Помоги проекту - поделись книгой:
Она ворочалась на жаркой подушке, не могла найти удобную позу. Черт. Раздраженно включила ночник и потянулась за книгой. Может, почитать полчасика? Взялась за обложку – и замерла. Ей почудился звук, похожий на шепот. Голоса. Элис села в кровати, прислушиваясь к малейшему шороху, затем расслабилась. Ерунда, подумала она. Это Джинни вернулась с прогулки. Мгновение все было тихо, потом из комнаты Джинни снова донесся шепот.
«Друзья» здесь?
Элис ужаснулась при мысли об этом. Вспомнила, как выглядела и разговаривала Джинни, как девушка и ее неизвестный приятель беззвучно канули во тьму… Элис была уверена – происходит что-то нехорошее, но убеждала себя не вмешиваться. Кого бы ни привела Джинни, ее это не касается. Она не собирается выставлять себя дурой и выяснять, кто там. А вдруг это Джо? Надо просто выгнать Джинни из дому в конце недели и забыть о ней навсегда.
Снова послышались голоса, и уже не два, а три или четыре. Элис непременно узнала бы голос Джо, но это был не он.
Разозлившись, она уткнулась в подушку и попыталась отрешиться от шепота. В голове снова завертелся обрывок песни.
Черт побери! Почему она не может отвлечься? Это не ее дело, не надо вмешиваться… Поток мыслей вдруг оборвался, Элис откинула одеяла и встала. Не просто встала – все-таки решила вмешаться. Она не заснет, если не выберется из тихой спальни и не увидит, что творится у Джинни.
Я должна узнать, твердила себе Элис, должна посмотреть. Натянула джинсы, футболку и босиком прокралась к двери, обходя скрипучие половицы. Из комнаты гостьи доносилось едва слышное бормотание, неуловимое и дразнящее. Тихо прошуршала по ковру открывшаяся дверь, и мелкими шагами, затаив дыхание – все мышцы напряжены, ворс ковра, как сосновые иглы, впивается в подошвы, – Элис прокралась к спальне Джинни.
Под дверью виднелась полоска света. Когда Элис подошла ближе, голоса распустились в темноте, как расплываются облака дыма, огромные и бесформенные. Смысл разговора ускользал, обостренный слух разделял слова на оглушительные слоги. Обрывки фраз, доходившие до сознания, звучали угрожающе и таинственно.
Мужчина говорил:
– Она… когда спит… картина… знаю… думаю, она… картина…
Кто-то другой произнес:
– Какое-нибудь тихое место…
Ясный голос Джинни заглушил эти смутные речи. Она сказала повелительно и резко:
– Успокойтесь. Я не хочу рисковать, он не должен ничего заподозрить. Это была ошибка… – Она произнесла несколько неразборчивых слов, отвернувшись от двери. – Дайте мне время. Я все помню.
От напряжения у Элис закружилась голова, черный туннель тьмы поглощал ее. Вдруг возникло нелепое желание рассмеяться.
А чего она ожидала? Черной магии? Зеленых человечков с Марса? Элис подавила нервный смешок. Теперь она не только чувствовала страх, но и сознавала нелепость своих действий. Пускай Джинни развлекается. Похоже, она с приятелями курит травку или что-то в этом роде, уверенная, что им не помешают. Это действительно никого не касается. Джо способен сам постоять за себя. Элис не хотела ничего знать.
За дверью послышались шаги и голос:
– Хватит болтать… слишком много времени потеряно… слишком долго ждали… искали… сделаем то… что должно быть сделано… готовы… найти и избавиться от нее… опасно оставаться здесь… вдруг кто-нибудь… поймет…
– Не о чем беспокоиться. Бедняга Дэниел уже мертв, с ним покончено, – сказала Джинни.
И тут дверь открылась.
Через щель в двери Элис, укрывшаяся в темной ванной, увидела три фигуры, пересекшие освещенное пространство. Она заметила отблеск на высокой скуле, пурпурную подкладку плаща, холодное сверкание металла на мотоциклетных бутсах… Свет резко выключили. В темноте слышались осторожные шаги и шепот, подобный шелесту пыли.
– Нельзя будить ее… дверь на задвижке… все просто… спит как убитая… – Смех, легкий, как паутинка. – Вернуться до рассвета… детская игра…
– Подозрения… помни… картина… найти ее и уничтожить…
Вниз по лестнице. Тихий шорох, словно полы длинного плаща метут по ковру.
Элис осторожно выглянула из ванной. Везде было темно. Она видела – или ей казалось – лишь мерцание уличного фонаря сквозь опущенную занавеску. Отворила дверь пошире. Переступила скрипучую половицу и стала тихо спускаться, держась за перила, чтобы не потерять равновесие. Внизу щелкнул замок. Луч света рассек темноту, блеснул и исчез.
Элис осталась одна в доме.
Не включая свет, она легко сбежала вниз по лестнице, чуть раздвинула шторы… Гости уже были далеко – вытянутые силуэты шагали вперед решительно и целеустремленно. Отступив от окна, Элис наткнулась на свои ботинки и машинально обулась. Замок снова щелкнул – она открыла дверь.
Потом дверь захлопнулась, и Элис пошла следом за удалявшимися гостями в залитую желтым светом безмолвную ночь.
Затаиться было нетрудно: мягкая обувь, темная, хоть и случайно выбранная, одежда. Она знала эти улицы и держалась в тени. В аллеях и арках сгущалась темнота, ночной воздух был холодным и недвижным, на мостовой кое-где блестел иней, от дыхания поднимался пар. Элис шла через город тихо и легко: прохожих нет, здания колледжей с погасшими окнами – как сброшенные маски с пустыми глазницами, лишь кое-где мигает свет у припозднившегося студента. Постепенно город остался позади. Гости Джинни дважды переправились через реку, перешли дорогу и свернули в поле зеленой кукурузы. Элис подождала, пока они пересекут открытое пространство, и эта задержка увеличила дистанцию. Но было уже ясно: они выбрали короткую дорогу через поля до Гранчестера. Элис не раз проходила здесь днем, а теперь, ночью, узнала путь по приметам. С небес лился тусклый лунный свет, сгущались огромные облака. В темноте тропа казалась короче, чем под солнцем. Элис чувствовала себя странно; как во сне, она перешла на бег, чтобы догнать три тени. Земля стелилась под ноги волшебным ковром. Ни усталости, ни нетерпения – только возбуждение погони; волоски на руках встали дыбом от холода и предвкушения. Песня все крутилась в голове, задавая ритм:
Гранчестер уже виднелся в конце дороги – церковная колокольня со шпилем чернела на фоне светлого неба. Три тени почти добрались до нее. В воротах они замедлили шаг; до Элис донесся голос. Слов она не разобрала, но тон был спокойный, почти беззаботный, никакой тревоги или страха.
Послышалось тихое лязганье металла о металл: тот, кто говорил, легко вспрыгнул на усаженные железными зубцами ворота, а оттуда соскочил вниз, на кладбище. Спутники последовали его примеру. Один из них что-то сказал, в ответ раздался смех, и гости Джинни растворились в сумраке, как будто церковь поглотила их. Элис наконец стало жутко. Это не розыгрыш, не студенческая выходка – компания Джинни явно пришла сюда не впервые. Мысль о черной магии уже не казалась нелепой.
Элис все равно последовала за ними, увлеченная и напуганная. Остановилась перед воротами и некоторое время разглядывала церковь, а в мозгу медленно раскручивалось колесо страха и азарта. Ей не понравилось мрачное здание со зловещими маленькими окнами. Ворота были не слишком высоки – почти как те, через которые Элис перелезала, сбегая по ночам из колледжа. Они были заперты.
Элис подивились, зачем запирать кладбище, и вспомнила слова Джо. Он говорил это давно, во время одной ночной прогулки, ласково и насмешливо, пока она грела руку в кармане его пальто:
– Черт его знает, зачем запирают ворота. По-моему, никто особо не стремится туда войти, да и выйти желающих мало.
Это воспоминание казалось печальным призраком в холодную ночь: его тепло испарилось, оставив бледную тень ностальгии по былым временам. Шутка теперь звучала зловеще, а при мысли о том, что кто-то пытается выйти с кладбища, пробирал озноб. Элис потрогала планки ворот. Краска с них облезала, частицы прилипли к пальцам. За воротами была другая, темная сторона, как в глубине зеркала. Элис хотела узнать, что там находится, но боялась сойти с безопасной тропы. И все же, словно во сне, она была уверена, что переберется через ворота. Подтянулась – и перспектива резко изменилась, словно Элис выросла на семьдесят футов и возвышалась теперь над черной пропастью. Она наклонилась, осторожно нащупывая деревянные створки, и перелезла через ворота.
Под покровом ночи Элис нашла таинственную троицу и спряталась за памятником. Она собиралась посмотреть, что они будут делать, но их скрывала тень от стены третьего кладбища. Только силуэты, бессмысленная игра теней, обрывки голосов, скрежет металла по камню, по земле… Они что, копают?
Элис разглядела рыжую шевелюру Джинни и расслышала ее голос, выше и звонче, чем у других. Девушка двигалась между могилами. Один ее спутник был высокий, с длинными волосами, забранными в хвост; на его ботинках поблескивал металл. Второй – светловолосый и женоподобный, его лицо не удавалось разглядеть.
– …Где-то рядом… тут… времени нет… не здесь… все равно найду… надо выкопать его… точно… знаю…
Элис долго ждала и прислушивалась. Они рыли землю, потом металл ударил о дерево, звякнул о металл. Они нашли то, что искали, судя по возгласам. Новые звуки: шорох разрываемой бумаги, металлический скрежет… шаги. Они отдавались у Элис в зубах. Она скорчилась за памятником, кровь стучала в висках. Шаги миновали ее укрытие и затихли вдали. Немного погодя Элис встала.
Глаза привыкли к темноте и видели довольно хорошо. В какой-то момент страх исчез, вместо него пришло странное, ясное спокойствие. Элис сделала пару шагов по направлению к разрытой могиле, потом еще шаг – и остановилась. Там была яма – неглубокая, но увеличенная дивной ночной перспективой. Рядом лежало аккуратно снятое с могилы надгробие.
А ведь Элис уже была здесь. Она узнала этот угол кладбища, тис и боярышник – она приходила сюда при свете дня. Вот могила с надгробием в виде двери. «То, что внутри, помнит…»
Сейчас дверь была открыта, лунный луч касался рамы, и Элис в панике почудилось: на той стороне есть нечто, готовое выйти сюда. Створка дернулась как от толчка – это ветер, несомненно, всего лишь ветер, – качнулась со скрипом, будто на ней незримо катался ребенок. Но ветра не было, а дверца снова качнулась, на этот раз сильнее, открылась-закрылась-открылась… закрылась… открылась… Она скрипела на три ноты: две нисходящие, одна восходящая, как пение болотной птицы – ти-ри-ви-и-и, ти-ри-ви-и-и. Элис смотрела на надгробие, разинув рот; сердце замерло от ужаса. Болотная птица все скрипела и скрипела на три протяжные ноты, дверь продолжала свой танец – открылась, закрылась, открылась…
Два
Элис резко открыла глаза, еще во власти кошмарного сна, и не сразу поняла, где находится. Все тело болело, шея одеревенела, ноги затекли, одежда прилипла к коже.
Она помотала головой, чтобы очнуться, и села. Чем, скажите на милость, она занималась вчера? Заработалась? Кажется, да. Ей и раньше случалось засыпать в мастерской, но она никогда не забывала, как здесь оказалась. Элис вспоминала… что? Сон? Она решила, что да, это был необыкновенно реалистичный сон. Теперь настало пробуждение. Вот картина – стоит на мольберте, прикрытая куском муслина от пыли, пока не высохнут краски. Скорее всего, Элис сама ее тут оставила.
Но почему она совсем не помнит об этой картине? В больной голове остался лишь проклятый сон, да еще отголоски странного предчувствия, раскручивавшие колесо страха. Элис параноидально подумала: уж не опоила ли ее Джинни? Она встала, чтобы размять затекшие ноги, вытряхнула из коричневого пузырька таблетку аспирина, проглотила ее, сморщившись, и достала еще две.
Элис помнила вечер с Джо, помнила, как легла спать, помнила свой сон… если это сон. Но она не помнила, как пришла в мастерскую и что рисовала.
Картина!
Она наверняка что-нибудь подскажет, поможет вспомнить хоть часть забытого. Точно. Элис помедлила, протянув руку к муслиновому покрову. Сквозь тонкую ткань просвечивало что-то серое и зеленое, рядом лежала палитра, пахло краской, в баночке зеленела вода… Внезапно Элис засомневалась, что хочет видеть картину. Но искушение было слишком велико. К тому же она не могла поверить, что на ее собственном мольберте стоит совершенно незнакомое свежее полотно.
Она приподняла ткань. Взгляду открылся вихрь красок и форм, гармония и сила совершенной композиции. Это была ее работа, ее стиль, и все же… Элис ничего не помнила. Вот подпись в углу. Вот каллиграфически выведенное название картины. И какой картины! Река, по берегам – травы и полевые цветы, их корни сюрреалистически тянутся вниз, в прозрачные волны, где расплывается отражение ивы; вода и зелень образуют что-то вроде тоннеля со смутной белой женской фигурой в конце… Элис придвинулась ближе, и перспектива изменилась: она поняла, что глядит на реку сверху, а женщина в белом находится под водой. Вода и отражение дерева размывали ее облик, отсветы позволяли увидеть только лицо: бледная кожа отливает зеленью в тени листвы, глаза и рот открыты, волосы кажутся почти черными под водой, а на поверхности колышутся, как водоросли, огненно-рыжие на серой глади реки. Черты были недостаточно четко прорисованы, чтобы сказать с полной уверенностью, но Элис узнала: это Джинни. Картина называлась «Раскаяние. Утонувшая Офелия».
Элис долго рассматривала эту тревожную весть из страны снов. Картина была и похожа, и не похожа на ее прежние работы. Цветовая гамма знакомая (на руках осталась краска, въевшаяся под ногти), и линии рисунка, и игра света. Размер полотна такой же, как у предыдущей картины, ощущение пространства то же самое, детали быстро и уверенно прописаны акриловыми красками по светлой туши. Боже, она сделала это за несколько часов! Элис никогда в жизни не работала так быстро. Она снова подумала о наркотиках – пусть страшное, но утешительное и вполне вероятное предположение. Если ей скормили галлюциноген, это объясняет и сны, и провал в памяти, и саму картину. Элис всматривалась в нее, не в силах отвести глаз. Что-то еще, особенное и жуткое, тревожило сильнее, чем отсутствие воспоминаний. Какое-то неопределенное, навязчивое впечатление. Необычная перспектива сбивала с толку: вблизи Элис чудилось, что она сама тонет в этой реке, под корнями ивы, а женщина с распущенными волосами, разбитая отблесками на мириады фасеток, улыбается сверху и глядит в воду.
Элис отодвинулась, зачарованная. Иллюзия была совершенной. Картина затягивала в себя, как омут.
Неужели она действительно это нарисовала? Смятение постепенно сменялось волнением и радостью. Несомненно, это лучшая ее работа, даже лучше первой «Офелии». Она видела на холсте водоворот своего подсознания, спиралью уходивший в глубь души: на каждом витке открывался неведомый мир, вращавшийся вокруг собственной оси, словно калейдоскоп, рождая множество образов и их противоположностей… Эти волны увлекли Элис, так что она невольно рассмеялась.
Однако телефонный звонок развеял чары. Звонкая трель разнеслась по тихому дому, и Элис нервно дернулась. Внезапно в памяти всплыл сон (темно, пахнет землей и чем-то древним, тени водят хоровод вокруг разверстой могилы), но пока она вставала с постели, воспоминание растаяло. Когда Элис дошла до телефона, звонок оборвался. Она посмотрела на часы: больше десяти.
Джинни!
Чтобы выбросить из головы видения минувшей ночи, Элис добралась до кухни и поставила чайник. Кот по имени Дэви Крокетт[12] сидел на холодильнике. Завидев Элис, он спрыгнул, принялся мяукать и тереться о ноги.
– Потерпи, Дэви, – сказала Элис. – Только посмотрю, проснулась ли Джинни.
Она неслышно взбежала по лестнице, по пути открыв окно, и осторожно постучала в дверь.
– Джинни? Ты встала? – мягко спросила Элис.
Тишина. Она позвала погромче:
– Джинни!
Ответа не было. Часы на лестнице показывали почти четверть одиннадцатого.
– Джинни, ты проснулась?
Элис дернула за ручку двери и заглянула в спальню.
Окно было раскрыто, занавески отдернуты, в комнату лился свежий утренний воздух со слабым запахом желтофиоли. Постель заправлена, подушка взбита, кремовое покрывало на месте – Элис удивилась аккуратности своей гостьи. Потом в ее душу закралось сомнение. Она отвернула покрывало и проверила простыни… Так и есть.
В этой постели никто не спал. Сложенная ночная рубашка осталась на прикроватном столике. Элис рывком распахнула дверцы гардероба. Там висело несколько платьев, поверх пары блузок лежал аккуратно свернутый пуловер, внизу стояла пара туфель. В правом углу оказался сверток с рваными джинсами, футболкой и пурпурными ботинками Джинни, заляпанными грязью. Испытывая некоторую неловкость, Элис вынула вещи из шкафа. Следом вывалилось кое-что еще: грязные кроссовки, глянцевый дождевик, черный кожаный байкерский жилет, вторая футболка, дешевые украшения, тяжелый пояс с пряжкой в виде ухмыляющейся рожи, серьги в форме черепов и перевернутый крест на цепочке. Эти жуткие штуки – как у подростков, слоняющихся вечерами по торговым центрам, – были спрятаны в глубине шкафа. Под ними лежал пластиковый пакет с двумя шприцами – один новый, другой старый, явно много раз использованный. Ах вот как, подумала Элис. Шприцы все объясняли.
Она забеспокоилась о Джо. Он так доверчив и наивен. Даже не подозревает, что стоило ему выйти за порог, как милая девочка, в которую он влюбился, удрала из дома на всю ночь вместе со старым и очень близким другом. Хотя у нее якобы нет друзей.
Теперь слова Джинни обрели смысл. Она пошла прогуляться, чтобы добыть то, что ей необходимо, вот и все. А сон? Просто сон.
Странно, но Элис почувствовала себя лучше. Она могла понять эту слабость, которая все объясняла и указывала на подлинную уязвимость Джинни; она даже прониклась теплыми чувствами к девушке, такой трогательной в чужой одежде. Элис решила, что ошиблась, приняла неуверенность за расчетливость. Она повела себя враждебно, вместо того чтобы предложить утешение и понимание. А теперь Джинни исчезла.
Успокоившись, Элис спустилась вниз, погладила черепаховую кошку, сидевшую на холодильнике, остальным налила молока, а для себя отрезала кусок хлеба и опустила его в тостер. Кошка спрыгнула на стол рядом с тостером, мяукнула и с интересом понюхала гренок.
Элис взяла ее на руки. Шерсть лезла ей в нос, лицо щекотали кошачьи усы. Небо за окном было серое – не хочется выходить из дому, подумала Элис. Она подобрала газету, лежавшую на коврике у двери, и просматривала ее, пока жарился хлеб. Обычно она смотрела в «Кембридж ньюс» расписание киносеансов и театральную программу, так что первая страница не привлекла бы ее внимания, если бы не фотография под портретом мужчины средних лет и заголовком «Сексуальный скандал: профессор умер в арендованной квартире». Снимок был темный и нечеткий, короткая заметка явно написана второпях, но Элис, пусть не сразу, узнала это место.
Ограда, ворота, стена слева, очертания узкого окна… Вид на гранчестерскую церковь от ворот, ведущих на кладбище.
Мимолетное воспоминание всплыло (девушка танцует на краю могилы… лопата стучит о землю… о металл… о дерево…) и померкло. Заметка была короткой и незамысловатой, информации минимум, но новость тревожная.
Вчера поздно вечером на территорию кладбища в Гранчестере проникли вандалы. Они осквернили церковь, нарисовав на стене граффити, и некоторые могилы.
Полиция сообщила, что ущерб весьма велик, но пока не готова уточнить детали.
Преподобный Мартин Холмс, нынешний викарий Гранчестера, назвал акт вандализма ничтожным и жестоким выпадом против общины и возложил вину на хулиганствующих студентов. Он опроверг утверждения свидетелей, будто в прошлом на кладбище совершались обряды черной магии».
Элис перечитывала заметку, и расплывчатые воспоминания становились все яснее. Неужели это был сон? Она помнила, с каким звуком металл ударялся о дерево и камень. Помнила, как пряталась в тени, как шла через поле. Помнила грязь на обуви… Элис подняла голову, увидела на коврике около двери свои кроссовки, покрытые слоем кладбищенской грязи…
И вспомнила все.
Один
Иногда я не различаю, где жизнь, а где сон или сон во сне. Может быть, я проснусь, когда в горло вонзятся воображаемые клыки, или просто уплыву по эфирной реке, словно Прищур, Моргун и Дрема[13]. Милый юный доктор приходил сегодня снова. Он хмурился, рассматривая мои вены. У него тоже есть средство, навевающее грезы. Я попросил его отменить сны, но он лишь улыбнулся. На миг померещилось, что передо мной Розмари.
Ах, Розмари. Она всегда рядом. И все же я записываю эту историю; не льщу себе надеждой, что Розмари не догадывается, но я вроде бы нашел способ на время отдаляться от нее. Понимаете? Думаю, понимаете. Это должно меня спасти. Потому что она скоро явится, я уверен. Явится, чтобы забрать меня с собой, как Элейн и остальных. Но я не пойду к ней. Нет. Лучше тьма. Лучше вечная тьма.
Еще один стакан виски – лекарство от снов.
Что я написал прошлой ночью? Я хотел рассказать вам о Роберте и о том, как он был обманут. Но вместо этого писал о своих снах, как будто их недостаточно, как будто необходимо умножить это безумие, преследующее меня всю жизнь. Знаете, я по-прежнему хожу на гранчестерское кладбище. Меня отпускают – думают, мне от этого легче. Я не ищу встреч с Розмари (вижу ее каждую ночь), но хочу убедиться, что она еще там. Если она вернется, я узнаю об этом. Конечно узнаю. Сейчас она не в силах творить зло. Наконец-то Розмари покоится с миром. Но иногда я вижу ее, чувствую, как она ворочается в темной глубине земли. Может быть, пожирает свой саван, как ведьмы былых времен. Но я верую в Бога; вера – ответ на все вопросы. Я говорю себе: когда Розмари придет ко мне, я отвернусь от нее и буду молиться.
Все, что мне нужно, это вера.
Может быть, именно вера спасла меня тогда. Я потерял голову от любви к Розмари, меня зачаровывало каждое ее движение. Не вините меня – я был глупцом, но она была так прекрасна! Она ослепляла, как солнце, как молния. Я помню нашу первую совместную трапезу: свет играл на ее огненных волосах, блики переливались вокруг лица подобно нимбу. Сначала я стеснялся и безмолвно взирал на нее поверх нетронутой тарелки, а она ела изящно, слегка по-кошачьи, откусывая мелкие кусочки. Ее зубы оставляли ровные полукружия на ломтике хлеба, а тихое позвякивание ложки о лучший фарфор миссис Браун становилось все отчетливее в тишине; так картинка увеличивается под лупой. Кажется, я в тот вечер не произнес ни слова. Просто смотрел, глупо улыбаясь и не осознавая, что она тоже смотрит на меня из-под скромно опущенных ресниц и все видит сквозь завесу притворства. Ничто не могло от нее ускользнуть. И никто – ни Роберт, ни я.
Она обратилась ко мне первой – через блюдо, на котором горкой лежали фрукты. Яблоки, персики, апельсины… Не во всех районах Кембриджа продукты продавали по карточкам, и миссис Браун гордилась тем, что кормит свою «молодежь» лучше, чем в самых дорогих ресторанах. Я потянулся к блюду, чтобы предложить его Розмари – как раз в тот миг, когда она сама протянула за ним руку. Мои пальцы неуклюже скользнули по ее изящной кисти. Я отдернул руку, краснея и извиняясь. Ее кожа была прохладной, как у ребенка.
– О, простите, мисс… – пробормотал я.
Розмари застенчиво улыбнулась и спросила:
– Вы ведь даже не знаете моего имени?
Я смутился еще больше и пролепетал что-то абсолютно неразборчивое.
– Меня зовут Розмари, – сказала она. – «Розмарин – это для воспоминания», помните?
– Прекрасное имя, – глупо промямлил я.
– А как вас зовут? – продолжала она. – Я не поблагодарила вас за то, что вы сделали, но все-таки откройте мне свое имя. – Ослепительная улыбка озарила комнату. – Быть может, вы Ланселот? – произнесла Розмари шутливо. – Или Галахад?
Я не особо умел флиртовать; точнее, совершенно не умел. И в ответ на ее шутку лишь покачал головой.
– Нет, я Холмс. Дэниел Холмс. – Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы побороть смущение. – Очень рад. То есть…
– Розмари. Пожалуйста, зовите меня Розмари.
– Роз… Розмари… – Я выдавил нервный смешок.
– И мне уже лучше, – продолжала она. – Благодаря вам, Дэниел. Вы, должно быть, очень храбрый – сразу бросились на помощь, прыгнули в реку. Ведь вы совсем не знаете меня. Я могу оказаться кем угодно.
– Мне все равно, – отозвался я, осмелев. – Вы прекрасны, как стихотворение.
Поделиться книгой: