Помоги проекту - поделись книгой:
Видел ток-шоу о массовом содержании животных. Один из участников, Конрад Лоренц, защищал справедливость утверждения «Звери – это тоже люди» (Алан Уоттс[26]). Другим был кто-то из обычных зверемучителей (то ли от науки, то ли от экономики), пример высокомерной этологической глупости. В качестве опровержения Лоренца с точки зрения современной экономики он заявил о том, что содержатель пятидесяти тысяч кур может ломать цены на них мелким фермерам. Помимо зрелища того, как ум отступает перед массированным натиском идиотизма (идиотизма, в данном случае выдающегося даже для чиновника научно-экспертного сельскохозяйственного бюро), из дискуссии лично я смог вынести немногое. Лоренц говорил, что кто-нибудь, понимающий «коровий», навряд ли смог бы вынести шум набитого телятами коровника – там звери «плачут» непрерывно. Молодой же этолог в ответ на это привел необихевиористскую[27] точку зрения, которая мало применима к нашим временам.
Снабжение нас мясом предполагало множество концлагерей для животных. Вчера я видел в фильме Франческо Рози «Христос остановился в Эболи»[28]сцену прихода в деревню кастратора. Люди приносили ему свиней, укладывали их на стол, крепко держали, кастратор взрезал свинье подбрюшье, запускал туда руку, извлекал что-то (то ли яйцевод, то ли семенной канатик) оттуда, швырял собаке, проворно это поедавшей, и зашивал рану. Далее человек и свинья убирались восвояси. Всякий зритель, вероятно, подумал бы, что это мучительство, однако боль длиной в пару минут – ничто по сравнению с пожизненной пыткой нашего способа свиноводства. Мы же ничего не имеем против рыбы, которую в Японии подают к столу еще живой – чтобы клиент сам мог убедиться в ее свежести – и нарезают прямо там.
4
После того как чудовище нас проглотило, мы очутились среди пышной растительности на местности, напоминавшей видом внутренность кухонного горшка. Мы все, принцесса Аберкромби, Билл Орр и я, остались невредимы, если не считать того, что принцесса превратилась в большой круглый швейцарский сыр. Узнали мы об этом только потому, что сыр обнаружился там, где была принцесса, а именно справа от меня и слева от Билла Орра. «Какое печальное превращение такого милого существа! – сказал Билл Орр с непритворной скорбью. – Но и из этого мы можем извлечь немало пользы. Хоть принцесса до сих пор так услаждала наше зрение и слух пением и танцами, теперь будет чем усладиться нашим долго бурчавшим желудкам».
«Верно подмечено, ваша честь, – сказал я, – столь неожиданная и чудесная трапеза будет приятной и полезной в наших странствиях». Однако, прежде чем мы смогли претворить свой замысел в жизнь, из-за парчового занавеса, замеченного нами поодаль, послышался сильный шум. Вскоре парча раздвинулась и показалась странная процессия. Среди орды музицирующих обезьян и пьяных епископов, постоянно цеплявших крюками посохов шапки друг друга, к нам несли в паланкине Великого Фрутгрейпа. Имя его мы узнали потому, что оно было вышито на паланкине золотыми буквами. Великий Фрутгрейп был необыкновенно тучным мужчиной приятной наружности, который в продолжение приведенной ниже речи сжевал несколько дынек, наваленных вместе с прочими фруктами в утробе его паланкина.
«Что я вижу! – воскликнул Великий Фрутгрейп. – Сыр в сопровождении двух господ! Какой приятный сюрприз в нашем повседневном однообразии! Скажи мне, сыр, что побудило тебя приблизиться к Великому Фрутгрейпу?» – «Мой господин…» – сказал я, не надеясь, что сыр сам сможет ответить, однако чу! – сыр перебил меня и заговорил: «Не что другое привело меня сюда, о Великий Фрутгрейп, как пламенное желание познакомить вас со своей нежной плотью!» Услышав эти слова, Великий Фрутгрейп начал трястись от хохота так, что по щекам его покатились слезы величиной с горох. Великий Фрутгрейп становился все краснее и краснее, и из обрывков слов, которые он выкашливал и выплевывал, содрогаясь, мы с Биллом Орром с некоторым трудом поняли: ужасно смешным ему показалось то, что именно своей нежной плотью сыр и разговаривал! Что мы восприняли как неудачную метафору, Великий Фрутгрейп, очевидно, принял за блестящую остроту. Но веселье ему впрок не пошло, потому что кожа Великого Фрутгрейпа вдруг лопнула, трещина побежала сверху донизу, две половинки, как две скорлупки, отвалились в стороны, и обнажилось нутро. И нутро это, как с немалым удивлением обнаружили мы с Биллом Орром, оказалось большим швейцарским сыром, похожим на тот, в который превратилась несчастная принцесса Аберкромби.
Великий Фрутгрейп от такого неожиданного обнажения своей сокровенной натуры тоже, по-видимому, смутился. Во всяком случае смеяться внезапно перестал и принял приличный вид (насколько сыр вообще способен принять приличный вид).
«Мистический союз! Мистический союз!» – провозгласил он повелительно и зычно. И в самом деае, все сборище, от музицирующих обезьян до пьяных епископов, тут же принялось готовиться к свадьбе двух сыров. Мы с Биллом Орром посчитали, что будем гостями. «В применении к ним выражение „плотская страсть" звучит весьма оригинально», – сказал Билл Орр, из-за чьей страсти к острословию я нередко попадал в весьма неприятные ситуации.
Мы пытались привести наше потрепанное платье в более-менее праздничный вид. Однако заметили, что в лапах свиты Великого Фрутгрейпа засверкали ножи, и епископ недвусмысленным жестом подтвердил, если кто, паче чаяния, недослышал: мы будем на свадьбе не гостями, а свадебным угощением. Нам перспектива стать угощением на мистическом бракосочетании двух голов сыра показалась противоестественной установленному Творцом миропорядку, и мы задумали незаметно улизнуть под предлогом изготовления к празднику красочного транспаранта с надписью: «Да здравствуют сыры, способные переварить все, кроме самих себя!» Мы проскользнули за занавес и мгновенно оказались совсем в другом месте, где вокруг не было видно ни зги, и вполне понятно, поскольку там была глухая ночь.
Пытаясь зажечь спичку, чтобы осмотреть в ее зыбком свете окрестности, мы старались двигаться как можно меньше, ведь, вполне возможно, впереди мог оказаться край пропасти, а позади – спящее чудовище. В этих попытках Билл Орр в конце концов угодил горящей спичкой в занавес, тут же вспыхнувший, осветивший на мгновение недавно покинутую нами сцену и погасший. Все поглотила тьма.
«Снова мы легко отделались, – сказал я Биллу Орру, пытаясь собрать в своем воображении в связную картину все, что успел увидеть, – сейчас осталось только дождаться, пока наступит день».
Так мы ждали, час за часом, и беспокойство наше постепенно росло.
«Мои внутренние часы, мой желудок да и все телесное ощущение указывают мне, что прошло по меньшей мере восемь часов с того момента, как мы сюда попали, – вдруг довольно нерешительно произнес Билл Орр, – откуда следует…»
«…Что мы имеем дело с зоной вечной ночи», – продолжил я за него наиболее неприятную часть его догадки.
«При таких обстоятельствах, – сказал Билл Орр, – нам ничего не остается, как искать дорогу в темноте».
Сказано – сделано. Мы начали продвигаться на ощупь. Мне и думать не хотелось, сколько и какие опасности мы миновали, не зная, что они подстерегают рядом. В конце концов после марша в темноте продолжительностью около суток, мы наткнулись на нечто, на ощупь напоминающее дверную ручку. Я надавил на нее, дверь подалась, и мы обнаружили, что находимся в будуаре принцессы Аберкромби, которая стояла рядом, к счастью полностью одетая, изумленная и необыкновенно обрадованная нашим появлением.
«Скажу заранее, – сказала принцесса, – что не хотела бы никаких разговоров о том, что случилось после проглатывания чудовищем, и вообще, постарайтесь поскорее об этом забыть».
Само собой, мы с пониманием отнеслись к пожеланию леди. Да и вообще, нас больше интересовало будущее, чем прошлое. А будущее представлялось проблематичным – ведь и выход и вход в будуар принцессы был лишь через ту дверь, в которую мы вошли и за которой, как мы уже смогли убедиться, простиралась бескрайняя, бездорожная темнота. Однако Биллу Орру снова пришла в голову хорошая идея: «Мы сделаем дыру в стене или, если это окажется бесполезным, в полу». Само собою, никаких инструментов в будуаре принцессы не нашлось, за исключением тех маленьких изящных безделок, которыми дамы прихорашиваются. Мы безуспешно пробовали воспользоваться пилочкой для ногтей, щипчиками для бровей и массажной щеткой, пока не выяснилось, что пол состоит из не очень, правда, пикантной, но вполне съедобной субстанции, – и мы с воодушевлением принялись за работу.
С Хансом мы частенько говаривали о нашем общем пороке, от которого мы, производящие литературную жвачку а-ля Эмблер,[29] Чандлер[30] и Шёваль – Вале[31] для среднего класса, постоянно страдаем: и он, и я, как правило, хорошо знакомы с весьма небольшим количеством мест, куда можно было бы поместить действие. Потому приходится фантазировать и ухищряться. Вот, к примеру, сюжет о скандале с мясопродукцией. Действие могло бы произойти в Австрии. Присутствует заговор миллионеров (может даже, миллиардеров), коррупция в высших политических сферах (а как же без нее!), покушение на народное здоровье (мясо индийских водяных буйволов выдается в супермаркетах за шотландскую оленину, мясокомбинат и местные дегустаторы подкуплены, с мясом передается коровье бешенство). Крупномасштабная преступность на заднем плане, постепенно обнаруживаемая в романе. Все должно начинаться с незначительного случая, с нечаянного взгляда за кулисы: охранник мясотранспорта, замеченный на скотобойне с болтающейся за плечами винтовкой, случайно подвернувшийся свидетель… и так далее, и так далее.
Сегодня уничтожил свой старый дневник, 2896 испещренных страниц – с сентября 1971-го по апрель 1980-го. Перелистывая, нашел заметку следующего содержания: «Вена, 16.3.1972. Вчера в пансионе „Харетер“ со мной случился необыкновенно сильный приступ обжорства. Почки были превосходны и стоили всего 18 шиллингов… Один из гостей смотрел мне прямо в рот, и хозяин сказал мне покровительственно: „О, у этого господина проснулся аппетит при виде того, как вы вкусно кушаете“. Ханс целиком погрузился в созерцание бедного старика, который кушал принесенное с собой яблоко так, будто это было изысканное лакомство, съедение которого он долго откладывал и наконец позволил себе. Впрочем, в „Харетере“ обед для двоих стоил 40 шиллингов…»
Прекрасное солнечное утро быстро превратилось в кошмар, когда, вернувшись с утреннего моциона, я обнаружил в своем стуле изрядное количество жирно поблескивающей крови. Позднее, конечно, мне удалось отогнать мрачные фантазии насчет рака кишок. Я поплевал на всякий случай через плечо и сказал себе: «Что, старый трус, вообразил, что умираешь от черного вудуистского колдовства?» Но нарциссическое убеждение, что мой задний проход злоумышляет против меня, тем не менее осталось.
Лондон. Неделя «джанк-фуд».[32] Всякий путеводитель объявляет нелепым предрассудком мнение о том, что, попадая в Лондон, питаться неизбежно придется плохо, и щедро раздает советы, либо устаревшие, либо подразумевающие заход в какое-нибудь «Симпсон и Что-то». Я зашел как-то раз в нечто, похожее на «Симпсон и Взморье», но за вращающейся дверью мужество покинуло меня: я хотел попасть в ресторан, а не в церковь. Я ретировался, когда вокруг пополз встревоженный, придушенный шепоток. Уже Бриа-Саварен заметил, что епископы кушают лучше королей, потому что торжественнее.
Два китайца к югу от Шафтсбери-авеню готовили так, что на их древней родине за такую стряпню им наверняка была бы уготована изощренно зверская смерть. Нам только и оставалось, что наслаждаться по мере сил заведениями под веселенькими вывесками с надписями: «Трумс» и «Уимпи», «Макдоналдс» и «Жареные цыплята по-кентуккски», «Бургеркинг» и «Континентальные колбаски Макса» (где было также нечто под названием «ролльмопс»). Вкуснее всего еда мне показалась в «Жирном Исааке» на Хай-стрит, Уайтчапел. Там были угри в маринаде и разиньки (довольно-таки большие морские моллюски). Мой старый M юре – Сандерс[33] упоминает разиньки «Кинкхорн» и новинку – длиннораздельных морских трубочников, что, возможно, звучит чересчур зоологично, но на вкус они приятнее. В то же время Лондон – рай для гурманов. Кулинарно одаренный гурман, если только пожелает, может купить все, что ему только взбредет в голову. Всё к его услугам: от «Фортнум и Мейсон»[34] до какого-нибудь супермаркета с кошерным отделом.
Рядышком можно найти массу магазинов, где продаются всевозможные безделушки и бесполезные устройства, претендующие на комичность поделки, и тому подобный хлам, к примеру порошок для пуков, который при приеме внутрь способен произвести суровейшие и мощнейшие метеорические ветры, английский ответ на немецкое снадобье той же породы – зуду, или порошок для чиха. Очевидно, английский юмор столь же (б)анален, как и немецкий.
Еще одна местная причуда – пластмассовая еда где-нибудь в «Либерти» или «Суон и Эдгар». Пластмассовая яичница-глазунья, котлеты, фрукты, овощи и так далее – обман, который временами (например, в случае шоколада) весьма правдоподобен. Рядом – вполне функционирующие подделки, шариковые ручки в форме спаржи, рыб, очищенных и неочищенных бананов, последние с наклеенными фирменными этикеточками и коричневыми пятнышками, шоколадных палочек и морковок, машинка для заточки карандашей, выглядящая как кусок пирога, брелок для ключей в виде кружочка лимона, кекса или апельсинной дольки, ярлыки в виде бутерброда или плитки шоколада.
В одном из компьютерных салонов я первый раз поиграл в игрушку под названием «Пакман». В ней существо, состоящее только из желтого рта, нужно было проводить по лабиринту, где голубой монстр мог его съесть или быть им задавленным. Мне это показалось забавнее обычных стрелялок, теннисных турниров и так далее.
Меня очень интересует книга, которую Вы пишете. Напишите, пожалуйста, мне за неделю до того, как поедете в июле в Каринтию (я буду в это время в Дойчберге, мне нельзя будет позвонить). Вот такой рецепт я Вам предлагаю: 250 г муки, 150 г сахара, 150 г маргарина (или масла), одно яйцо, 25 г дрожжей, половина растертой картофелины, по надобности какао, шоколад, черника, айва, сухарная крошка и прочее, чтобы подобрать цветовую гамму… на странице 17 „Моста" посмотрите на формочку с воронкой, которая заканчивается сфинктером, сквозь него следует выдавливать тесто (выдавливать следует неравномерно, двигая туда-сюда) во фритюрницу, запекать при 180 градусах до появления золотистого оттенка… получившиеся колбаски следует перегнуть в середине, как они естественным образом перегибаются при известных обстоятельствах. К этому прилагаю рецепт уринального соуса. Если установить на воронку цилиндр с поршнем либо пневмобутыль, то можно выбрызгивать тесто из сфинктера под давлением. На страницах 18 и 19 „Моста" можно также найти описание многоцелевого прибора „Шалун-пролазник" (назначение его – прочистка анального прохода, взятие проб кала на анализ, лечение геморроя, измерение температуры в анальном отверстии – воплощение аналоэротизма). В принципе, это уже частности. Если получится, больше напишу об этом в июле.
К сему прилагаю параллельную цитату из десятого номера «Моста» – каринтийского журнала, посвященного вопросам искусства. «Формочка последнего причастия, образца 1979 года, в действии: требуется яйцо + молоко + мука = тесто, которое посредством сосуда с поршнем выдавливается воронкой через искусственный сфинктер; сформовавшееся в виде фекалий тесто помещается во фритюрницу, где запекается до золотистого оттенка, горячим выкладывается на тарелку, ставится на стол, фотографируется (как можно скорее, важно именно первое впечатление) и поедается. Потом изверженный продукт переваривания также необходимо немедленно сфотографировать. Рецепт теста следует менять то тех пор, пока не будет достигнута полная идентичность изображений на первой и второй фотографиях».
Вчера была отвратительная китайская трапеза, сегодня же – великолепная греческая. Греки к тому же были весьма дружелюбными, а китайцы – грубо-невежливыми.
Просто невероятно, что здесь подают под видом китайской кухни. Много написано о том, что быть китайцем – уже само по себе достаточная квалификация, но здешних управляющих ресторанами китайцев нельзя подпускать даже к приготовлению дармового супа для нищих. Я немного помечтал о том, как где-нибудь в жарких странах можно было бы открыть ресторанчик австрийских лакомств. Мужской персонал носил бы короткие кожаные штаны, официантки были бы в костюмах крестьянок позапрошлого столетия, на отделанной пластиком стене висели бы картинки с кайзером Францем Иосифом и липиццанерами,[35] в телевизоре весь день напролет – тирольские танцы, а рубленые кухонные отбросы подавались бы как «венец стола»[36] и австрийский омлет под названием «шрамы кайзера».[37] На перечне мучных изделий красовалось бы: «Ах, какие это душки – наши сладкие ракушки!» Разоблачения можно было бы не опасаться: местные жители принимали бы все за чистую монету, а туристы туда бы не заглядывали, они предпочитают местную кухню.
Бобби Сэндс после двухмесячной голодовки протеста впал в кому и скоро умрет.[38]
О съедобности: червь пригоден в пищу и легко усваивается кротом, крот – змеей, змея – свиньей, свинья – человеком, а человек – червем.
Человек – всего лишь труба,
В один конец бросает всякое г…
Из другого всякое г… и вываливается.
Не позволяй запихивать в свою вагину ничего, что не запихала бы себе в рот.
Что касается власти потребностей, то, по моему личному опыту, потребность есть самая опасная из них.
Никогда не ешьте ничего большего, чем ваша голова.
Не покушайся на то, чего поднять не можешь.
Первое правило: для воспитания воздержанности нужно есть только хлеб, будто другие блюда недоступны, и нужно принуждать себя есть как можно меньше его, тогда беспорядочная желудочная похоть вся устремится к нему и хотеться будет именно его, а не разнообразных блюд… Третье правило: в отношении изысканных блюд следует соблюдать как можно более строгое воздержание, ибо здесь к природному, беспорядочному искушению голода добавляется искушение попробовать новое. Воздержание в отношении блюд нужно для того, чтобы натренировать умения двоякого рода: первое – мочь наслаждаться и грубой пищей, когда в том возникнет нужда; второе – когда попадаются особенно приятные кушанья, мочь удовольствоваться самой малой их частью.
Когда б я не испытывал такой страх перед гашишем, я б ел его вместо хлеба.
Ананас – великолепен. В свойствах своих этот плод почти сверхъестествен – наслаждение от него хотя и не греховно, но ощущается настолько близким к греху, что совестливый и щепетильный человек чувствует, будто совершил добродетельный поступок, прекратив поедать его. Вкус его почти превосходит возможности смертного ощущения, он ранит и обжигает губы, к которым приближается, он впивается в них, как пылкий любовник, и наслаждение его – экстравагантность, граничащая с безумием и болью. Но длится это наслаждение, лишь пока он касается нёба. Он – не союзник аппетита, и терзаемому грубым, простым голодом лучше обменять его на обычную баранью котлету.
Тот, кто на приготовление пищи смотрит как на природную катастрофу, а на природную катастрофу – как на приготовление пищи, тот и есть истый открыватель принципов мироздания.
Я за искусство ветчины и свинины, искусство бананов, яблок, индейки, искусство пирогов и печенья.
Как-то подумалось мне: нужно бы хоть раз попробовать человечины. Я положил руку, ногу и плечо в кухонный горшок, залил водой и сварил. Я хотел только разок попробовать. Если б мне понравилось, я б, наверное, и весь труп сглодал бы. Однако ни руки, ни ноги, ни плечи мне не понравились, и я передумал.
Когда еды мало, жадность оправдывает себя необходимостью запасти как можно больше перед лицом грозящего голода. А если еды в избытке, жадность оправдывает себя необходимостью разнообразия, перенаправляясь на излишества, на деликатесы, пряности и приправы.
Беременные женщины индейского племени фанг должны воздерживаться от употребления в пищу белок, поскольку, как нетрудно заметить, белки обычно прячутся в дуплах, тогда как при родах плоть должна показаться на свет. А беременные у индейцев-хопи, напротив, должны часто поедать белок, и это весьма убедительно объясняют тем, что белки имеют обыкновение проворно выскакивать из дупел, – а это как раз то, что должно происходить при родах.
Если говорить о том, как именно сквозь поры происходит сообщение с универсумом, то можно заметить, что всякая пора есть, в сущности, чье-то анальное отверстие. Можно полежать дней пять в ванне и увидеть, сколько всплывет всякой гадости, выделившись сквозь поры. Щавелевая кислота выходит через поры, как кислый сок из стиснутой апельсиновой кожуры, и, если жидкостью из этой ванны брызнуть на комнатную муху, она и раз перевернуться не успеет, как упадет замертво. Универсум сворачивается, все наружное пространство становится внутренностью желудка. Если соучаствовать этому, проникнуть в это, понять это, то сворачивающийся универсум – это горше и скорбнее умирающего Христа.
В одиночестве человек, не смущаясь, ест прямо из банки. Он не участвует в общественной церемонии приема пищи – он просто ест.
В Японии ежегодно от отравления самостоятельно приготовленной рыбой фугу умирает около ста человек. В лицензированных ресторанах смертельные случаи случаются реже. Яд, называемый тетродотоксин, содержится в печени, яичниках (или семенниках) и в икре. При потрошении нужно тщательно удалять эти органы, не допуская малейшего их повреждения. Время действия тетродотоксина – пятнадцать минут, противоядия неизвестны. То есть кушать фугу – это «русская рулетка».[52] Насколько мне известно, в Гамбурге был по крайней мере один ресторан, где подавали фугу. Если верить сериалу «Коломбо», в США угоститься фугу – не проблема.
«Вкус этой рыбы едва ли доступен европейцу» – так утверждает Ян Флеминг,[53] но в его компетенции можно усомниться. Его Джеймс Бонд не выглядит гурманом.
Меня больше интересует, как вообще можно было выяснить, в какой мере съедобна эта рыба. Ведь чтобы определить, съедобна ли какая-либо отдельная часть, эту часть нужно прежде всего отрезать и попробовать, и умереть, если эта часть ядовита. Концентрация яда колеблется в зависимости от времени года и разновидностей рыбы, но ядовита эта тварь всегда. (Похожая загадка – яркий окрас некоторых видов коралловых змей. Как такой окрас может служить предупреждением, если их укуса никто не пережил?)
Инсбрук, «Прекрасная эпоха»: устрицы и полосатая зубатка[54] очень хорошего качества. В Ландеке – богатырская порция голубого сыра, всю ночь камнем пролежавшего в моем желудке.
Однажды Хундертвассер при вручении наград за какие-то культурные достижения презентовал лауреату марципановую модель своего «идеального дома». Гастрономизация мира на месте не стоит. Я как-то в школе видел плакат с шокирующе дерзким призывом: «Заполоним полюса едой!» Правда, при повторном прочтении я все же понял, что это всего лишь призыв завалить немецкой колбасой голодающих поляков.
5. Белый чай из «Фуджи-сан»,[55] вермут из сточной канавы, или 9 странных положений
Я лежу в тине на берегу теплого моря, в мой рот вплывают мелкие твари; волна отхлынула, и они остались во рту, пойманные вершей моих зубов.
У меня стальное тело, приводимое в движение батареями, состоящее из блоков, состыкованных из следующих друг за другом шайб из различных закаленных материалов.
Житель гор предлагает кубики из бараньего жира, способные обогатить энергией мою духовную жизнь, – однако мало-помалу червь сомнения угрызает меня, и я в конце концов проигрываю спор своему личному бесу-профанатору.
Сквозь левую ноздрю я вдыхаю из воздушного моря прану,[56] сквозь правую ноздрю – выдыхаю продукт обмена веществ; моя жизнь вся духовна и происходит выше талии.
Вкушение необходимо!
Универсальная опорожняемость – как самоцель, без какого-либо принятия пищи.
Я не должен воспринимать свое тело как единую слитную массу без пустот и полостей, но все же – я запутан и неуязвим; если меня взрезать, из меня ничего не потечет (быть может, я – пирог?).
Все трубы замыкаются в себя, все излияния заканчивают свой путь в сосуде, их извергшем, ничто не покинет поверхности, мировая пустыня с солнцем в средоточье, вечное возвращение подобия, немедленное самоубийство.
Превращение сока растений в тексты.
В теперешнем отношении к материнскому молоку коренится древняя параноидальная идея о яде матери-действительности. Посредством отчетливого, глубоко укорененного в психике представления о молоке как о прототипе подарка этот пример как никогда ясно демонстрирует, насколько далеко продвинулось хроническое отравление нашего тела.
Отель «Музиль» в Клагенфурте (по поводу которого «Голь-Миллау»[57] провозглашает: «добрая старая кухня») упражняется в остроумии на своих счетах: «Мы ко всем нашим гостям относимся как к друзьям. Друзьям обычно счетов не выставляют. К сожалению, нынешние тяжелые времена вынуждают нас к неприятным для нас мерам. Мы надеемся, вы отнесетесь к этому с пониманием». Ха-ха-ха! Однако.
Недавно у них прошла неделя «императорской и королевской» кухни. Фазан, кстати, был весьма неплох.
В Клагенфурте я купил экземпляр Dionaea mus-cipula, или венериной мухоловки. За мухами она, однако, явно не поспевает.
Любопытно было бы проследить историю кухонной эволюции, причем начать можно было бы, подобно биологии, – с прасупа. Основой классификации стало бы разделение не между животными и растениями, а между жидким и твердым (или, может, между сырым и вареным?). Эта идея пришла ко мне, когда я сидел в «Музиле» над спагетти с сыром и попытался представить причудливую родословную пельменей. Эх, где же ты, высшая гастрософия, которую следовало бы изучать в высшей школе, по которой можно было бы защищать диссертации, которая стала бы работой жизни?
«Мертвый пес», род псевдопаэльи, без курицы или колбасы, но с японскими водорослями хицики. Я дал этому творению такое имя, потому что страшно воняющие йодом водоросли воскресили в моей памяти сентябрь 1978-го в Йесоло. Там на морском берегу вместе с разными моллюсками и рыбами гнил собачий труп, и никто не думал убирать его оттуда. Народ из кемпинга рядом с ним пускал фрисби. Правда, труп уже едва вонял, он к тому времени изрядно высох, однако именно он в моих глазах стал точкой над «i», закончившей картину запахов и вкусов «итальянского побережья в межсезонье» – картину, вызванную из моей памяти водорослями в обеде.
Музей Класа Ольденбурга выставляет рядом с секс-протезами и китчем большое число всякого рода пластиковых продуктов, что лично я считал преимущественно английским фирменным зрелищем. Молоко в Вене лучше, чем здесь. Однажды заехал к приятелю А., мяснику, в Нижнюю Австрию. Когда я заметил, что он завтракает, обедает и ужинает мясом и колбасой, он рассказал, что ест мясо 364 дня в году, а на 365-й, на Страстную пятницу, мяса почему-то всякий раз не хватает.
Вполне достойное упоминания, можно сказать, почти идеальное среднее между неудержимой идиотической болтовней обычного пишущего о еде газетчика и веселой, но пустой сатирой «Калибана» на Берлинском ТВ (критик с «гамбургерофобией») – вот, по-моему, место для нашего австрийского юмора по тому же поводу. Наши «Беседы на придворной пивоварне» с Самуэлем Шнепфом по ТВ 17/81 нисколько не уступают «У Фабрицио» Вуди Аллена и «Босиком через кухню» Алена Дени.[58]
В Кёльне и окрестностях можно отъесться вволю, и с немалым удовольствием. Однако для этого требуется немалая сообразительность, поскольку, например, за прелестным названием «Небеса и Ад» прячутся горы кровяной колбасы с картошкой, а за «Бравым петухом» вовсе не птица, а сыр. И вообще, чтобы там нормально прочитать меню, нужно знать кёльнский диалект. Кельнера там зовут не как-нибудь, а свинарем, и пиво он разносит, как это называется по-кёльнски, «на жестянке».
В Дюссельдорфе, в старом городе, я напрасно искал местный недорогой «Шперрис». В телефонной книге он был, а из жизни уже исчез. На его месте оказалась какая-то мерзкая забегаловка.
В Дуйсбургском зоопарке поймал себя на том, что, приближаясь к клетке, тут же начинаю размышлять про съедобность содержащегося в ней зверя. Сдерживать себя едва удавалось. Между прочим, в забегаловках немецкого «быстропита» ни с того ни с сего стали готовить «чили кон карне» (тушенное с перцем мясо с бобами).
В Мюнхене я кушал селезеночную колбасу. Кушал потому, что Самуэль Шнепф в «Калибане» сказал, что потерял бы к ней аппетит, пожалуй, только в том случае, если бы задождило дерьмом.
Поделиться книгой: