«Если», 2001 № 04

— Я стоял в гостиной, шлифуя деревянную панель, чтобы потом как следует проморить. Именно такая механическая работа позволяет хорошенько отвлечься. Я унесся мыслями столь далеко, что вдруг почудилось, будто я оказался на кухне своего «второго дома» и вытираю посуду. Рядом высокая женщина с соломенными волосами мыла тарелки в раковине. Что-то в ее облике было неуловимо знакомое, словно я уже видел ее. Возможно, на студенческой вечеринке… но так и не набрался храбрости подойти и представиться. Или сумел познакомиться… не помню. Я понимал, что она злится, хотя бы потому, что буквально сует мне в руки посуду, этак молчаливо-агрессивно, как всякая разгневанная женщина. И вид у нее был измотанный, будто вся ее былая красота вдруг стала ненужным бременем. Никакой косметики. Самая простая, «практичная», короткая стрижка. Возможно, она винила в этом меня. Позже я припомнил уничтожающие реплики. Наверное, так и было, и всему причиной оказался наш брак. Не знаю, почему она так и сыпала оскорблениями.

Фицхью с сожалением улыбнулся.

— Но в тот раз она повернулась и произнесла очень отчетливо: «У тебя нет ни малейшего честолюбия, никаких стремлений». Я так растерялся, что мгновенно выпал назад, в реальность, и вновь очутился в собственной гостиной.

Он скривил губы и провел пальцем по запотевшему стеклу.

— Один.

— Вполне естественно, — решил док Муни, — что холостяк рано или поздно затоскует и примется воображать что-нибудь в этом роде. Картины супружеской жизни, которой у него никогда не было.

Фицхью невесело рассмеялся.

— Но почему такие неприятные картины?

— Пытаетесь понять, правильный ли был выбор.

— Так вы не патологоанатом, а психиатр? — ехидно осведомился Фицхью, и док залился краской. Физик припал к животворной влаге и устремил взгляд на противоположную стену. Остальные, предположив, что история пришла к печальному концу, занялись своими делами. Мы с О'Дохерти наполняли стаканы, остальные их осушали, так что подобное разделение труда в результате себя оправдало. Раза два я мельком взглянул на Фицхью, заметил его рассеянный взгляд… Интересно, какой невидимый остальным ландшафт ему представляется? В уголках его глаз стояли слезы. Когда он протянул мне кружку, я покосился на Сэма, и тот подал мне тайный знак, поэтому я налил Фицхью безалкогольного пива. Правда, он, по-моему, этого не заметил.

— У меня был сын, — признался он, когда я подал ему выпивку. Остальные промолчали. Док — из оскорбленной гордости, Денни — потому что я решительно качнул головой.

— Сын, вот как? — спросил Сэм. — Радость для каждого мужчины!

Фицхью наморщил нос.

— Ленни вряд ли можно назвать радостью. Капризный, угрюмый, скрытный. Редко приходил домой, даже к обеду. Лайза и в этом винила меня.

— А в чем же вас можно здесь винить?

Фицхью растерянно встрепенулся.

— Разве это нормальное поведение для подростка? Надеюсь, другим родителям не приходится терпеть ничего подобного. Припоминаю, как он постоянно бурчал себе под нос, а как-то я вроде бы даже расслышал грязные ругательства, которыми он так и сыпал. В одном из фрагментов воспоминаний передо мной вроде бы возникает полисмен, стоящий на пороге. Он держит Ленни за руку и читает мне мораль. Порой, поверите, больше всего на свете я жалел, что мы с Лайзой вообще встретились. Уж лучше бы я женился на другой женщине, от которой родились бы совершенно иные, более послушные дети, и все обернулось бы куда лучше…

— В таком случае, — заметил я, — вам повезло, что какой-то пузырек в пене стер прошлое.

Фицхью был здоровым мужиком, не слишком мускулистым, но и не худосочным, однако безутешно воззрился на меня, положил голову на руки и зарыдал, как малый ребенок. Мы с О'Дохерти переглянулись, а Уилсон Картрайт прошептал:

— Я знаю, где он живет. Отвезу его домой.

Фицхью поднял голову.

— Иногда у меня перед глазами встают и мирные сцены. Мы с Лайзой сидим за столом, обсуждая полное надежд будущее. Хохочущий мальчишка показывает мне лошадку, слепленную из глины. Мы с Лайзой держимся за руки. Мимолетные мгновения простых удовольствий. Радость ушла, просочилась, как песок сквозь пальцы, но когда-то… когда-то она была, эта радость.

Тоскливая, но банальная история. Кто из нас сам не бывал в такой ситуации? Ну, если и не сам, то наблюдал терзания друга или знакомой семьи. Всякое вино может со временем превратиться в уксус, но разве можно забыть, каким оно было сладким?

Сэм кивнул, старательно вытирая кружку.

— Хотите рассказать до конца?

Фицхью охнул, как от удара. Его глаза воровато обежали нашу маленькую компанию и нашли меня.

— Это был не случайный пузырек, — объявил он, покачивая головой.

Я отчего-то испугался.

— Тогда что?

— Не знаю, какие исследования проводило мое второе, сонное «я». Я вспоминаю достаточно соблазнительных отрывков, чтобы понять: все происходящее шло совершенно по иному пути, чем предполагалось. Но я до сих пор воскрешаю в памяти один особенно яркий сон. Я построил источник излучения хрононов.

Док Муни фыркнул, но Сэм только кивнул, будто именно этого и ожидал. Мора Лафферти подняла брови и спросила:

— Что это такое?

— Мне самому не до конца ясно, — с горечью выпалил физик. — Полагаю, это устройство для возбуждения временных квантов. В прошлом, разумеется. Где нет ничего, кроме бесформенности, в которую должна выплеснуться фронтальная волна. Вероятно, у меня возникла мысль о возможности посылать предупреждения по поводу различных катастроф и стихийных бедствий. Словом, не знаю. Источник излучения был всего только опытным образцом, способным посылать один хронон в определенное место… Достаточно, чтобы вызвать рябь на поверхности пруда, но слишком мало, чтобы передать послание.

Он осушил кружку и почти уронил ее на стойку.

— Назовите это «кием», если будет угодно. Что-то такое, что может послать бильярдный шар в уже упорядочившиеся хрононы прошлого и породить произвольные рикошеты причин и следствий.

Вчера у меня не было лекций, поэтому я остался дома, чтобы покрасить столовую. И думал о переменчивом времени, а потом случайно поднял руку — вот так.

Он поднес правую ладонь к лицу.

— Должно быть, имелась некоторая конгруэнтность между моей позой и течением мыслей, потому что в тот же момент я очутился в лаборатории перед какой-то большой установкой. Мои пальцы сжимали переключатель, и помню, мы с Лайзой поссорились из-за Ленни… и я подумал, что если направить хронон в то место, где мы впервые встретились… Я мог бы создать рябь, возмущение вероятностей, и этого никогда бы не случилось. Никогда и ничего. Сердечной боли, злобы. Скандалов, невыносимой атмосферы, выходок Ленни…

Он замолчал.

— И? — подтолкнул его Сэм.

— И я проснулся в незнакомом доме, в полной тишине. Один.

Он отвел глаза и долго смотрел в никуда. Что он при этом видел?

Не знаю. Сэм положил руку ему на плечо.

— Вздор. Вы потеряли все, что имели, задолго до того, как коснулись тумблера.

Фицхью схватил его руку и судорожно сжал.

— Неужели вы не понимаете? Заодно я лишился и всякой надежды. Воспоминаний о том счастье, что было моим, о ясноглазом пятилетием малыше, улыбка которого освещала комнату. О той хотя и слабой, но все же возможности найти общий язык с Лайзой.

Он и О'Дохерти обменялись долгими многозначительными взглядами.

— Я в долгу перед ней, не так ли? Хотя бы за это! И просто был обязан попытаться решить наши проблемы, а не бросать семью. Не отмахиваться от них, как от чего-то несуществующего.

— Видите ли, — пояснил Сэм, — в жизни плохое часто перемешано с хорошим. Избавляясь от одного, вы теряете и другое.

— Единственное, что немного утешает меня… — начал Фицхью.

— Что именно?

— Лайза, кем бы она ни была, где бы ни находилась сейчас, в новом варианте получила жизнь куда лучшую, чем та, которую дал ей я. Я вцепился в эту надежду и выставил ее щитом между собой и своим преступлением.

— Преступлением? — удивился Денни. — В чем тут преступление?

Фицхью вытер глаза рукавом пиджака.

— Ленни. Он так и не родился. Не получил шанса перерасти свое бунтарство и стать порядочным человеком. Лайза существует. Она где-то… Где-то там. И у нее остались возможности. Но для Ленни все кончено. Никогда на свет не появится ясноглазый малыш. Нарушив течение временного потока, я стер его. Лишил жизни — надежд, радости, страхов. Всего, что принадлежало только ему. Чем это, по-вашему, отличается от убийства?

Молчание, казалось, длится бесконечно.

Потом Фицхью оттолкнулся от стойки и встал, нетвердо держась на ногах. Встревоженный профессор Картрайт поспешил подхватить его под локоть. Фицхью с вызовом вскинул голову.

— Но всего этого не было, верно? И стоит ли переживать из-за того, что так и не случилось?

Ответил ему Денни — нерешительно и куда более участливо, чем я от него ожидал.

— А не могли бы вы построить другой источник излучения этих самых хрононов, направить его на то же место, чтобы все исправить?

Он отчего-то осекся, словно подозревал, каким будет ответ.

Фицхью обратил на него измученный взор.

— История — это цепь случайностей. Нет ни малейшего шанса на то, что произвольное возмущение новой модели воссоздаст оригинал. Вы можете разбить пирамиду шаров на бильярдном столе точным ударом, но выстроить их вторым ударом в том же порядке не сумеете.

Картрайт повел его к двери. Остальные молча глядели вслед.

— Бедняга, — вздохнула Мора после его ухода. О'Дохерти постучал по кленовой стойке, словно проверяя ее на прочность.

— Такая хрупкая, — пробормотал он почти про себя. — Кто знает, может, другая временная волна несется на нас прямо сейчас? Безжалостный цунами, готовый стереть нас с лица земли…

Но тут из задней комнаты появился донельзя злой О'Нил.

— Раньше Ирландия получит назад все шесть графств[8], чем я сумею взять в руки кий, — пожаловался он. — Пошли домой, Мики.

— Попозже, — сказал я. — Народ валом валит, так что Сэму не помешает лишний бармен, а мне — наличные.

О'Нил покачал головой:

— О'Дохерти, вам нужен еще один партнер, иначе окончательно зашьетесь.

Сэм пожал плечами и налил ему на прощание кружку «Гиннесса».

— Может, ты и прав. Стоит подумать, — буркнул он.

Я смотрел на фото, где стоял он, скрестив руки и широко расставив ноги, перед только что открытым пабом. Смотрел и никак не мог понять, почему снимок казался совсем неуместным в этом зале, словно в нем недоставало чего-то самого важного.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Нил Геймен

Специальное предложение

Питер Пинтер в жизни не слышал об Аристипе из Киренаики, малоизвестном последователе Сократа, который утверждал, что избегать беспокойства — это величайшее из достижимых благ; однако он проводил свою тихую жизнь в соответствии с этой максимой. Во всех отношениях, кроме одного (Питер не мог отказаться от выгодной покупки, но кто из нас совершенно свободен от такого недостатка?), он был весьма умеренным человеком. Не пускался в авантюры. Речь у него была пристойной и сдержанной; он очень редко переедал; выпивал для компании, но не более того; был далеко не богат, но отнюдь не беден. Любил людей, и люди любили его. Зная все это, способны ли вы представить его сидящим в захудалой кафешке? И чтобы он к тому же подписывал договор с человеком, которого едва знает?

Ага, этого вы никак не ожидали!

Однако любовь женщины может творить странные вещи с мужчиной — даже с таким бесцветным, как Питер Пинтер, — и открытие, что мисс Гвэндолин Троп, двадцати трех лет от роду, живущая в Пели, на Оуктритерис 9, возжается (как сказали бы в простонародье) с льстивым молодым джентльменом из бухгалтерского отдела, и притом — заметьте, после того, как она согласилась надеть обручальное кольцо, изготовленное из настоящих крошечных рубинов, девяти каратов золота и чего-то, что могло быть бриллиантом (37,5 фунтов стерлингов), на выбор какового кольца Питер потратил почти весь обеденный перерыв — такое открытие воистину может очень странным образом отразиться на мужчине.

После этого потрясающего пятничного открытия Питер провел бессонную ночь, терзаемый образами Гвэндолин и Арчи Гиббонза (дон-жуана из бухгалтерского отдела Клэмиджа), пляшущими и плавающими перед глазами, вытворяющими такие штучки, по поводу которых даже Питеру, если на него нажали, пришлось бы согласиться, что они абсолютно невозможны. Однако в нем поднялась желчь ревности, и к утру Питер решил, что от соперника надо избавиться.

Утро субботы прошло в раздумьях о том, как люди знакомятся с убийцами — ибо, насколько он знал, убийцы не служили у Клэмиджа (универсальный магазин, где работали все три члена нашего вечного треугольника и где, между прочим, было приобретено кольцо), а он был осторожен и из страха привлечь к себе внимание не хотел спрашивать об этом деле посторонних.

Поэтому в полдень субботы он уже давно сидел над телефонным справочником.

УБИЙЦЫ, как он обнаружил, не помещались между ТУРЕЦКИМИ БАНЯМИ и УБОРЩИКАМИ УЛИЦ; ДУШЕГУБОВ не было между ДУШЕВЫМИ КАБИНАМИ и ЕМКОСТЯМИ ДЛЯ ПАТОКИ; не нашлось и КИНЖАЛЬЩИКОВ между КАНАРЕЙКАМИ (КОРМ) и КИНОЛОГАМИ. Объявление о РЕГУЛИРОВАНИИ ЧИСЛА ЖИВОТНЫХ выглядело обнадеживающе, однако при ближнем знакомстве с этой рекламой выяснилось, что она касалась исключительно «крыс, мышей, блох, тараканов, кроликов, кротов и крыс» (из повторения Питер вывел, что крысам должно прийтись особенно туго). Несмотря на неудачу, он, будучи человеком дотошным, деловито проштудировал все объявления этой группы и в конце второй страницы нашел объявление мелким шрифтом:

Полное и осторожное удаление надоедливых и нежелательных млекопитающих и т. п., затем название фирмы: Кетч, Хэр, Бюрке и Кетч. Старая фирма. Адрес не сообщался — только номер телефона.

Удивляясь самому себе, Питер набрал этот номер. Сердце прыгало в груди, но он пытался выглядеть беззаботным. В трубке раздался первый гудок, второй, третий… Телефон прозвонил один раз, другой, третий. Питер уже начал надеяться, что ему не ответят и можно будет обо всем забыть, но в трубке щелкнуло и молодой женский голос бодро проговорил:

— Кетч-Хэр-Бюрке-Кетч. Чем можем быть полезны?

Предусмотрительно не называя своего имени, Питер спросил:

— Э-э, как велико… в том смысле, каких размеров млекопитающие, которыми вы занимаетесь? Для, хм, удаления?

— Ну, это будет целиком зависеть от размеров, которые вы затребуете.

Он собрал в кулак все свое мужество.

— И человек?

Голос остался бодрым и невозмутимым.

— Конечно, сэр. Есть под рукой бумага и карандаш? Очень хорошо. Будьте в пабе «Грязный осел» на Литл-Кортни-стрит, дом Е-3, сегодня в восемь вечера. Имейте при себе номер «Файнэншнл тайме», свернутый в трубку — это розовая газета, сэр, — и наш агент подойдет к вам.

С этим она положила трубку.

Питер был в восторге. Все оказалось много проще, чем он себе воображал. Он пошел к газетчику, купил «Файнэншнл тайме», отыскал Литл-Кортни-стрит в своем справочнике «Лондон от А до Я» и провел остаток вечера, наблюдая футбол по телевидению и представляя себе похороны льстивого молодого джентльмена из бухгалтерии.

Питер не сразу отыскал паб. Наконец увидел вывеску, на которой был изображен осел — и правда, удивительно грязный.

«Грязный осел» оказался маленьким и достаточно гнусным пабом, где тут и там стояли кучки небритых людей, одетых в пыльные ослиные куртки, подозрительно поглядывали друг на друга, ели хрустящий картофель и пинтами пили «Гиннес». Питер держал свою «Файнэншнл тайме» на виду, но к нему никто не приближался. Так что он взял половинку имбирного пива и отступил к угловому столику. Он не мог ни о чем думать, только ждал; попытался читать газету, но, растерянный и смущенный непонятными вариантами будущего и контактом с компанией наемных убийц, которая продает то или другое по первому требованию (что именно по первому требованию?), он сдался и уставился на дверь.

Прошло добрых десять минут, прежде чем в паб протиснулся деловитый человечек, быстро огляделся, а затем направился прямо к столику Питера и сел рядом. Протянул руку и объявил:

— Кембл. Бертон Кембл из Кетч-Хэр-Бюрке-Кетч. Слышал, у вас есть для нас работа.