В незнакомых садах: Рассказы

— Вот так, — заключил Генри.

— Бывает, — произнесла в ответ Мануэла.

— Раньше другие артисты и по канату ходили, — продолжил Генри. — Однако потом это перестало приносить деньги. К тому же брат Оскара разбился во время исполнения номера. Лопнул канат. И первый муж Верены тоже сорвался с каната. На мотоцикле.

Генри так рассказывал об этих несчастных случаях, словно испытывал гордость за погибших.

— Ужасно, — выдохнула Мануэла и отхлебнула кофе.

— Это было в Хемнице, — добавил Генри.

Мануэла поинтересовалась, что сам Генри делал в шоу. «Все», — ответил он. Ведь он здесь на правах слуги. И объяснил Мануэле, в чем заключается его номер.

— Ты совсем спятил, — ответила она.

— Нет, вовсе нет.

Генри еще раз пересказал ей весь номер. Как Оскар разгонял машину, а сам он лежал на крыше, вцепившись в нее руками и ногами. Он смотрел вперед и видел перед собой пылающую стену. Смотрел, сколько мог. А потом опускал голову и сжимал зубы. Сперва он слышал, как рушилась стена, затем ощущал удар. Машина пробивала нижние доски. Пахло бензином. Стена рушилась, пылающие доски разлетались по воздуху. Это же, это…

— Это — самое прекрасное.

— Ты спятил, — повторила Мануэла.

— Разве ты не понимаешь? — спросил Генри. — Это же…

— И тебе не больно? Ты совсем спятил. Мне пора.

До двенадцати оставалось недолго. Генри обрадовался, когда Мануэла ушла, — ему не хотелось, чтобы ее застали остальные. Она пообещала прийти на вечернее представление. А он сказал, что сам проведет ее. Пусть только подождет слева от входа, и не надо будет платить за билеты.

После ухода Мануэлы Генри сорвал со стены плакат эротической ярмарки и застелил постель. Прикинул, как еще можно обустроить закуток, чтобы девушке было в нем приятнее. Она вроде бы сказала, что у него уютно. Возможно, Мануэла похожа на Жаклин. И ей просто хочется вырваться отсюда, не важно как. Кровать его, конечно, не слишком широка, однако на первое время им хватит.

Джо разозлился, когда увидел, что дети разбили два задних стекла. Неужели Генри не мог присмотреть? Генри ответил, что следить за всем ему не под силу. Вместе они подготовили машины для дневного представления. Связали двери веревками и установили шины поверх крыши того автомобиля, на котором будет переворачиваться Оскар. Одна из шин «тойоты», на которой Генри должен был прошибать стену, стерлась до камеры. «Надо быть осторожней», — подумал он. Но обод запасного колеса не подходил, и Генри опять поставил старое.

— Ну и что, — сказал он, — лопнет, так лопнет.

Потом на тягаче приехал Чарли. Он привез две машины: «пассат» и «альфа спайдер», — куски металлолома, которые доламывали во время шоу.

— Такая «альфа» была когда-то и у меня, — сказал Чарли, сгружая машину.

Оскар завел мотор своего «кавасаки» и несколько раз проехался по площадке. Он всегда нервничал перед выступлениями. У входа уже появились первые зрители. Петра включила музыку. Из двух гигантских колонок загремел рок, а потом послышался голос Петры: «Летающие машины и мотоциклы. Обычно такое показывают только в кино или по телевизору…»

Зрительская трибуна начала медленно заполняться. Какие-то подростки, оплатившие стоячие места, вскарабкались на тягач. Было очень жарко. Генри исчез в своем закутке, чтобы натянуть голубой костюм и захватить шлем. Он уже сотню раз пробивал огненную стену, но каждое новое выступление становилось для него радостным событием. Выступление Генри, Огненного дьявола.

— Без зрительской поддержки ничего не получится, — возвещал из колонок голос Петры, пока Генри спускался по лесенке. Оскар в это время прыгал на мотоцикле с трамплина. Через двадцать, тридцать, сорок человек. Потом Джо и Чарли сели в машины и прокатились по кругу на двух колесах, помахивая рукой из окошек. Публика аплодировала без особого воодушевления.

— То были еще цветочки, — заверила Петра. — А сейчас мы покажем вам кое-что погорячей.

Генри установил дощатую стену, облил ее бензином, поджег и бросился к машине. Оскар уже завел мотор. Генри вскарабкался на крышу. Чтобы ему было легче держаться, стекла на окнах были опущены. Генри расставил ноги. Оскар медленно тронулся с места и начал прибавлять скорость. Стена приближалась. «Сегодня вечером я пробью эту стену ради Мануэлы», — подумал Генри. Он подаст ей какой-нибудь знак, подмигнет или сделает что-то, чего никогда не делал раньше. «Я не стану закрывать глаза», — подумал он. Ради Мануэлы. И быть может, она снова придет к нему в машину, когда шоу закончится, все будет убрано и остальные артисты разойдутся.

Он не слышал, как лопнула шина. Только почувствовал, что автомобиль накренился вбок и вперед. Ноги Генри приподнялись над крышей, за ними последовало туловище, а потом Генри показалось, что у него отрываются руки. Он отпустил их и оказался высоко в воздухе. В полете он заметил удивленные лица зрителей, да и сам был порядком удивлен. Ему чудилось, что мир под ним замер, что движется теперь только он один. Генри летел по воздуху, летел все дальше и выше. Красиво как! Вверху, в голубом небе, он увидел несколько тучек. Может быть, снова начнется дождь.

***

Мануэла целый день провела на искусственном пруду вместе с Дениз. Она продемонстрировала подруге следы от грубоватых ласк Генри.

— Да сколько же ему лет? — спросила Дениз, и обе расхохотались.

— Он очень милый, — ответила Мануэла. — Приехал из Восточной Германии.

— «Генри»… что за имя такое? — удивилась Дениз. — И где ты вечно мужиков откапываешь?

— Шоуменов, — поправила Мануэла. — Он классный. И это у него нечасто бывает. Ты уж мне поверь.

— Пойду искупнусь, — сказала Дениз. — Ты не составишь мне компанию?

Мануэла никогда не заходила в воду. Она предпочитала лежать на солнце. Ее тело прогревалось и размякало. Мануэла чувствовала кожей солнечные лучи, а когда поворачивалась ухом к земле, слышала глухие отзвуки шагов. Она думала о лете, которое только-только началось, длинном лете, ожидавшем ее, о множестве вечеров, которые она проведет на этом пруду вместе с Дениз и другими приятельницами. Думала о том, как они будут развлекаться, о парнях, которые после купания слишком быстро гоняют на своих разукрашенных машинах, не важно, едут ли они в «Домино», в город или просто в привокзальную кафешку. Она бы с удовольствием влюбилась в одного из этих смельчаков, но все они так ребячливы. Энди был ее парнем прошлым летом. Ему принадлежал киоск у пруда, и он неплохо зарабатывал. Зимой он ровным счетом ничего не делал. Еще днем загружался в кафе и флиртовал с официанткой из Югославии. «Тебе придется сделать выбор», — сказала ему Мануэла. А потом решила все сама. Они были знакомы со школьной скамьи.

Она поразмыслила о том, так ли уж ей хочется кочевать вместе с труппой артистов, и пришла к выводу, что у нее нет никакого желания жить с Генри в грязном закутке, без ванны и прочих удобств. В тесной клетушке было слишком жарко, пахло несвежим бельем и полуфабрикатами. Тем более она не знала других членов труппы. Была эта Жаклин, бросившая семью. А других-то как зовут? Странные какие-то имена. Мануэла представила, как она развешивает у машины белье. И в какую школу будут ходить дети, если придется долго путешествовать? По Греции… Она была как-то летом в Греции вместе с родителями. Тогда стояла невероятная жара, невыносимая, и из поездки ей ничего не запомнилось. Но с цветочком у него вышло мило. Впрочем, он же старше ее лет на десять, а то и больше. «Я еще совсем молода, — подумала Мануэла, — и не настолько глупа».

— Он ложится на крышу машины, которая врезается в пылающую стену, — сказала она, когда Дениз вернулась и принялась трясти мокрыми волосами. — С ума сойти!

— Такого бреда я еще не слышала, — заявила подруга. — Наверняка это трюк. Как в кино. Сколько времени?

— Полчетвертого, — ответила Мануэла. — Никакой не трюк. Он на самом деле врезается в стену.

Собрались тучи, Мануэла и Дениз поднялись и надели майки.

Около пяти часов прошел короткий, но сильный дождь. Обе девушки побежали к киоску. Немного поболтали с Энди. Он угостил их мороженым и спросил, не хотят ли они сегодня пойти с ним в «Домино». Там выступает группа из соседней деревни.

— Мы идем на автошоу, — сказала Мануэла. — У контейнеров.

— Она в шоумена влюбилась, — съязвила Дениз.

— Чушь, — отозвалась Мануэла. — Может быть, во время шоу влюблюсь.

Когда дождь прекратился, жара не спала, а наоборот, стало еще душнее. Влажные контейнеры блестели под косыми лучами солнца. Дениз пошла на представление вместе с Мануэлой. Ей было любопытно взглянуть на этого Генри. Но его там не оказалось.

— Он уже забыл о тебе, — сказала Дениз.

— Не может быть, — ответила Мануэла.

Незадолго до начала шоу девушки подошли к толстой кассирше и купили два билета.

А в конце представления выехал пикап с огромными колесами и принялся доламывать машины, которые выкатили на площадку двое артистов. Толстая кассирша объявила, что это и есть гвоздь программы.

— Который же из них Генри? — допытывалась Дениз, но Мануэла только качала головой.

— И что нам теперь делать? — спросила Дениз.

Наконец пикап остановился на расплющенной машине. Водитель вылез из кабины, спустился по ступенькам и спрыгнул на площадку. Публика встретила его аплодисментами.

— Если было начало, должен быть и конец, — сказала женщина у микрофона и выключила музыку. Зрители потянулись к выходу. Несколько человек толпилось у искореженных машин, похожих на трупы животных. Дети дергали смятые двери и пинали шины. Какой-то мужчина пытался отодрать эмблему «альфы». «Через сорок человек никто так и не перепрыгнул, — твердил он, — никто».

Артисты стояли в сторонке и о чем-то тихо переговаривались. Мануэле показалось, что они чем-то разочарованы. И немного печальны. Зрителей оставалось все меньше и меньше. С улицы раздался рев моторов, завизжали колеса какой-то машины. Мануэла и Дениз сидели на трибуне одни. Они смотрели, как молодые люди убирались после представления. Артистам помогали несколько деревенских парней.

— Ну что, пойдем? — спросила Дениз.

— Того, с огненной стеной, тут не было, — сказала Мануэла.

— Наплел он тебе всякой мути, — ответила подруга.

— Нет, все было взаправду, по-настоящему.

Артисты начали разбирать трибуну, и девушки поднялись.

— Может, он еще придет, — сказала Мануэла.

— Ну ты сходи узнай, — предложила подруга, но Мануэла не захотела.

— Поедем в «Домино»? — спросила Дениз, когда они снимали замки с велосипедов.

— Да все равно, — ответила Мануэла. — Ведь и не было ничего. Так или иначе, ничего бы не получилось.

В незнакомых садах

Стояло лето, и солнце проникало сквозь щели в закрытых ставнях, оставляя светлые пятна на стенах комнаты, расположенной со стороны улицы; узкие полоски медленно скользили вниз, становились широкими на полу, блуждали по паркету и коврам, то тут, то там наталкиваясь на препятствия — мебель или брошенную игрушку, пока вечером не поднимались по противоположным стенам и, наконец, не угасали. Кухня, где ставни никогда не закрывались, с раннего утра была залита ярким светом, и тому, кто заглянул бы сюда, могло показаться, что живущие в доме люди лишь ненадолго вышли в сад и скоро вернутся. С крана свешивалась тряпка, на плите стояла сковорода — будто ими только что пользовались, а в стакане, до половины наполненном водой с крошечными воздушными пузырьками, преломлялись солнечные лучи.

Кухонное окно выходило в сад, на пионы и кусты смородины, старую сливу и высокий ревень. В девять часов или чуть позже, еще до того как становилось жарко, было видно, как по усыпанной гравием дорожке приходила соседка, как она тихонько поливала бегонии и зелень, росшую в горшочках на крыльце. Позже, когда она исчезала за домом, наполняя там большие лейки, поливала помидоры, кусты малины и черники, из дома не доносилось ни звука, кроме непривычно громкого шума в водопроводе.

Хорошо бы ей все-таки собрать ягоды, говорила Рут, потому что, когда Рут вернется, они уже сойдут. Но соседка ягод не рвала. Каждое утро она поливала сад, а в самые жаркие дни приходила еще и вечером, сбрызгивала землю в горшочках и помидоры, листья которых увядали от жары. Закончив работу, она не перешагивала через низкую изгородь, хотя так было короче, а покидала сад через калитку, снова оказываясь на улице.

У соседки был ключ от дома, но заходить туда она не любила. Соседка открывала дверь и складывала почту на стоявший в прихожей комод, распределяя ее по двум стопкам: в одной — газеты, в другой — все остальное. Сквозь молочное стекло внутренней двери она видела царивший в комнатах сумрак и, быть может, мерцание света, пробивавшегося сквозь ставни. Она долго колебалась, прежде чем открыть эту вторую дверь и войти на кухню, куда Рут снесла все цветочные горшки. Там, на столе, стояло десятка два маленьких и больших горшков: плющ, азалии, белокрыльник, крохотный фикус. Соседка набирала воду в медную лейку и поливала растения. Двери, входную и внутреннюю, она оставляла открытыми. Каждый раз ей на глаза попадался стоявший у раковины полупустой стакан. Она хотела вылить воду, но не решалась, не зная, зачем та налита.

Один раз, один-единственный раз, соседка вошла в гостиную и обвела ее взглядом. На буфете стояли рамочки с фотографиями детей и несколько поздравительных открыток. Взяв одну, соседка прочла: «Дорогая Рут, в день твоего сорокалетия мы искренне желаем тебе всего самого доброго и надеемся, что этот год будет для тебя таким, как ты пожелаешь. Твои Марианна и Беат». Оба имени были подписаны одной рукой. Рисунок на открытке изображал мышь, державшую в огромных лапах букет цветов.

Год для Рут выдался неудачным.

— И что только творится с этой семьей! — часто говорила соседка мужу. — Всякое можно подумать.

— Глупости, — отвечал тот, не поднимая глаз.

Но казалось, так оно и было: Рут и ее семья притягивали несчастье. Отец Рут держал небольшой канцелярский магазин на главной улице. И девочка росла вместе с тремя младшими братьями в квартире над магазином. Вскоре после рождения последнего сына мать тяжело заболела. Несколько лет люди видели, как она гуляет по улицам, опираясь на костыли, а потом мать уже не выходила из комнаты, медленно угасая в четырех стенах.

Магазин одновременно служил для деревни и книжной лавкой. Выбор был невелик: одна полка, на которой умещались несколько детских книжек, романы, кулинарные справочники и путеводители по большим городам, по Италии и Франции.

— Если что понадобится, я все могу заказать, — говорил отец Рут, так как книги его особо не занимали.

Но и заказывать приходилось нечасто — большинство жителей деревни довольствовались тем, что было, или покупали книги в городе. Магазин, обшитый темным деревом, почти всегда пустовал. Даже сам владелец не любил в нем надолго задерживаться. Тот, кто заглядывал внутрь, был вынужден дожидаться, пока отец не выйдет из расположенного за прилавком закутка. А стоило покупателю замешкаться, как он снова исчезал, и приходилось звать его, чтобы расплатиться.

Трое братьев вели себя тихо и серьезно. Приятелей у них почти не было, хотя и враждебности к ним никто не испытывал. На улице они появлялись редко, а когда появлялись, то или шли куда-нибудь, или откуда-нибудь возвращались. Ничем особенным они не отличались, разве что иногда с ними происходили какие-то странности. Впрочем, странности эти были непростыми, порой оборачивались насилием и становились предметом пересудов всей деревни. Однажды Элиас и Томас, старшие братья, подожгли пустовавший амбар. Как и зачем они это сделали, выяснить так и не удалось, но вины своей братья не отрицали. В другой раз видели, как они убили кошку, в третий — кто-то из них оборвал провод, соединявший магазин и фонарь на противоположной стороне улицы. Пока фонарь падал, то, перед тем как вдребезги разбиться о тротуар, он едва не задел велосипедистку. Разрушения братья производили с серьезными, сосредоточенными лицами, никому при этом не желая зла. Когда их спросили, зачем они вылили соляную кислоту на машину одного из учителей, они сказали, им хотелось посмотреть, что из этого выйдет. Учитель потом сделал все, чтобы история не дошла до суда.

Симон, младший из братьев, ходил в школу вместе с сыном соседки. Некоторое время мальчики дружили. Иногда Симон наведывался в гости, ребята играли или читали комиксы, пока соседка не выгоняла их при хорошей погоде на улицу. К Симону же мальчики не заглядывали никогда. Соседка принимала это за должное. Она не могла представить себе, как выглядит квартира над магазином и что там может жить кто-то еще, кроме угасавшей больной.

Отец Рут погиб около десяти лет назад. Его машина упала в канал неподалеку от мельницы. А труп обнаружили только через три недели. Три недели пролежала машина вместе с отцом в канале. Из деревенских никто не считал произошедшее несчастным случаем.

Затем о Симоне стали поговаривать, что он принимает наркотики. Ходили слухи, будто он больше полугода живет на каком-то дальневосточном острове, пока однажды в газете не поместили извещение о смерти, уведомлявшее о длительной болезни и породившее новые толки. Томас уехал из дома, Элиас женился и жил на другом конце деревни, но соседка не видела, чтобы он хоть раз бывал у Рут за те годы, что они жили рядом.

Рут во всем отличалась от братьев. Она была очень нежным ребенком и прекрасной ученицей. Входила в организацию скаутов, посещала и даже руководила спортивными секциями, много занималась в воскресной школе. После учебы и до замужества она помогала отцу в магазине. Но потемки угнетали ее, и она вскоре исчезла все в том же закутке. Когда отец умер, семья продала магазин владельцу похожего заведения в соседней деревне. Мать же осталась жить в квартире наверху. Ей нашли сиделку, а Рут навещала ее почти каждый день.

Соседка обрадовалась, когда Рут поселилась рядом. С прежними жильцами у нее хорошие отношения не складывались из-за какой-то глупой, стародавней истории. В первый же день Рут со своей семьей пришла знакомиться, и соседка сразу влюбилась в двух благовоспитанных девочек, таких же жизнерадостных, как и мать.

Рут принялась обустраивать сад. Первым делом избавилась от высоких кустарников, которые разрослись на краю участка, защищая дом от взглядов прохожих, и посадила ягодные кусты. Она выращивала овощи и так ухаживала за клумбами, что у нее все время что-нибудь цвело. Муж появлялся в саду только для того, чтобы подровнять газон. Даже гриль Рут разжигала летом сама и приносила уже готовое жареное мясо в дом.

Казалось, Рут была счастлива. Но к ее счастью примешивалась робость, та робость, которая свойственна людям, перенесшим тяжелую болезнь и еще не поверившим в окончательное выздоровление.

— Какая милая семья, — часто повторяла соседка своему супругу и не могла ничего понять, когда однажды узнала, что брак распался, а муж Рут уехал.

Только тогда Рут сломалась. До этого она стойко держала все удары судьбы и никогда не падала духом, заступалась за братьев после их дряннейших проделок и даже после отцовой смерти ходила по деревне со спокойным и горделивым выражением лица. Случилось это не в одночасье, а постепенно, как на замедленном повторе — стены здания отделяются друг от друга, ломаются, рушатся, пока не остается одно облако пыли. Соседка видела, как Рут стоит в саду — согнувшись, с потухшим взором, держа грабли в руках и пребывая в полном оцепенении, — но ничем не могла ей помочь.

Соседка поставила открытку обратно на буфет. Открыла верхний ящик. Там лежали только скатерти и салфетки. Во втором ящике она нашла вязание: начатый свитер — вероятно, для одной из девочек. Потом открыла нижний ящик и вдруг, засовестившись, быстро задвинула его и распрямилась. Рядом с поздравительными открытками лежал скомканный листок со списком вещей, которые надо было взять с собой. Тапочки, средство для чистки линз, ночная рубашка, чтиво. Соседка сунула — возможно, чтобы выбросить, — листок в карман и вышла из дома, закрыв входную дверь на ключ.

Даже в июле стояла жара. На ночь Рут открывала окна, а когда утром закрывала их, в доме было холодно, и прохлада держалась до середины дня. Однако теперь, поскольку никто не дотрагивался до окон, дом прогревался от крыши до подвала. Воздух был затхлым и сухим, и лишь в кухне, где стояли растения, пахло, словно в оранжерее.

Комнаты хранили безмолвие. Порой звонил телефон — шесть, семь, восемь раз, а однажды донеслись приглушенные отзвуки марша. Кто-то из жителей квартала праздновал свое девяностолетие и пригласил оркестр. Люди собрались на улице: дети уселись на изгородях, а взрослые стояли и беседовали, умолкая, когда музыканты отыскивали нужные ноты и снова начинали играть. Оркестр играл торопливо, без всякого вдохновения. Музыканты не скрывали радости, когда пришло время складывать инструменты.

— Могли бы хоть форму надеть, — с неудовольствием сказала соседка мужу по дороге домой.

Ночью в сад приходили звери: кошки, а иногда еж, куница или лиса. Давным-давно соседка видела барсука. Он рылся в компостной куче. Но никто, кроме нее, никогда барсуков не видел, и она перестала рассказывать об этом, заметив, что ей не верят.

Как-то вечером поднялся сильный ветер. Высокая сосна на другой стороне улицы гнулась под его напором, а с березы сыпались мелкие ветки. Соседка стояла у окна и смотрела на улицу. Однажды сосна рухнет — она была старой, больной, и ее давно следовало срубить. Но квартиры напротив сдавались, жильцы менялись часто, и до сада руки ни у кого не доходили.

Когда стемнело, пошел дождь. Его потоки неслись по улицам и били в окна. Фонари раскачивались на ветру, их свет оживал и устремлялся во тьму беспокойным призраком. Соседка задумалась: что бы она сделала, увидев в доме Рут огонек? За последнее время случилось несколько ограблений. «Не пойду завтра поливать сад», — решила она. Потом зажгла свет и включила телевизор. Когда соседка ложилась спать, ветер уже стих, но дождь еще не перестал.

Утром взошло солнце, и все заблестело от влаги. Было прохладно, ветер посвежел, и по небу быстро бежали облака. Соседка отправилась на велосипеде в бассейн. Как обычно, проплыла положенное количество дорожек. Кроме нее, в бассейне никого не было. И когда она ушла, смотритель закрыл здание. На грифельной доске у входа остались данные температуры воды на вчерашний день.

Соседка еще не добралась до дома, а уже опять начался дождь. Она приготовила обед. За едой соседка сказала, что хотела бы как-нибудь навестить Рут, принести ей почту и, может быть, книжку. Но муж посоветовал ей не вмешиваться. Тогда она рассказала про найденный листок. Он даже не понимал, о чем она говорит, и молча смотрел на нее. Соседка представила себе, как Рут — не зная, когда вернется, — собирала вещи: тапочки, средство для линз, ночную рубашку.

Лишь когда Рут пришла попросить ее поливать цветы, соседка узнала, что та отправляется в клинику не в первый раз.

— Там есть замечательный сад, — рассказала Рут, — со старыми деревьями. Почти парк.

Девочек кто-то увез еще утром, а ближе к полудню у дома остановилось такси, и Рут вышла со спортивной сумкой, быстро взглянула на дом соседки, которая стояла у окна за белой занавеской. Рут нерешительно взмахнула рукой, словно в знак приветствия.

Соседка не знала, зачем она взяла листок, почему он все еще лежал в кармане ее передника. Слово «чтиво» удивило и растрогало ее — она не понимала чем. Они же с Рут даже не были родственницами.

— Ей ведь так нравится читать, — сказала соседка.

Муж сидел, уткнувшись в тарелку. Она почувствовала, как слезы навернулись у нее на глаза, быстро встала и понесла пустые блюда на кухню.