Тиран

Он еще что-то говорил, как прибыл один из дозорных, несших дежурство на стене.

— Кампанские наемники вышли из Южных ворот и направляются в карфагенский лагерь. Узнав о том, что припасов больше нет, они покинули вверенный им участок стены.

— Вот видите? — проговорил Дексипп. — Если бы у меня еще оставались сомнения, это окончательно развеяло их. Больше стадия стены отныне остается незащищенным, вы это понимаете?

— Но есть ведь еще сиракузцы и италийские союзники — там, снаружи, ради Геракла! — воскликнул Теллий с тревогой. — Мы еще можем справиться! Послушайте, давайте свяжемся с Дафнеем и его союзниками и вместе решим, как поступить. Не следует так спешить… У нас еще есть время… — Но голос его, покуда он произносил эти слова, постепенно слабел и угасал.

— Я не против, — ответил Дексипп. — Но действуйте без промедления. — Он позвал часового: — Садись на коня и отправляйся к Дафнею, через Восточные ворота. Скажи ему, что у нас не осталось больше продовольствия и что мы намерены эвакуировать город, если только он не предложит нам иного варианта. Ты понял?

— Да, — отчеканил тот и собрался уходить.

— Подожди, — остановил его Теллий. — Передай ему, что мы готовы встретиться с ним, где он пожелает, прямо сейчас. И спроси его о полководце по имени Дионисий, он состоит при штабе. Скажи, что его мы тоже хотим видеть на этой встрече, если она состоится.

— Будет исполнено, — заверил часовой и ушел. Вскоре все увидели, как он галопом выехал из ворот и направился к сиракузскому лагерю.

Поднялся холодный ветер, леденивший руки и ноги; с серого неба закапал редкий дождь. Собравшиеся спрятались под портиком и долго молча ждали возвращения посланника с приговором Акраганту. Тем временем известие о намерении эвакуировать город постепенно просочилось в народ и словно пожар распространялось от одного дома к другому, из квартала в квартал, и отчаяние не обходило стороной ни одно жилище, даже те роскошные, что принадлежали богачам. Тревога охватывала каждого при мысли о необходимости оставить место, где он родился и жил, к чему примешивались неуверенность и недоумение. Ведь к такому решению пришли не в результате долгой борьбы, а внезапно, после нескольких месяцев войны, однако практически никого не коснувшейся. Ведь город не понес ни людских потерь, ни серьезного материального ущерба.

Ответ Дафнея достиг города к вечеру. В нем представителям правительства и военного командования Акраганта назначалась встреча у Восточного некрополя, у дороги, ведущей в глубь острова, к Камику. Часовой доложил, что сиракузский командующий подавлен и находится в дурном расположении духа.

— Чудес не ждите, — предупредил он, сообщив об исходе своей миссии. — Боевой дух в их лагере показался мне не выше, чем в нашем городе.

— Повременим пока что, — остановил его Теллий. — Послушаем, что предложит нам Дафней. На крайние меры стоит решаться, лишь когда положение действительно станет безвыходным.

Вскоре после этого они двинулись в путь. Вышли через калитку в восточной части стены и верхом добрались до условленного места. Теллий ехал на муле, послушном животном, отлично понимавшем настроение своего хозяина.

Дафнея сопровождали двое из самых высших военачальников и Дионисий. Они были вооружены, а неподалеку находились охранники, около пятидесяти всадников и примерно тридцать пельтастов-разведчиков.

Теллий, судя по тому, что смог разглядеть, а также по гербам на щитах, пришел к выводу, что все они — сиракузцы, а также выходцы из Гелы и Камарины, то есть сицилийские греки, и это показалось ему странным.

Все же он заговорил первым, подбодренный присутствием Дионисия.

— Кое-кто из наших военачальников, особенно Дексипп, находящийся сейчас здесь, справа от меня, считает, что мы должны эвакуировать город завтра же, потому что провизии нам хватит лишь на несколько дней…

— Кроме того, — перебил его Дексипп, — наши камианские наемники перешли на сторону врага, оставив незащищенным почти целый стадий городской стены.

«Слишком большой стены», — подумал Дионисий, и ему показалось, будто он уже прежде говорил про себя эти слова, давно, словно бы во сне.

— Я их видел, — сказал Дафней.

— Верно, — продолжал Теллий, — но в городе осталось еще несколько тысяч хорошо вооруженных воинов, а ты располагаешь могущественной и по-прежнему единой армией. Мы ведь можем вызвать противника на битву и разгромить его, разве нет?

Дафней ответил не сразу, и долгие мгновения тишины прокатились по сердцу каждого словно жернова. Дионисий пристально смотрел в глаза друга с выражением глубокого огорчения. Наконец Дафней нарушил молчание:

— К сожалению, это уже не так, италийские греки покидают нас. Они отправляются в путь завтра.

— Что? — воскликнул Теллий. — Ты шутишь.

— Увы. Говорю тебе, они уезжают.

— А почему?

— Таковы были условия договора. Они должны были оставаться с нами только до зимнего солнцестояния. Им ведь нужно подготовить поля к севу, они не хотят рисковать. Если погода ухудшится, они слишком надолго могут застрять вдали от дома. На самом деле до солнцестояния осталась еще неделя, но, мне кажется, это мало что меняет…

— Поверить не могу… — произнес Теллий, опечалено качая головой. — Поверить не могу…

— Как видишь, — вздохнул Дексипп, казалось, иного и не ждавший, — я был прав. Эвакуировать город — это наилучшее решение. А наши войска мы используем для защиты беженцев.

— Вы можете перебраться в Леонтины, — предложил Дафней. — Город строится… мы велим возвести там еще…

— Не может быть… не может быть. Должен же существовать выход!.. — воскликнул Теллий. — Ради Геракла, ведь ты же воин! Скажи, почему ты не хочешь сражаться? Зачем тебе тогда доспехи, надетые на тебе? Зачем тебе этот меч? — Казалось, тревога его усиливается, а скрипучий голос напоминал крик раненой птицы.

— Вам придется смириться, — ответил Дафней. — Мы не можем рисковать. Если я поставлю на карту все в битве в открытом поле, с численно превосходящим нас притом и проиграю, Сиракузы останутся незащищенными… а если падут Сиракузы — это конец всему. Я не могу гак рисковать, поймите.

— Значит, вот в чем истинная причина, ты боишься рискнуть. Но разве ты не понимаешь, что, защищая Акрагант, ты защищаешь Сиракузы? Не понимаешь? Ты допускаешь ту же ошибку, что Диокл в Гимере. Ужасно… ужасно и глупо…

Дафней опустил голову и молчал, а дождь тем временем становился все сильнее, поливая шлемы, панцири и щиты, внезапно засиявшие отблесками далеких молний.

Теллий, с лицом, мокрым от слез и дождя, обратился к Дионисию, сохраняя и в этой ситуации чувство собственного достоинства:

— Ты тоже так думаешь? Скажи, ты тоже так думаешь?

Дионисий покачал головой, не проронив ни слова, а потом поднял глаза и посмотрел на Дафнея, а после на Дексиппа с выражением презрения и злобы.

— Они сговорились, верно? — продолжал Теллий упрямо. — Все было решено заранее. Может, их даже подкупили… Да, конечно… Иначе чем объяснить сообщение, что карфагенский флот недееспособен, хотя он как раз был готов атаковать корабли Сиракуз?

— Ты сошел с ума, — прервал его Дафней, — ты заговариваешься. Я не убиваю тебя только потому, что ты жалкий старец и ты не в себе. Ни минуты больше не желаю это слушать. — Он повернулся к остальным представителям Акраганта, ошеломленно хранившим молчание при этой ужасной сцене. — Следуйте за Дексиппом, — объявил он, — делайте, что он велит, тогда по крайней мере спасете свои жизни. Прощайте.

Он сел на коня и вскоре растворился в темноте.

Теллий упал на колени и зарыдал, не обращая внимания на проливной дождь.

Дионисий помог ему подняться, обнял его.

— Возвращайся в город, — проговорил он, стараясь успокоить друга, — возвращайся домой и позаботься о своей жене. Приготовьтесь к отъезду. Я приму вас у себя, буду любить, как собственных родителей… Прошу тебя… мужайся.

Молния осветила пустынный некрополь яркой вспышкой, за ней последовал раскат грома. Теллий вытер лицо.

— Я никогда не покину свой город, мальчик, — решительно сказал он. — Понимаешь? Никогда! — И двинулся прочь со своим мулом.

На следующий день власти отдали приказ об эвакуации, и Акрагант наполнился плачем и криками отчаяния. Разъяренная толпа окружила здание совета, но там не оказалось никого, кто мог бы выслушать упреки или принять решение, отличное от уже объявленного. Повсюду распространялась паника. Толпа повалила к Восточным воротам, как будто враг уже проник в город. Охране едва удалось сдержать ее напор и направить по дороге в Гелу.

В этом хаосе воплей и стонов, в вихре ужаса, сметавшего все на своем пути, на произвол судьбы оставили слабых, стариков и больных, не способных терпеть тяготы перехода в несколько сотен стадиев. Некоторые покончили жизнь самоубийством, другие бесстрастно ждали своей участи, считая, что принять смерть — это все же лучше, чем потерять родину, милые сердцу места, самый прекрасный в мире город.

Теллий и его жена, отказавшаяся уходить одна, находились среди последних. Напрасно Дионисий неустанно окидывал тревожным взглядом ряды беженцев, напрасно выкрикивал имена дорогих ему людей, двигаясь верхом взад-вперед вдоль колонны отъезжавших, спрашивая у каждого встречного, не видел ли он Теллия. Он не знал, что в это мгновение те, кого он ищет, находятся вверху, на высокой скале богини Афины, и уже без слез смотрят на длинную темную змею, медленно ползущую по равнине, — на огромную толпу беженцев, покидающих Акрагант подобно струе крови, изливающейся из смертельно раненного тела.

Потом на улицах раздались крики варваров. Они свирепствовали повсюду, предаваясь грабежу, разрушая, истребляя всех, кого обнаруживали. Ими был подожжен огромный храм Зевса в долине, все еще обставленный строительными лесами, и чудесные мраморные барельефы на фронтоне, иллюстрировавшие падение Трои, стали вдруг трагически реальными в отблесках пламени.

Тогда Теллий взял свою спутницу за руку, и они направились к храму Паллады, великолепная громада которого высилась над акрополем. Он шел спокойно, словно наслаждался последней прогулкой по самой священной улице города. Остановившись под колоннадой, он обернулся назад и увидел, как рычащая масса варваров вулканической лавой течет вверх по дороге, ведущей к храмовой площади. Тогда он вошел в святилище и затворил за собой дверь. Сжав свою спутницу жизни в последнем объятии, он молча обменялся с нею понимающим взглядом, после чего взял факел и поджег святилище.

И сгорел вместе со своей женой, со своими богами и своими воспоминаниями.

13

Все дороги и тропинки, ведущие к Геле, заполонила огромная толпа людей, пребывавших в состоянии отчаяния и ужаса. Ее составляли женщины, дети и старики.

Зрелые и здоровые мужчины сопровождали колонну беженцев с оружием в руках. Самых старых и больных оставили, потому что они все равно не выдержали бы столь долгого и утомительного перехода. Многие девушки, в том числе и из благородных, богатых семей, шли пешком, некоторые несли на руках младших братьев и сестер, являя собой пример огромной силы духа и мужества, ведь очень скоро их нежные ноги, привычные к изящным сандалиям, покрылись волдырями и язвами. Они закусывали нижнюю губу, как воины во время сражения, и глотали слезы, чтобы не вызывать на еще больший плач малышей и не усиливать тревогу родителей, уже и без того подавленных бесконечным горем: ведь им пришлось скоропалительно покинуть родину, дома, где они прожили так долго, и могилы предков. Они походили на растения, вырванные бурей с корнем и уносимые теперь прочь, в неизведанные, негостеприимные края. К скорби примешивалось недоумение. Многие из них не ведали причин столь внезапного и ужасного бедствия, лишь постепенно до них доходили обрывочные сведения, часто нелепые и противоречивые.

У них не было средств от немилосердной непогоды, от трудностей и невзгод тягостного пути; мало кто взял с собой провизию, еще меньше было тех, кто позаботился о воде. Они шли по жидкой грязи, покрывавшей дорогу, и время от времени оборачивались назад, словно их звали чьи-то настойчивые голоса, воспоминания, сожаления и образы, символизировавшие жизнь, оставшуюся у них за плечами. Им пришлось испытать множество мучений: не только голод и усталость, но и холодный ветер, нескончаемый дождь, лившийся со свинцового, враждебного неба.

Единственным утешением являлось присутствие отцов, сыновей и мужей, по-прежнему шествовавших в воинских рядах. Те старались, насколько то было возможно, оказаться рядом с ними, чтобы, видя родные лица, женщины находили новые силы, необходимые для продолжения пути.

Дионисий много раз проносился галопом мимо длинной колонны, разыскивая Теллия или его супругу, у многих знакомых и даже у тех, кто лишь казался знакомым, он спрашивал о судьбе друга. Наконец один человек сообщил ему то, что он так боялся услышать в ответ:

— Теллий остался. Я видел его вместе с женой. Пока все бежали к Восточным воротам, он поднимался на акрополь, держа ее за руку. Упрямый старик! Он всегда поступал по-своему!

При этих словах Дионисий пришпорил коня, доскакал до Дафнея, двигавшегося во главе колонны и испросил у него разрешения вернуться назад.

— Ты сошел с ума. Зачем? — удивился Дафней.

— Там остались мои друзья. Я хочу попытаться помочь им.

— Увы, помогать больше некому. Ты ведь знаешь, как принято у карфагенян. Здоровых и крепких они обращают в рабство, чтобы позже продать, остальных убивают. Кто были твои друзья?

Дионисий покачал головой.

— Не важно, — ответил он, — не важно, — и вернулся на свое место, проскакав вдоль колонны. Его поразил вид одной девушки. Она шла вся в грязи, замерзшая, держа за руки мальчика и девочку, быть может, своих младших брага и сестренку. Чем-то она напомнила ему Арету и обстоятельства, при которых он с нею познакомился, столь чудовищно сходные с нынешними. Ему вдруг показалось, что боги позволяют ему снова помочь ей, облегчить боль, наверняка продолжавшую терзать ее и в царстве мертвых.

Он приблизился к девушке, спешился и протянул ей свой плащ.

— Возьми, — сказал он, — тебе он больше нужен.

Она слабо улыбнулась ему в ответ и продолжила свой путь под дождем.

Карфагеняне, расположившись в Акраганте, собрали огромную добычу, что, собственно, и можно было ожидать в городе, за двести лет своего существования ни разу не подвергавшемся завоеванию врагом и грабежам. При этом дома трогать не стали, так как они были нужны для зимовки. Этим поступком они продемонстрировали явное намерение продолжить свою завоевательную кампанию. Они решили не останавливаться, пока на Сицилии останется хоть один греческий город.

Теперь пограничным пунктом стала Гела, место, где умер Эсхил, великий драматург. На его могиле в некрополе высечена надпись, ничего не говорящая о его славе поэта, но возвеличивающая его как воина, сражавшегося с персами при Марафоне. Теперь, в обстановке растущей тревоги, эти слова звучали как предупреждение. Беженцы из Акраганта разместились в Леонтинах, в ожидании, пока создастся благоприятная обстановка для возвращения на родину.

Дафней созвал в Геле совет, пригласив как своих военачальников, среди коих находились спартанец Дексипп, так и полководцев Гелы.

— Как вы предполагаете действовать дальше? — спросил он. — Каковы ваши планы?

— Мы хотим сражаться, — ответил верховный главнокомандующий армией города, человек пятидесяти с лишним лет по имени Никандр. Это был аристократ, воин старой закалки, он выглядел полным решимости, несмотря на то что каждая черта его лица, каждая морщина на лбу выдавали снедавшее его беспокойство.

— Если ваши намерения таковы, — ответил Дионисий, — мы поможем вам. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы отразить нашествие варваров и избежать очередной катастрофы. Случившееся в Акраганте не повторится. Там возникли непредвиденные обстоятельства, возможно, нас даже предали, застав нас врасплох, когда мы уже были уверены в своей победе.

— Никогда нельзя быть уверенным в победе, пока враг не уничтожен, — сухо возразил Никандр. — И все же благодарю вас от имени города за вашу готовность сражаться вместе с нами.

— Дексипп останется у вас, — объявил Дафней, — имеете со своими наемниками — до возобновления военных действий.

«Дексипп — идиот, — подумал Дионисий, — а может, и продажная шкура».

Но вслух ничего не сказал. Он стоял вдалеке от выступавших, опираясь спиной о стену, сложив руки на груди, и на лице его не читалось никаких эмоций, словно оно было из мрамора. Он думал о Теллии и его жене, нежно им любимых, о страданиях, вероятно, выпавших на их долю перед смертью, о разоренном, оскверненном Акраганте, о девушке, которой он отдал свой плащ. Быть может, к этому моменту она уже без сил рухнула прямо в грязь, оставив двоих малышей плакать под потоками дождя. Ему тоже хотелось плакать, кричать, проклинать.

Покончив с делами, он пошел прочь по темной улице, ведущей в Западный порт, задумчивый, погруженный в свои мысли, уверенный в душе, что Гела падет точно так же, как пали Селинунт, Гимера и Акрагант, — вследствие бездарности командования, трусости Дафнея, глупости Дексиппа. Городские власти выделили ему жилище, но он предпочел на собственные средства снять скромный домик у городской стены, так как не хотел находиться вместе с другими полководцами, не вызывавшими у него ни малейшего уважения.

Войдя в дом, он поднялся на верхнюю террасу, чтобы взглянуть на город и на море. Ему было ясно, что сейчас нужно наблюдать, изучать, исследовать, запоминать каждую подробность местности, все подступы и пути к отступлению, слабые места стены, наикратчайшие маршруты для доставки припасов, игру морских течений, ветры, тропинки, пересекающие окрестности и проходящие вдоль берега. А потом надо будет принять решение, стиснуть зубы и двигаться вперед, любой ценой, никого не слушая, чтобы сломить, разгромить, уничтожить врага. Только так можно командовать армией и привести ее к победе. Что знают об этом болтуны и дурни, только и способные, что кормить людей высокопарными обещаниями, заведомо невыполнимыми?

На несколько мгновений солнце выглянуло из-за густой пелены туч и послало на землю последние красно-фиолетовые лучи, прежде чем исчезнуть за горизонтом. Море вдруг превратилось в жидкий свинец, набухло от мощного дуновения юго-западного ветра, и обрамленные серой пеной валы с грохотом покатились к самому подножию возвышенности, на которой стояла Гела. В домах стали зажигаться огни, над крышами поднялся дым очагов, и луна бледным призраком проглянула сквозь мутные клочья облаков. Он вздохнул.

Внезапный шум пробудил его от раздумий. В дверь внизу настойчиво стучали. Дионисий спустился на первый этаж и спросил:

— Кто там?

— Это я, открывай, — ответил ему голос Филиста.

— Входи скорее, — сказал Дионисий, отпирая. — Ты промок, давай мне свой плащ.

Филист вошел, синий от холода, стуча зубами.

— Погоди, я разведу огонь.

Дионисий зажег лучину от лампы и поднес ее к куч-кг веточек, лежавшей на камнях очага, расположенного посреди этой практически пустой комнаты. Вскоре сосновые ветки затрещали, загорелись, выделяя приятное тепло.

— Еды у меня немного, — проговорил Дионисий. — Кусок хлеба и немного сыра, если это тебя устроит. Из питья — только вода.

— Я пришел сюда не для того, чтобы есть и пить, — заметил Филист. — Я принес тебе привет от твоего брата Лептина, приемного отца Гелорида и руководителей братства. Известие о падении Акраганта уже достигло Сиракуз, город взбудоражен. Что решили здесь, в Геле?

— Сражаться, — ответил Дионисий, выкладывая хлеб и сыр на камни очага, чтобы подогреть их, и подбрасывая еще дров.

Филист пожал плечами.

— Как в Акраганте, как в Гимере, как в Селинунте. — Да.

— Мы больше не можем сидеть сложа руки и наблюдать очередную катастрофу.

— Есть лишь один способ избежать ее, — сказал Дионисий, пристально глядя другу в глаза в отблесках пламени.

— Я тоже так считаю. Ты готов?

— Готов, — произнес Дионисий.

— Мы тоже.

— Тогда действуй. Я присоединюсь к вам в Сиракузах.

— Когда?

— Когда вернется армия.