Дикие орхидеи

Те дни я проводил, гуляя по Центральному парку. Я так сильно переживал, что похудел на четыре фунта.

— Когда меня нет рядом, ты даже поесть не в состоянии, — ворчала Пэт, однако могу сказать, что она нервничала не меньше моего.

Мы ни разу не заговорили про «что, если», но оно все равно висело над нами. Что, если она не создана, чтобы быть агентом? Что, если ей не удастся продать книгу? И — самое страшное — что, если книга никому не понравится и никто не захочет ее купить?

Вечером второго дня мы уехали домой — ждать. Людям, которым она отдала рукопись, нужно время, чтобы прочитать ее. Им надо обсудить деньги с шефами, им надо... Бог знает, что им еще надо сделать!

Я пытался убедить себя, что это всего лишь бизнес, но часть моего сознания упорно твердила, что, если они не примут книгу, они как будто откажутся от матери Пэт. Я именно так ее и назвал — «Мать Пэт».

Пэт притворялась хладнокровной и спокойной и снисходительно посмеивалась, когда я вскакивал от любого шума и гипнотизировал телефон. Но я ей отомстил. Я подговорил одного парня, с которым когда-то работал, позвонить нам домой — и спрятал оба телефона. Пэт запретила мне брать трубку, и потому, когда телефон зазвонил, я остался сидеть за столом, закрывая лицо газетой. Пэт ринулась к телефону, а не найдя его, принялась разбрасывать вещи, пока дом не превратился в полный хаос.

Когда в конце концов она отыскала злосчастный аппарат и выдохнула в трубку «алло», звонивший повесил трубку.

Я продолжал прятаться за газетой — и умирал со смеху. Я уже решил, что на этот раз счет один — ноль в мою пользу, но в следующую минуту Пэт подлила кофе мне в чашку. Я сделал глоток и стал отплевываться: она выплеснула туда средство для мытья посуды.

Когда я, склонившись над раковиной, выполаскивал жидкое мыло изо рта, Пэт улыбнулась мне уголками рта. Эта улыбка красноречивее всяких слов говорила: и впредь не вздумай так шутить со мной.

Снова зазвонил телефон. Я все еще возился у раковины, Пэт рылась в холодильнике, и по ее виду я понял, что у нее нет ни малейшего желания брать трубку. Я скривился. Наверное, это Чарли — хочет узнать, всели правильно сделал.

Я неспешно подошел к телефону, который теперь стоял на виду, а когда поднял трубку, мне сказали, чтобы я ждал соединения с кем-то из издательского дома «Саймон и Шустер».

Я потерял дар речи. Отняв трубку от уха, я уставился в спину Пэт. Повинуясь какому-то шестому чувству, она оглянулась, увидела мое побелевшее лицо и, кажется, перепрыгнула через диван, чтобы выхватить у меня трубку. Усевшись за стол, я сделал большой глоток кофе. Пэт говорила по большей части «да-да, я понимаю». Потом повесила трубку и посмотрела на меня.

Первым делом она забрала у меня чашку и вылила остатки кофе с мылом. Я выпил почти половину и даже не заметил. Она протянула мне бумажное полотенце — вытереть рот изнутри.

— Они собираются выставить книгу на аукцион, — сказала Пэт.

Я понятия не имел, что это значит, но точно знал, что это плохо. На аукционах продают подержанную мебель. Когда кто-то умирает, его мебель пускают с молотка.

Пэт догадалась, что я не понял, села за стол рядом со мной и взяла меня за руку.

— Три издательских дома хотят купить твою книгу, — пояснила она. — Они будут торговаться за нее. Кто больше даст, тот и получит книгу. Аукцион проходит сегодня и будет длиться весь день.

Только потом я узнал, что мы с Пэт сделали все неправильно. Нужно было представлять книгу в одно издательство за раз, а Пэт отдала рукопись сразу в три издательских дома и всем сообщила, кто еще ее рассматривает. Всем трем издательствам книга понравилась, и никто из них не хотел оскорбить жену автора, а потому они взяли на себя работу агента и сами организовали аукцион.

Но в тот далекий день мы с Пэт пребывали в блаженном неведении и понятия не имели о каких-то там «неправильностях». Мы просто сели и стали ждать. Больше нам ничего не оставалось. Телефон звонил каждый час: издательства предлагали нам свои цены и спрашивали о других предложениях.

После каждого звонка мы перезванивали отцу Пэт, чтобы держать его в курсе дела.

Это был волнующий, пугающий, изматывающий день. Мы с Пэт не съели ни крошки, подозреваю, что ее отец тоже. Мы не отходили от телефона дальше чем на несколько дюймов: боялись что-то пропустить.

К пяти вечера все закончилось. Мне сообщили, что «Саймон и Шустер» дает за книгу кругленькую сумму в миллион долларов.

Ну как это можно не отпраздновать? Это меняет всю нашу жизнь — и это больше, чем мы способны осознать в данную минуту.

Мы в молчании сидели за накрытым к завтраку столом. Мы не знали, что делать и что говорить. Пэт хлопнула в ладоши и принялась изучать ногти. Я взял со стола ручку и стал закрашивать буквы «о» на первой странице газеты.

Через несколько минут мы посмотрели друг на друга. Я слышал ее мысли так явственно, как будто она произносила их вслух.

— Позвони отцу, — сказал я, — а я... э-э...

У меня в голове царила такая пустота, что я никак не мог придумать, что мне делать.

— Подожди в машине, — сказала Пэт. Она уже набирала номер отца, чтобы сообщить ему, что сделка состоялась и мы едем к нему праздновать. Нам с Пэт одновременно в голову пришла одна и та же мысль: с самого начала в этом деле нас было не двое — трое, и потому праздник тоже нужно устроить на троих.

Когда мы доехали до его дома, близилась полночь. Нам пришлось оставить машину почти и трех кварталах — столько машин стояло вдоль улиц.

— Какой идиот устаивает вечеринку во вторник? — Пэт возмущалась, что приходится так далеко идти.

Мы почти дошли, когда поняли вдруг, что вечеринка-то — в доме ее папы, и что все это для нас. Ни Пэт, ни я не могли взять в толк, как он все успел, однако за шесть часов Эдвин Пендергаст устроил вечеринку, которая запомнится на долгое время. Все двери его дома — и двух соседних домов — были раскрыты настежь, повсюду толпились гости и официанты.

Что это была за вечеринка! Газоны перед домами стали единой площадкой, где живой оркестр играл музыку эпохи биг-бэндов — любимую музыку родителей Пэт.

Перед оркестром шестеро профессиональных танцоров, одетых в стиле сороковых годов, скользили под саксофон. Саксофонист, несомненно, приходился родней Гарри Джеймсу. Соседи и люди, которых я никогда прежде не видел, все в возрасте от восьми до восьмидесяти, танцевали тут же, вперемежку с профессионалами. Нас с Пэт заметили — раздались приветственные крики и поздравления, однако все слишком большое удовольствие получали от танца, чтобы прерываться.

Подойдя ближе к парадному входу, мы услышали, что из-за дома доносится другая музыка. Я схватил Пэт за руку, и мы побежали по тропинке, которая огибала дом. Там, прямо за розарием матери Пэт, другой оркестр играл современный рок-н-ролл, и еще больше народу танцевало на газонах между двумя домами.

Задний двор дома, стоявшего слева от дома Пендергастов, был окружен высоким забором, за ним располагался бассейн. Оттуда слышался смех.

— Подсади-ка меня! — крикнула Пэт.

Я взял руки в замок, Пэт поставила на них ногу и заглянула за забор.

— Что там происходит? — Мне приходилось перекрикивать музыку.

Я видел, что глаза ее расширились от шока, но она не проронила ни слова, пока не оказалась снова на земле.

— Вечеринка в бассейне! — прокричала Пэт мне прямо в ухо.

Я вопросительно посмотрел на нее: почему это вечеринка в бассейне потрясла ее до такой степени?

— Без купальников! — выкрикнула Пэт.

Однако когда я огляделся в поисках чего-нибудь, на что можно залезть и посмотреть, она схватила меня за руку и потащила в дом отца.

Внутри царил хаос. На улице играли два живых оркестра, один перед домом, другой за ним, а так как все окна были распахнуты в душную летнюю ночь, звуки сливались в оглушительную какофонию.

Но это работало. По правде говоря, я чувствовал себя соответственно. Сколько себя помню, я жаждал, чтобы меня опубликовали. Еще ребенком я писал юмористические рассказы. Один раз, живя у «оцерковленного» дяди, я написал новую книгу в дополнение к Библии. Всю жизнь я хотел только одного — писать и публиковаться, и теперь, кажется, моя мечта сбывалась.

Но вместе с тем я боялся до полусмерти. Возможно, эта книга — всего лишь счастливая случайность. Разовый успех. В ее основе лежит ненужная смерть женщины, которую я любил. А о чем мне писать вторую?

Жена чувствительно ткнула меня под ребра.

— А теперь ты о чем волнуешься? — Она кричала, явно недовольная тем, что я не мог остановиться даже на одну-единственную ночь.

— О второй книге! — завопил я в ответ. — О чем писать дальше?

Она понимала, что я имею в виду. Успех нашел меня, потому что я написал о собственном опыте. Нет, не так: я выставил свой опыт напоказ, обнажил его. Что еще мне придется обнажить?

Пэт покачала головой, взяла меня за руку, увела в ванную на первом этаже и закрыла дверь. Звуки музыки доносились сюда приглушенными, и я мог ее услышать.

— Форд Ньюкомб, ты идиот. Твоя мама использовала тебя как орудие наказания. Твой отец сидит в тюрьме. У тебя одиннадцать дядей, все они как один подлые и жалкие. В твоей жизни столько плохого, что хватит на тысячу книг.

— Да...— Улыбка расцветала на моем лице. Может, написать про дядю Саймона и семь его дочек? Или о доброй кузине Миранде, которая умерла молодой, но о ней никто не скорбел? Почему оплакивают только мерзавцев? Существуют ли книги об этом?

Пэт вывела меня из задумчивости: она расстегивала молнию у меня на брюках.

— Что ты собираешься делать? — улыбнулся я.

— Минет миллионеру.

— А-а...

Больше я ничего не успел сказать — мне осталось только закрыть глаза и отдаться на волю ее рук и губ.

Спустя какое-то время мы вышли из ванной, и я уже был готов к празднованию. Хватит тревог. Мне на ум пришло полдюжины историй из личного опыта, по которым можно было написать книги.

Отца Пэт мы нашли по соседству, в хозяйской спальне дома с бассейном. Он отплясывал так лихо, что я застыл на пороге разинув рот.

— Видел бы ты их с мамой! — прокричала мне в ухо Пэт, проскользнула под моей рукой и подошла к отцу.

Он остановился, обменялся с ней парой фраз, помахал мне рукой и продолжил танец. Пэт вернулась ко мне и улыбнулась:

— Мы впустую тратим время.

Так как часы показывали почти два ночи, это замечание казалось неуместным, но я кивнул и позволил Пэт вытащить меня из спальни. Мы спустились в гостиную соседей. Кухни всех трех домов были до отказа набиты официантами и поварами, которые поставляли во дворы и в столовые огромные подносы с едой. Мы с Пэт уже несколько дней питались как попало, поэтому теперь с удовольствием наверстали упущенное. Я приканчивал вторую тарелку, когда Пэт сказала, что хочет поздороваться кое с кем из гостей. Я кивнул и жестами объяснил ей, что буду весьма рад тихонько посидеть в уголке, попить и поесть.

Едва ее юбка скрылась за углом, как я вскочил и в мгновение ока оказался наверху. Вечеринка в бассейне без купальников! Готов биться об заклад, на втором этаже есть комната для гостей, откуда видно бассейн. Наверняка с десяток прехорошеньких девчонок в первозданной наготе прыгают с трамплина и плещутся в прозрачной голубой воде...

— Любопытно, правда? — спросил голос за моей спиной. Я как раз влез на диван у окна и выглянул в большое окно, выходившее на бассейн.

В комнату вошел отец Пэт. Он закрыл за собой дверь, так что мы оказались в относительной тишине.

— Что любопытно? — спросил я.

— Какие нынче пошли подростки. Видишь юную красотку на трамплине? Это малышка Джейни Хьюз, ей всего четырнадцать.

Мои брови поползли вверх.

— Разве не ее я на прошлой неделе видел на трехколесном велосипеде?

Он рассмеялся:

— Я смотрю на нее и понимаю, почему мужчины в возрасте женятся на молоденьких девочках. А смотрю на ее сверстников-мальчишек — и понимаю, почему молоденькие девочки тянутся к мужчинам в возрасте.

Он говорил дело. Хотя несколько девушек сняли купальники, из парней оголиться решился только один. Мальчишки по большей части были тощими, прыщавыми и, очевидно, до смерти боялись девчонок, а потому оставались в больших широченных трусах. Тот, кто разделся, имел такое красивое тело, что я сразу предположил, что это капитан какой-то спортивной команды старшеклассников. Он напомнил мне моего двоюродного брата, который в ночь выпускного разбился на машине. Позднее мне пришла в голову мысль, что он как будто знал, что умрет очень рано, и потому к семнадцати годам превратился в мужчину, настоящего взрослого мужчину.

— Может статься, он умрет в этом году. — Я кивнул в сторону нагого Адониса, стоявшего на краю бассейна, и перевел взгляд на тестя. — А я думал, ты почти ослеп.

Он улыбнулся:

— У меня превосходная память.

С того дня, когда я плакал у него на коленях, между нами установилась необыкновенная близость. Я никогда не испытывал к мужчинам таких чувств. С отцом Пэт я понял смысл выражения «узы мужской дружбы».

— Я оставлю дом Пэт, — сказал он.

Я поставил тарелку с едой на стол и отвернулся. «Ну пожалуйста, не заговаривай сегодня о смерти, — мысленно взмолился я. — Не сегодня». Может, если я промолчу, он не станет продолжать?

Но он продолжил:

— Я ничего не говорил Пэт и не хочу, чтобы говорил ты, но я чувствую, что мое время на земле подходит к концу. Ты не знал, что через месяц после ее смерти я пытался покончить с собой?

— Нет. — Я зажмурился от боли. Надо же, а я в своем тщеславии воображал, что единственный горюю о матери Пэт.

— Но Марта не позволила мне. Думаю, она знала, что ты напишешь про нее книгу, и хотела этого — хотела для тебя, для Пэт и для себя самой. Думаю, она хотела, чтобы ее жизнь что-то значила. Я знаю, что нет нужды говорить тебе это, но я хочу, чтобы ты позаботился о Пэт. Она делает вид, что ей все равно, что у нее никогда не будет детей, но на самом деле ей не все равно. Когда ее выписали из больницы, она раздала всех своих кукол — а ими была забита вся комната. Она и сейчас ни за что на свете не притронется к кукле.

У меня ком подкатил к горлу. Никогда не замечал такого за своей женой. По правде говоря, я не особенно-то задумывался о том несчастном случае, что сделал ее бесплодной. У меня была Пэт, и меня не особенно интересовало, будут у нас дети или нет. И мне даже в голову не приходило поинтересоваться, а что чувствует по этому поводу она.

— Позволь ей помочь тебе в писательском деле. Не отталкивай ее. И никогда не думай, что раз уж ты стал знаменитостью, то тебе нужен какой-нибудь напыщенный агенте громким именем. Понял?

Я все еще не мог смотреть ему в глаза. Мы с Пэт прожили в браке уже много лет. Как я мог не заметить ее отношения к куклам? Неужели я настолько невнимательный? Или она скрывала этот от меня? Есть ли у нее еще какие-нибудь секреты?

Отец Пэт ничего больше не сказал, только положил руку мне на плечо, подержал немного — и молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Через несколько минут из дома к бассейну вышла женщина — я узнал в ней мать Джейни Хьюз. Она орала на дочь так, что я слышал ее даже сквозь игру оркестров и гомон пяти сотен людей, собравшихся повеселиться.

Джейни покорно завернула свое прекрасное юное тело в полотенце, но я видел взгляд, который она бросила через плечо на молодого атлета, неторопливо надевавшего плавки.

Когда представление закончилось, я опустился на диван у окна. Рядом со мной стояла полная тарелка вкусностей, но мне кусок в горло не лез. По сути дела, человек, которого я любил, только что сказал мне, что умирает.

В углу дивана лежала тряпичная кукла, я поднял ее и заглянул в нелепое лицо. Не имеет значения, сколько денег я заработал, какой известности добился, есть вещи, которых я на самом деле хочу — и никогда не смогу получить. Мне уже никогда в жизни не удастся посидеть за столом с Пэт и ее родителями. Я вспомнил, как считал их избранными, с которыми не случаются несчастья, и покачал головой.

Дверь спальни отворилась, я поднял голову.

— Вот ты где! — воскликнула Пэт. — А я повсюду тебя ищу. Ты не забыл, что это вечеринка в твою честь?

— А можно мне забрать домой Джейни Хьюз в качестве подарка?

— Я передам твои пожелания ее матери.

Я закрылся тряпичной куклой:

— О нет, только не это!

Она подошла ко мне.

— Пошли вниз, там люди просят у тебя автограф.

— Правда? — переспросил я, польщенный и потрясенный одновременно.