Рубеж

— Да нет, зачем же. Просто нужно проявить к человеку побольше душевности и, конечно, терпения. На первых порах это очень важно.

Жигарев возмущенно вздохнул:

— Вот уж воистину ребус: ждать, не ждать, проявить внимание. Вечно вы, Геннадий Максимович... — И Жигарев насупившись, умолк.

— А вы зря, товарищи, нервничаете, — заметил Мельников. — Нет пока оснований. — И про себя подумал: «А это, наверно, хорошо, что не успокоили Авдеева акты недавней инспекторской проверки. Командир таким и должен быть, если он хочет основательно вникнуть в учебу и жизнь своего полка и понять его возможности. Именно этой въедливости в дело, очевидно, не хватило Жогину во время подготовки к пускам». И тут Мельников вспомнил о своей статье для военного журнала, который два месяца назад объявил дискуссию «Командир и современный бой». Статья а точнее, глава из большой рукописи, с некоторыми изменениями и дополнениями, была перед учебными сборами уже перепечатана на машинке, вложена в конверт, но не отправлена. Мельников сожалел об этом, ругал себя за неоправданную медлительность. Теперь же, после серьезных замечаний командующего, сделанных ракетчикам на испытательном полигоне, он был рад, что с отправкой статьи задержался. Он понимал теперь, что узковато все же представил в статье командирские возможности в условиях современной насыщенности войск боевыми средствами. Надо было бы детальнее остановиться в ней и на борьбе за достижение четкого взаимодействия войск, от чего главным образом зависит исход современного боя. Явные недоработки в статье были для него теперь очевидны. А степные дали за окном газика все набегали и набегали, и казалось, что не будет им конца-краю.

2

В районный центр приехали в сумерках. Мельников, зная, что жена еще в Москве, на конференции врачей-терапевтов, домой не торопился. Он велел шоферу завернуть сперва к новому четырехэтажному ДОСу, где жили Жигарев и Нечаев, а оттуда налегке поехал к штабу дивизии, намереваясь узнать, благополучно ли вернулись с полигона ракетчики и каково настроение майора Жогина.

«Человек он, конечно, умный, — мысленно рассуждал Мельников. — И трудолюбия ему у других не занимать. Но есть у него этакая беспокойная жилка — нет-нет да и занесет в сторону. Вот и сегодня, похоже, занесло. Надо же так заявить: он в главном добился успеха. Как будто есть что-то в действиях ракетчиков второстепенное».

Проезжая мимо своего дома, отгороженного от улицы густыми сплетениями акации, Мельников тронул шофера за плечо:

— Остановитесь, Никола. — Не выходя из машины, спросил озадаченно: — Посмотрите-ка, правда горит свет в окнах или мне почудилось?

— Горит, товарищ генерал, — подтвердил водитель.

— Странно.

Мельников, не отпуская машины, почти взбежал на крыльцо, открыл ключом дверь и при слабом свете настольной лампы увидел жену, лежавшую на тахте в широком зеленом халате.

В доме было душно, пахло валерьянкой и еще какими-то лекарствами. Рядом с тахтой на стуле стоял крошечный пузырек с белыми таблетками.

— Что случилось? Почему ты не в Москве? — ничего не понимая, спросил Мельников.

Наталья Мироновна попыталась подняться, но только болезненно поморщилась и опустила голову на подушку. Он сел рядом с ней на краю тахты, взял ее руку в свои ладони.

— Я вызову «скорую помощь», — предложил он, не выпуская руки.

— Не надо, мне уже легче, — прошептала она. — Как ты неслышно вошел. Я даже испугалась.

— Ты спала, наверно?

— Какой уж тут сон!

— Но что же все-таки произошло? — снова спросил Мельников. — Не решилась выступить, что ли?

— Как не решилась? Выступила.

— Ну-ну?

— Разбили меня, Сережа.

— Что значит «разбили»? Может, покритиковали просто, поправили, с чем-то не согласились?

— Если бы так... — Губы ее гневно вздрагивали, как при ознобе. И Мельников пожалел, что поторопился с расспросами. Теперь нужно было как-то отвлечь жену.

— Ты обожди, я Николу отпущу. А то он весь день за рулем. И не ужинал еще.

— Отпусти, конечно, — сказала Наталья Мироновна таким тоном, словно это она была виновата в том, что шофер с машиной все еще стоял у дома.

Мельников вышел на улицу. В тот же миг заурчал мотор, и газик, удаляясь, постепенно затих в пыльной глубине поселка. Мельникову было жаль свою Наташу. В последнее время она очень много работала, изыскивая и проверяя новые методы лечения больных геморрагической лихорадкой. Ей приходилось сидеть по ночам, обобщая свой опыт, систематизируя материалы для доклада на большом симпозиуме. Она была уверена в результатах своих исследований. Да и он, человек далекий от медицины, почему-то очень верил в ее успех. И вдруг такой странный оборот: «Меня разбили». Мельников все еще не мог поверить этому.

Когда он вернулся в дом, жена сидела на тахте, прижав руки к груди. Лицо ее было бледным, осунувшимся.

— Зачем ты поднялась, Наташа? — спросил Мельников. — Тебе нужно хорошо отдохнуть.

— Что ты говоришь? Какой может быть отдых? Я теперь даже думать об отдыхе не имею права.

— Но ты же больная. — Он скинул с себя китель, опять сел рядом с ней, обнял за плечи, как делал всякий раз, когда ей бывало трудно. — Ну рассуди сама, что из того, если ты будешь истязать себя? Изменишь разве положение? А сердце доконаешь. И скажи мне наконец, что же все-таки получилось с твоим докладом?

— Что получилось... — Она усмехнулась и печально вздохнула. — Понимаешь, Сережа, едва я закончила доклад, академик Мишутин спросил, какое количество больных мною исследовано. Я ответила: двадцать два. Он поинтересовался, за какое время. Я не знаю почему, но сразу почувствовала в этом вопросе какой-то подвох. И не ошиблась. Мишутин поставил мое исследование под сомнение ввиду недостаточности исследовательского материала. Каково?! — Бледное лицо Натальи Мироновны вспыхнуло, губы задрожали, в голосе появилась непривычная хрипотца. — Я стала, конечно, возражать, назвала еще несколько человек, которых мой метод лечения поставил на ноги. Но Мишутин есть Мишутин. Разве после него кто-нибудь вступится за какую-то неизвестную провинциалку? Ах, если бы был жив профессор Федотов! Он был для меня как родной отец... — Она опустила голову, но тут же оживилась, заговорила с прежним возмущением: — Кстати, ты знаешь, что сказали мне потом в кулуарах? Мишутин был ярым противником профессора Федотова... А я в докладе дважды вспомнила Юрия Максимовича добрым словом, назвала его своим учителем. Неужели Мишутин такой злой человек?

— Не знаю, какой там Мишутин, — сказал Мельников, — но тебе не следует так сильно расстраиваться и горячиться. Все еще обойдется. Тебе нужно хорошо подумать...

Наталья Мироновна настороженно спросила:

— О чем подумать, Сережа?

— Прежде всего о своем здоровье. Я не хочу, чтобы ты мучила себя. И дьявол с ним, с этим Мишутиным. Расскажи лучше, как там Людмила живет? Как ее успехи в консерватории? Сыграла тебе что-нибудь новенькое?

— Сыграла... — нехотя ответила Наталья Мироновна и, вынув из-под подушки свернутое письмо, с горькой иронией протянула его мужу: — Вот, полюбуйся.

Мельников сразу узнал почерк сына — размашистый, с острыми прыгающими буквами. Володя писал сестре по секрету, полагая, что только Людмиле может сообщить о своем согласии на участие в какой-то длительной медицинской экспедиции.

«...А родителям я сообщу, когда буду на месте. Так, наверно, лучше, потому что намерение мое станет уже свершившимся фактом и разговор о нем отпадет сам собой. А главное, у нашей милой беспокойной мамочки тогда не будет никаких сомнений, что чувствую я себя в новых условиях отлично, увлечен работой и волноваться о своем бродяге эскулапе ей не стоит. Ты, конечно, Людок, будешь со мной до поры в тайном сговоре. Обнимаю тебя, сестренка. До нескорой встречи. Твой Вовка-Айболит, как ты называла меня когда-то. Помнишь?»

— Вот сколько бед навалилось на меня за эти дни, — покачала головой Наталья Мироновна. — Ты должен что-то предпринять, Сережа, — сказала она настойчиво. — Мы же специально увезли Володю с Дальнего Востока из-за угрозы туберкулезной интоксикации. Забыл он, что ли?

— Так то когда было? В детстве!

— Это ничего не значит. Есть болезни, которые могут повторяться и приобретают при резкой перемене климата тяжелейшую, осложненную форму. Что это за экспедиция? Куда она направляется?

— Послушай, Наташа, — сказал Мельников, — тебе надо сейчас отвлечься. Давай лучше пригласим к нам Нечаевых и вместе посоветуемся.

Мельников подошел к телефону. В прижатой к уху трубке вскоре послышался приятно журчащий голос Ольги Борисовны, жены Нечаева. Удивившись, что Наталья Мироновна уже дома, Ольга Борисовна без колебаний пообещала:

— Приду, конечно, а как же!

— И непременно с Геннадием Максимовичем, — сказал Мельников.

— А вот это не обещаю. Его нет.

— Как нет? Мы же вместе приехали.

— Ушел в часть. Соскучился, говорит, за неделю. «Значит, он к ракетчикам направился, — подумал Мельников. — Правильно, пусть посмотрит, как они настроены. Политотдел все должен знать».

— Ну мы ждем вас, — Мельников повернулся к жене: — А ты полежи еще, не вставай.

— Потом, Сережа, потом.

Преодолевая слабость, Наталья Мироновна встала с тахты, но, не сделав и шага, села снова, положила на язык таблетку резерпина. Мельников испуганно посмотрел на жену.

— Ничего, мне уже лучше. — Наталья Мироновна явно храбрилась. — А ты, Сережа, принеси мое салатовое платье с белым воротником. Оно в шифоньере, в левой стороне. Ну чего же ты медлишь, Сережа?

Мельников хотя и без энтузиазма, но просьбу выполнил.

Пришла Ольга Борисовна, слегка располневшая, но все еще не утратившая стройности, с высоким узлом волос, сколотых на затылке широким гребнем.

Узнав о том, что произошло с ее подругой в Москве, Ольга Борисовна возмущенно сказала:

— Подумаешь, Мишутин! А ты видела, что о тебе в местной прессе написали?

— В прессе, обо мне? — Наталья Мироновна ничего не понимала. — Когда? Кто написал?

Мельников тоже недоуменно пожал плечами.

— А я как знала, что удивлю обоих. Припасла. — Гостья вынула из сумочки областную газету, проворно развернула, показала на фотоснимок, помещенный на второй полосе сверху. — Узнаете?

— Ух ты! — смешавшись, воскликнула Наталья Мироновна. — Это корреспондент подловил меня у чабанов.

В газете под снимком было напечатано:

«Врач-терапевт Наталья Мироновна Мельникова в дальнем казахском селении оказывает срочную помощь больному чабану. После трудной песчаной дороги, изнуряющей жары она отказалась от отдыха, потому что другой тяжелобольной ожидал ее в это время в соседнем селении. Сейчас Наталья Мироновна — одна из достойных представительниц нашей области на медицинской конференции в Москве».

— Ничего себе «достойная», — грустно вздохнула Наталья Мироновна.

Гостья возразила:

— А что, разве Мишутин все знает о тебе? Чепуха! Я уверена, что он через год сам поздравит тебя с успешным завершением исследования. Да еще извинится за свою опрометчивость.

— Точно, — сказал Мельников и подумал, как все же хорошо, что пришло ему в голову пригласить Ольгу Борисовну. Тут же он шутливо пообещал ей: — А мужу вашему объявим выговор. Как это он мог убежать от вас? Прямо из рук, можно сказать, выпустили.

— А меня, знаете, соседка отвлекла, — пожаловалась Ольга Борисовна. — У нее сын — фельдшер. Где-то в сельской больнице работает. А ей перевести его поближе хочется. Уж какой день толкует об этом.

— Но чем ты поможешь ей? — спросила Наталья Мироновна.

— С тобой просит поговорить. На твои связи надеется.

— Ох уж эти связи! Ты скажи ей, Оленька, что у Мельниковых у самих сын в дальнюю экспедицию зачислен.

— Володя? В экспедицию? — Ольга Борисовна всплеснула руками. — Он же и так на Севере. А теперь куда? Ну, Володя! Ну, отчаянный! Это что ж, окончательно решено?

— А вот почитай. — Наталья Мироновна развернула письмо и положила на стол, пригладив ладонью.

— Смотрите-ка! — удивилась Ольга Борисовна, читая. — А ведь, кажется, совсем недавно был такой застенчивый мальчик. Не мог даже осмелиться пригласить на танцы мою Танечку. Ты помнишь?

— Помню, как же. Но я не думала никогда, что он такой скрытный будет.

— Мужчина, — сказал Мельников одобряюще, хотя ему тоже не нравилось, что сын сделал из своей поездки какую-то тайну. Уж с ним-то, отцом, мог посоветоваться. И Мельников придумал утешающее объяснение: «Не хотел, видно, чтобы мать перед поездкой в Москву нервничала и от работы своей отвлекалась».

Наталья Мироновна, собравшись с силами, принялась выставлять на стол все, что положила ей в чемодан дочь.

За чаем опять разговор зашел о Володе. Ольга Борисовна посоветовала:

— Может,следует обратиться в Министерство здравоохранения, уж там-то наверняка должны знать и о цели экспедиции, и о том, где она сейчас находится.

Мельников подошел к стоящему на тумбочке телефону и позвонил на квартиру заместителю командующего Павлову.

Наталья Мироновна обрадованно прижала руки к груди, воскликнула:

— Сережа! Как хорошо ты придумал! А мне и на ум не пришло обратиться к Кириллу Макаровичу.

Генерал-полковник Павлов, давно знавший Володю, отнесся к просьбе участливо. Спросил Мельникова:

— А вы помните, как ваш Володя ответил нам когда-то на вопрос, кем хочет быть после учебы?

— Врачом-десантником.

— Вот он и начинает десантировать. Идет, как говорят авиаторы, к намеченной цели. Ну что ж, радиолокационные точки у нас надежные. Пусть Наталья Мироновна не сомневается, обнаружим быстро. — Павлов секунду-другую помолчал, спросил: — А что у вас лично, Сергей Иванович? Претензий по службе нет? Тут, понимаете ли, из Министерства обороны уже дважды интересовались, не заскучал ли генерал-майор Мельников на своей дивизии.

— Но я же сам просил их дать мне возможность именно здесь, в дивизии, завершить свою новую работу о взаимодействии войск и рапорт на имя министра писал. Вы-то, Кирилл Макарович, знаете.

— Знаю, конечно, — охотно подтвердил Павлов. — А товарищи из министерства почему-то уверены, что работа ваша уже близка к завершению.

— Близка-то близка, но не закончена.

— Вот и я сказал им это. Но тем не менее будьте готовы, Сергей Иванович, к серьезному разговору с кадровиками после больших учений. А работу свою давайте на рассмотрение нам. У нас пишете, у нас и разговаривать будем.

— Спасибо за внимание, Кирилл Макарович.

— Ну с этим вы пока не торопитесь, мы еще посмотрим, кто спасибо заработает. Словом, дела покажут. А насчет экспедиции наведу справки и сегодня же вам позвоню.

3

Ракетчики возвратились с полигонов еще до захода солнца. А когда городок окутали сумерки и на темном небе появились первые звезды, пусковые установки уже стояли в парке, тщательно вычищенные и заботливо укрытые брезентом.

Подполковника Нечаева встретил дежурный офицер, доложил, что командир все еще находится в своей служебной комнате на втором этаже казармы.

В комнате был полумрак, горела только настольная лампа под зеленым низким абажуром, освещая густо заполненные цифрами листки и логарифмическую линейку. Майор не сразу заметил начальника политотдела и оторвался от расчетов, лишь когда Нечаев подошел вплотную к столу и спросил с укором:

— Значит, ракетчики все еще трудятся?

— Извините, товарищ подполковник. — Жогин встал, не выпуская из рук логарифмической линейки, выпрямился. — Проверяю работу операторов.

— Вижу, вижу. А я проверить жалобу пришел.