Народного собрания, или они стали свидетелями аукциона, где самый востребованный товар — истина.

Наконец председатель сдался и позволил Дионисию беспрепятственно упражняться в своем нелицеприятном красноречии. Его слова воспламеняли души, воспоминания и описываемые сцены трогали сердца, заставляли трепетать, негодовать, кричать от ярости, от досады, от гнева.

Почувствовав, что присутствующие на его стороне, он закончил свое выступление с уверенностью в том, что теперь ему ни в чем не будет отказа.

— Граждане! — уже не говорил, а провозглашал он. — Варвары сровняют с землей и наш город тоже, хотя мы и нанесли поражение армии Афин, ваших жен будут насиловать у вас на глазах, ваших детей обратят в рабство, замучают до смерти и изрубят мечами. Я знаю, на что они способны, я сражался с ними, убивал их сотнями, чтобы спасти наших братьев из Селинунта, Гимеры, Акраганта, но любви и храбрости одного человека недостаточно, чтобы избавить родину от нависшей над ней опасности. Вы, рискующие своими жизнями на поле боя, вы, держащие в руках щиты и копья, должны избирать военачальников не на основе ценза и общественного положения, а по личным заслугам! Призываю вас заочно приговорить упомянутых мной бесчестных полководцев, предавших нас и продавшихся врагу, к пожизненному изгнанию или даже к смерти, если они осмелятся вернуться в город без вашего на то позволения, а потом избрать тех, кого вы уважаете за доблесть, — тех, кто всегда сражался с честью и отвагой, кто ни разу не бросил щит и не обратился в бегство. Именно такие люди должны повести вас и наших союзников в бой. Раз и навсегда положим конец этой постыдной чреде поражений и кровавых трагедий! Как могут варвары-наемники одерживать верх над храбрыми и дисциплинированными гражданами, если только не при помощи предательства? Скажу вам больше: наши правители ни на что не годны и не заслуживают того, чтобы оставаться на занимаемых ими должностях. Прогоним их раз и навсегда и выберем тех, кого считаем достойными нашего доверия!

Народное собрание огласилось громкими восклицаниями, так что Дионисию и Филисту с трудом удалось восстановить спокойствие. Вскоре Гелорид поставил на голосование предложение о заочном приговоре военачальникам-предателям. Как только оно было принято огромным большинством голосов, он зачитал присутствующим список кандидатов на высшие военные должности. По большей части там значились малознакомые имена, не считая Дионисия, получившего почти единодушную поддержку.

Он покинул зал заседаний в полдень, под всеобщие рукоплескания, став самым влиятельным человеком в Сиракузах. Остальные новоявленные полководцы являлись лишь его тенью и были обязаны ему всем, в том числе и своим избранием.

Три дня спустя Дафней и его товарищи получили копию протокола этого заседания, в ходе которого они приговаривались к изгнанию. Дионисий официально вступил в должность верховного главнокомандующего и предстал перед армией в блестящих доспехах, украшенных серебром и медью, держа в правой руке копье, а в левой — щит с изображением горгоны с окровавленными клыками. Приветственные крики и рукоплескания воинов достигли храма Афины на акрополе и звучным эхом отразились от массивных бронзовых ворот.

14

Подвергшиеся изгнанию сиракузские военачальники отправились в Генну и обосновались там в ожидании лучших времен. Теперь они, несомненно, поняли, что испытывали сотни, если не тысячи их сограждан, лишенных родины лишь потому, что их политическая группировка потерпела поражение. Дафней занялся было подготовкой своего возвращения, но однажды, в конце зимы, его нашли мертвым в собственном доме. Поговаривали, что кто-то из членов Братства казнил его по приказу Дионисия.

Последний тем временем упрочивал свою власть в городе, дабы, согласно своим представлениям, продолжать военные действия. Всякого рода ограничения и рамки мешали ему.

— Ну, каково при демократии-то? — заметил ему как-то Филист во время очередной встречи.

— Я хочу победить, а для победы мне нужна вся полнота власти.

— Она была у Диокла в Гимере и у Дафнея в Акраганте, но оба они проиграли.

— Они проиграли из-за своей неспособности. Обладай они большей властью — все окончилось бы еще хуже. Со мной такого не случится. Клянусь тебе, я знаю, что делать, я все четко себе представляю. Помнишь ту ночь в Геле?

— Да, была жуткая гроза.

— После того как ты уехал, я попытался прилечь, так как смертельно устал, но поскольку заснуть не смог, отправился бродить по городу, вокруг стены, по маршруту дозорных, со стороны моря и со стороны суши. Потом я много раз туда возвращался, тайно. Гимилькон скоро нападет на Гелу — весной, как только потеплеет, — и я разделаюсь с ним.

— Будь осторожен.

— Я знаю, что говорю. Как только восстановится сообщение по морю, ты направишься к нашим союзникам и Локры, в Сибарис, в Кротон и Регий и убедишь их в том, что они должны отправить на войну с карфагенянами все имеющиеся у них войска. Донеси до их сознания то, что если они позволят нам пасть, то их постигнет та же участь. Если потребуется, состряпай поддельный документ на пуническом языке, содержащий план захвата греческих колоний в Италии, скажи, что наш шпион похитил его у неприятеля… в общем, ты и так с такими вещами отлично управляешься. Знаешь, что я имею в виду…

— Знаю.

— Сделаешь?

Филист улыбнулся:

— Я тебя когда-нибудь разочаровывал?

— Отлично. А теперь я должен избавиться от остальных военачальников, по крайней мере от тех, кто мешает мне.

— Ты не можешь так поступить.

— Не вижу почему.

— Ты ведь знаешь, что это значит, да?

— Все не так, как ты думаешь. На данный момент я хочу лишь подорвать доверие к ним. Мы распустим слух, что они сговорились с карфагенянами и принимают деньги от Гимилькона.

— На меня не рассчитывай. Эти бедняги ни в чем таком не виноваты, и тебе это известно. Не следует применять недостойные средства.

— Это необходимо для спасения города.

— А спасение города и твоя власть — одно и то же?

— Мое руководство — гарантия этого. Я лишь должен повести народ на битву, потому что я один способен спасти город от гибели, храмы от осквернения, народ от рабства.

Филист долго молчал, не зная, что ответить. Он бродил по комнате взад-вперед, уставившись в пол и чувствуя на себе пристальный взгляд Дионисия.

— Знаешь, — произнес он в какой-то момент, внезапно останавливаясь посреди комнаты, — тебе следовало родиться в эпоху героев Гомера. Это было твое время. Тебе бы появиться на свет царем, кем-то вроде Ахилла, Диомеда, Агамемнона… Но тот век остался в прошлом… навсегда, и он уже не вернется. Мы живем в больших городах, где все социальные слои хотят быть представленными в управлении, где правителей выбирают и смещают в зависимости от их заслуг и провинностей.

— И их интриг! — добавил Дионисий.

— Интриг? А ты что предлагаешь? Чем ты лучше?

Дионисий молча подошел к нему, глаза его горели, и

Филисту показалось даже, что товарищ собирается ударить его. Но тот опустил голову и тихо проговорил:

— Мне нужны твои советы, твоя дружба. Не покидай меня. Я не могу объяснить, чем я лучше, могу только спросить: веришь ли ты в меня или нет, друг ты мне или нет, со мной ты или против меня, Филист?

— У тебя есть Лептин. Он твой брат.

— Лептин — храбрый юноша, он предан мне, но мне нужен твой ум, твой опыт, но главное, как я уже сказал, — твоя дружба… Что ты ответишь мне?

— Ты просишь от меня слепого повиновения твоим решениям, верности твоему видению мира.

— Да, именно этого. Во имя всего, что нас связывает, всего, что мы пережили вместе.

Филист вздохнул.

— Ты ведь знаешь, для тебя я готов на что угодно. Но существуют моральные убеждения, от которых трудно отказаться… Более чем трудно, мучительно.

— Знаю. И хоть тебе это может показаться странным, я тебя понимаю. В любом случае проблема животрепещущая, но простая. Тебе достаточно лишь заглянуть в свою душу и выяснить, твоя любовь ко мне сильнее твоих принципов или нет? Только и всего. Однако мне нужен ответ. Сейчас.

Филист молча подошел к окну, там он стоял, наблюдая за чайками, летавшими среди деревьев и парусов Большого порта, над красными крышами Ортигии и храмом Афины. Когда он обернулся, глаза его блестели, казалось, он утратил всегдашнюю уверенность в себе, пресловутый контроль над эмоциями.

— Я с тобой, — произнес он со вздохом. — Я готов следовать за тобой.