Дикие орхидеи

Я хотел уже положить куклу, но вдруг, повинуясь внезапному порыву, прижал ее к груди Пэт, подразумевая, что она возьмет ее.

Пэт отскочила, не притронувшись к кукле. Вид у нее сделался такой, словно ее вот-вот стошнит.

Какая-то часть меня хотела расспросить ее, заставить признаться. Но в чем признаться-то? Она отошла к двери и остановилась спиной ко мне. Плечи ее вздымались и опускались так, словно она только что пробежала стометровку.

Я поднял бедняжку куклу с пола и усадил обратно на диван, подошел к жене и обнял ее за плечи.

— Что нам сейчас нужно, так это бутылочка шампанского. К тому же ты еще не рассказала, что хочешь купить на те деньги, которые мы получим. — Я нарочно сделал ударение на «мы».

— Дом, — сказала она, не колеблясь ни секунды. — У моря. Где-нибудь на высоте, со стеклянной стеной, чтобы я могла сидеть и смотреть на волны и на шторм.

Я задохнулся от неожиданности. Надо же, несколько лет в браке — и вот за одну ночь мне открылись два секрета жены.

— Шторм на море... вот, значит, как. — Я открыл дверь, обнимая ее за плечи одной рукой.

— А ты? Чего хочешь ты — ну, кроме несовершеннолетней конфетки Джейни, которая доведет тебя до тюрьмы?

— Ну, если попаду в тюрьму, повидаюсь с отцом. — Я обнял ее крепче. — Я хочу вторую книгу, — честно признался я.

— Не беспокойся, я тебе помогу, и папа поможет. Теперь, когда мамы нет, твои книги могут стать для него смыслом жизни.

Я обрадовался, что нам в уши ударил взрыв музыки и избавил меня от необходимости отвечать, потому что теперь я чувствовал, что эта огромная шумная вечеринка не столько праздник в мою честь, сколько прощание с моим тестем.

И я оказался прав: не прошло и двух месяцев, как отец Пэт умер во сне. Я стоял в зале для гражданской панихиды, смотрел на его мертвое лицо с застывшей легкой улыбкой и думал, что ему удалось претворить в жизнь то, к чему так стремились мои сентиментальные родственнички: он умер с горя.

Когда погибла мать Пэт, меня разрывала ярость, но Пэт поддержала меня и помогла собраться. Когда умер ее отец, горе и гнев захлестнули ее с такой силой, что наш доктор советовал госпитализацию. Мне некуда было отступать, так что на этот раз я поддерживал нас обоих. Только однажды я дал слабину — когда читали завещание и я услышал, что набор немецких инструментов он отписал мне.

Пэт продала дом родителей вместе со всем содержимым. Если бы решать пришлось мне, я бы переехал туда, потому что в этом доме я пережил один из счастливейших моментов в жизни. Но Пэт оставила только фотографии — она положила их в сейф и никогда не пересматривала — и продала все остальное. Себе мы оставили только ящик с инструментами.

В следующие двенадцать лет я писал, а Пэт занималась делами. Как она и обещала, мы стали компаньонами. Я писал, мы редактировали, она продавала. Она первой читала мои произведения и всегда говорила, что думает по поводу содержания, бывало, в самой жесткой форме. Мне нелегко удавалось переступить через свое самолюбие, и время от времени мы сшибались не на жизнь, а на смерть.

— Попробуй по-моему — и увидишь, как лучше! — как-то выкрикнула она в пылу ссоры. В ярости я переписал конец на ее вкус, чтобы доказать ей, что она ошибается. А она оказалась права. Ее вариант был намного лучше. С тех пор я стал внимательнее к ней прислушиваться и больше доверять ее мнению.

Мы так и не купили ей дом у моря — по той единственной причине, что она не могла определиться, у какого моря ей хотелось бы жить. Кроме того, ее привлекала мысль о том, что я как писатель имею возможность жить в любой точке мира, и потому «мы» решили попробовать несколько мест. Кончилось это тем, что мы стали часто переезжать.

За эти двенадцать лет мы лишь раз навестили мою родню. Накануне приезда в родные места меня тошнило от волнения. Пэт пыталась рассмешить меня и вывести из этого состояния, но ей не удавалось. Каково это будет — снова увидеть их? Эта мысль съедала меня изнутри.

— Ты что, боишься, что придется остаться? — спросила меня Пэт вечером.

— Да! — выдохнул я — на другое я был просто не способен.

Но мне не следовало беспокоиться. Родственники встретили меня как знаменитость. Они являлись с моими книгами, зачитанными до дыр, и просили у меня автограф. И что совсем уж странно, они будто единодушно уверовали, что в тот момент, когда первую мою книгу приняли в печать, меня поразила амнезия. Все они свято верили, что о своем детстве я не помню ровным счетом ничего.

Я приезжал к ним много лет назад, как только закончил колледж. Но это случилось до того, как меня стали печатать, и тогда никто не вел себя так, будто у меня провалы в памяти. Меня не знакомили с родственниками, с которыми я в детстве жил под одной крышей, не расписывали мне места, которые я сотни раз видел своими глазами. И никто не говорил: «Ты, конечно, не помнишь, но...»

Однако после того как я стал знаменитостью, они только так и делали. Мой двоюродный брат Ноубл разговаривал со мной так, будто мы познакомились лишь этим утром, и не прошло и двух часов, как я страстно возжелал, чтобы он называл меня «Бьюик», как в детстве.

Он представил меня дяде Клайду, как будто я никогда раньше его не видел. Я одарил Ноубла красноречивым взглядом, который он проигнорировал, и произнес краткую, но пылкую речь о том, как хорошо я помню дядю Клайда, на что дядя Клайд ответил:

— Нет, этого не может быть! Не может быть, чтоб известный человек вроде вас помнил меня.

Я улыбнулся, хотя мне хотелось сказать: «У меня на лодыжке остался шрам: там прошлась пряжка твоего ремня. Вряд ли после такого я тебя забуду!» Но я промолчал.

Ноубл приобнял меня за плечи и увел в сторону.

— Не сердись на дядю Клайда, — доверительно сказал он, — много лет назад он потерял сына и с тех пор сильно изменился.

Я снова посмотрел на Ноубла, как будто он спятил. Когда кузен Ронни утонул, мы с Ноублом и еще четырьмя братьями и сестрами развели костер, чтобы отпраздновать это событие. Ноубл рассказал, что с четырех лет ходил с фингалами, которые ставил ему Ронни. Я — большой выдумщик — слепил из камней, глины и палочек большую черепаху, и мы все возносили ей хвалы за то, что она избавила нас от кузена Ронни.

Так что когда Ноубл поведал мне трагедию дяди Клайда как великую новость, я уверился, что он просто разыгрывает меня.

— И в благодарность за это мы слепили «черепашьего бога», — прошептал я.

Ноубл посмотрел на меня так, словно понятия не имел, о чем речь.

— Ну, черепаший бог, помнишь? Мы благодарили его за то, что та черепаха укусила кузена Ронни, и...

Ноубл отнял руку от моего плеча и выпрямился.

— Не помню я такого.

И так — целый день. К вечеру, в тысячный раз услышав фразу: «Ты, конечно, не помнишь этого, но...» — я вспылил.

— А какого черта я не должен это помнить? — рявкнул я на дядю Реджа. — Это ведь со мной произошло! Я жил здесь, помнишь? Я — Наказание. Я — Форд. Я же Крайслер. Я же Джон Дир. Я!

Пэт взяла меня под руку и оттащила в сторону. Мы постояли под тенистым деревом, пока я не успокоился. Спасибо ей, она не пыталась растолковать мне, что они простые сельские люди, которые многого не понимают. Откровенно говоря, я чувствовал, что меня снова пытаются оттеснить, показать мне, что я не такой, как они. Я отличался от них, еще будучи ребенком, а теперь вообще стал для них чужим человеком.

Но еще больше меня бесило то, что мне навязывают роль, которую придумали сами. «Мы его вырастили, а он совсем нас не помнит, — скажут они людям. — Заделался звездой и враз нас позабыл». Я бы хотел, чтобы про меня говорили: «Хотя он и добрался до самых вершин, он никогда не забывал про маленьких людей». Ну или что-то в этом роде. Однако, несмотря ни на что, мне внушали, что, став знаменитостью, я превратился в сноба.

Пэт стояла рядом, пока я пытался овладеть собой.

— Жалко, что ты был таким паинькой и никогда не давал им сдачи, — проговорила она в конце концов.

— Не был я... — забормотал я. — И я....

Я целую минуту хватал воздух ртом и брызгал слюной, прежде чем понял, что она на самом деле имела в виду, а когда понял, поцеловал ее в лоб, и мы вернулись туда, где ждали мои родственнички, все как один обеспокоенные вспышкой моего беспричинного гнева. «Но я подозреваю, все знаменитости такие», — говорили их взгляды.

После разговора с Пэт я пребывал в таком замечательном расположении духа, что затеял аж три свары. Я прекрасно знал больные места моих родственников и подпускал шпильки именно туда. Я спросил у Ноубла, что случилось с его старым «понтиаком», и через минуту он уже дрался с другим моим кузеном (тот угнал машину, однако отрицал это).

Я стал расспрашивать дядю Клайда про его любимого сынишку, который утонул, попросил поведать какую-нибудь волшебную историю о добрых делах милого мальчугана и между делом уточнил, что именно он делал в тот день в пруду.

В какой-то момент Пэт прищурила глаза: мол, ты слишком далеко зашел. Но я был чересчур доволен собой, чтобы остановиться.

Когда Пэт громко заявила, что нам пора ехать, никто не сказал: «Приезжайте еще». Ноубл проводил меня до машины.

— А ты ни капельки не изменился. — Он злобно сверкнул глазами и сплюнул — плевок приземлился в четверти дюйма от моего левого ботинка.

— Как и ты, — провозгласил я, широко улыбаясь. — Было здорово всех вас снова повидать, — искренне сказал я Ноублу. Не уверен, что принесло мне больше удовольствия — публикация первой книги или вторая половина этого дня. — Слушай, Ноубл, — дружелюбно предложил я, — если кто-то из детей захочет пойти в колледж, дай мне знать, я возьму расходы на себя.

С этими словами я сел в машину, и Пэт рванула с места так, будто участвовала в местных мотоциклетных гонках. Я оглянулся: Ноубл ломал голову над моим предложением. Припомнил ли я ему слова о том, что в колледж идут только педики? Или хотел сказать, что мне единственному хватило мозгов, чтобы туда поступить?

Еще три часа я хихикал, вспоминая смятение на его лице. Но он, видимо, пришел к выводу, что я говорил от чистого сердца, потому что в последующие годы я отправил в колледж нескольких представителей младшего поколения Ньюкомбов. Одна из них, старшая дочь Ноубла Ванесса, в конце концов стала преподавать в колледже.

— Кто-то из твоих предков был с мозгами, — как-то сказала Пэт. — Вот почему в твоей семье время от времени рождаются умники.

— Это рецессивный ген.

— И то правда! — подтвердила она, и мы расхохотались.

Все это кончилось — как вообще кончилось все хорошее, — когда Пэт умерла. Я вырос без семьи, нашел ее — и потерял.

Я снова остался в этом мире совершенно один.

Глава 2

Джеки

Мне кажется, он хотел меня, потому что я его смешила.

Нет, не «хотел». Не в том смысле. Он хотел, чтобы я на него работала.

Конечно же, я отказалась. В конце концов, куча девушек в нашем городке пыталась у него работать, но их либо увольняли, либо они сами сбегали — в слезах или в гневе.

Мне рассказывали, какой он мастер доводить людей до белого каления.

— Это чистая, абсолютная, неудержимая ярость, — говорила одна моя подружка, когда мы и еще две наши товарки обедали в местной закусочной. Тут все подавали жареным: жареное мясо, жареный лук, жареная картошка. Официантка не оценила мою шутку, когда я попросила ее не жарить мой салат. Она удалилась в оскорбленных чувствах, и маска благородной обиды не сходила с ее лица на протяжении всего обеда.

Но я уже привыкла к тому, что мое чувство юмора навлекает на меня неприятности. Папа как-то сказал, что я шучу, чтобы никто не видел, как я плачу. Это озадачило меня, потому что я никогда не плачу, о чем я ему и напомнила.

— А я о чем говорю? — ответил отец и ушел.

Итак, как бы там ни было, а этот выдающийся, раскрученный супер-пупер-писатель предложил мне работать у него, потому что я его рассмешила. Ну и еще потому, что я рассказала ему свою любимую историю с привидениями. Вроде как рассказала, если уж честно. Как заметила Хизер, рассказываю я гораздо лучше. Но нужно самомнение побольше моего — вот это да! Вряд ли, конечно, такое бывает... — чтобы вообразить, что можешь рассказать историю профессиональному писателю. Я так и вижу, как он замечает, что я «ошибочно использую некоторые синтаксические конструкции».

Но еще до истории с привидениями — или истории про дьявола, как называет ее Отем, — я заставила его посмеяться над Пулитцеровской премией.

Это произошло на вечеринке. Отем — бедняжка, столько волос и ни капли мозгов — рыдала, потому что ее будущая свекровь снова посадила ее в лужу. Все мы знали, почему Корд Хендли женится на Отем, — и ее умственные способности были тут совершенно ни при чем. Природа одарила Отем копной густых медно-рыжих волос и буферами, из-за которых не видно собственных ног. Отем жаловалась, что никак не может найти кружевной бюстик своего размера. Я сказала:

— Все, что тебе нужно, — это кружева.

И все засмеялись, потому что я просто переделала название классной песни «Битлз» — «Все, что тебе нужно, — это любовь».

Мы знали, что у Отем и Корда будущего нет, рано или поздно его мамаша их разведет. Корд происходил из старинного аристократического рода. Он и сам не отличался умом и сообразительностью, но этими качествами зато отличалась его мама, а всем заправляла именно она. К несчастью, трое ее детей унаследовали от нее внешность, а ум — от отца. Вполне понятно, почему она хотела, чтобы ее детки женились на мозгах, — однако тщетно. Ее младший сын собирался жениться на красивой, доброй, но совершенно бестолковой Отем.

Каждый вторник бедняжка Отем в слезах убегала из дома будущей свекрови, потому что все время, когда они встречались, миссис Хендли устраивала Отем устный экзамен, эдакий тест на академическое образование — и, конечно, смотрела на нее с презрением. Как я говорю, «чай с задачками».

Как-то раз, когда мы обедали, я допустила большую ошибку, поинтересовавшись у Отем, что она думает делать после свадьбы. Ведь она переедет к Корду, в родительский особняк — а там придется видеться со старой каргой каждый день.

— Возможно, все дело в том, что я выросла без матери, и в моем «женском» образовании есть кое-какие пробелы...

Я просто подняла очевидную, на мой взгляд, проблему — а началось сущее светопреставление. Отем разрыдалась, Хизер и Эшли, обнимая ее с двух сторон, потрясенно смотрели на меня.

Мой удивленный взгляд — «а что я такого сделала?» — был им хорошо знаком.

— Джеки, ну как ты можешь? — спросила Дженнифер.

Я не стала уточнять, что такого ужасного я сказала. Я уже много лет назад прекратила искать ответ на вопрос: «Ну что на этот раз я сделала не так?!»

Насколько я могу судить, женщины очень многие вещи подводят под категорию «дружеская поддержка». Полагаю, замечание о том, что после переезда в дом свекрови Отем скорее всего придется плакать не только по вторникам, а вообще каждый день, под категорию «дружеской поддержки» никак не попадало.

Очевидно, в этом случае я, помимо всего прочего, невнимательно отнеслась к тому факту, что моя подруга влюблена. И потому Отем не может просто послать свекровь к черту: они же с Кордом влюблены друг в друга.

— Джеки, ну как ты не понимаешь? Ты ведь сама влюблена.

Откровенно говоря, я была помолвлена и вот-вот собиралась выйти замуж, но как мне казалось, я делаю это из рациональных соображений. Мы с Керком преследовали одни и те же цели и хотели от жизни одного и того же. Ну и к тому же я устала жить одна после папиной смерти. Может, я никогда особенно не любила пустых домов, потому что выросла в неполной семье. Я всю жизнь боялась, что мой любимый папочка исчезнет и я останусь совсем одна.

Итак, вот мы на вечеринке, и Отем кротко и очень красиво плачет из-за того, что ее зловредная будущая свекровь сказала ей на этот раз. «Дорогая моя, — изрекла старушенция, — читать стоит только те книги, которые удостоились Пулитцеровской премии». Я усвоила урок и постаралась выразить Отем «дружескую поддержку» (то есть не стала советовать ей послать эту старую летучую мышь ко всем чертям).

— Я даже не знаю, что такое Пулитцеровская премия! — рыдала Отем в кружевной платочек. Для нашей Отем не существует мятых бумажных салфеток!

Я знала — да будет благословенна эта прелестная головка! — что Отем считала журнал «Тин пипл» интеллектуальным чтением.

— Слушай, — я подошла ближе к Отем, чтобы привлечь ее внимание, — тебе надо научиться защищаться от нее. Скажи, что всегда покупаешь романы, получившие Пулитцеровскую премию, но, как и все люди на планете, ни черта в них не понимаешь.

— Джеки, ты же знаешь, я плохо читаю. Я не такая умная, как ты, — всхлипнула Отем.

Меня одарили тем самым взглядом. Я опять не выразила ей «дружескую поддержку».

Я села на корточки перед Отем и взяла ее мокрые руки в свои. Спаси Господи, но слезы ее красят.

— Отем, твоя будущая свекровь — сноб. Она думает, что, читая книгу, у которой на обложке напечатано «Лауреат Пулитцеровской премии», она становится умнее. Но это совсем не так.

Я хотела ее утешить, но понимала, что, рассказав, что каждый год читаю роман, который получает Пулитцеровскую премию, добьюсь прямо противоположного эффекта, так что я решила развить любимую теорию.

— Хочешь, я расскажу, как написать роман, который получит Пулитцеровскую премию? — Я не дала ей времени ответить и продолжила: — Сначала тебе надо придумать любовную историю. Точь-в-точь как в бульварных романчиках, что продаются в каждом магазине. Книги, за которые дают Пулитцеровскую премию, — это те же самые любовные романы, только тщательно замаскированные. Ну, как зарытый клад. А чтобы найти клад, тебе придется перелопатить кучу... всякой всячины, которую сокровищем никак не назовешь. Понимаешь, о чем я?

— Примерно. — Отем понемногу успокаивалась. Да, она не умна, но это самый милый человек из всех, кого я встречала в жизни.

— Итак, автор сочиняет малюсенькую, прямо-таки крохотную историю любви, донельзя простую. Ну, например, такую: двое встретились и полюбили друг друга.

— О, книги, которые читаю я, про то же самое, — вставила Отем.

— Да, но мы сейчас говорим про романы, которые получают премии, это совсем другие книги. Самое главное, основные герои не должны быть красивыми. По сути дела, они должны быть заурядны. Никаких тебе горящих, как уголья, глаз и локонов цвета воронова крыла — это отнимет у книги очки.

Наградой мне стала бледная улыбка Отем.