Книжные дети. Все, что мы не хотели знать о сексе

…Свердловка хоть и самая лучшая в городе больница, для всех самых-самых, и палата на двоих с телевизором, и врачи почтительно-вежливые, но все же… само название – «Отделение гинекологии» – вызывало у Зины брезгливость, – здесь все внимание женскому низу. Как будто она не человек, не мыслящее существо, а раскрытое тело, раздвинутые ноги – невыносимо, оскорбительно, хочется кричать «что это, за что?!». Но кричи, не кричи, каждый день – гинекологическое кресло, унизительная поза, беззащитность перед медсестрой, которая делала процедуры там…

Ася при мысли о поцелуях Ильи чувствовала, будто ее огненным мечом протыкают снизу, а Зина – никогда-ничего-никаких огненных мечей! А теперь ей каждый день говорили: «Не стой как истукан, лезь на кресло» – и на кресле как будто протыкали огненным мечом…

Ася! Илья пришел ко мне в больницу в первый же день в приемные часы и, вывалив на тумбочку обязательные апельсины, сказал: «Я виноват, что ты простудилась, замерзла, я виноват, ты ждала, а я… я виноват». Поднял голову, взглянул мне в глаза и сказал: «Мне в редакцию нужно было, верстку моей статьи посмотреть…»

Я истерически закричала: «Ненавижу, уходи из моего дома, уходи из моей больницы, уходи!» Илья испугался и ушел, как колобок выкатился из палаты. Соседка по палате сказала: «Ну что ты, девочка, мужики ведь не виноваты, что у нас там все так устроено», и я так заплакала, что мне сделали укол, и я от димедрола спала до утра, до следующего утреннего – «В процедурную! На кресло!».

А чего бы я хотела? Чтобы Илья, как в советской книжке, поднял голову, посмотрел мне в глаза усталым взглядом – после бессонной ночи в госпитале, если он врач, после ночного эксперимента, если он физик, – посмотрел мне в глаза усталым взглядом и отрывисто сказал: «Все было. Но больше никогда. Решай». А я бы сказала… ничего бы не сказала, только выкатилась бы слеза и без слов было бы ясно, что с этой минуты мы с ним рука об руку… Так не бывает? Но в одной из папиных книг так было, было! Герой пришел к героине после ночной смены, он был начальник цеха, его жена – врач в заводской поликлинике, а любовница… ее и любовницей-то не назовешь, один раз он изменил жене, всего один раз! Любовница была хорошая одинокая женщина-учительница, в конце книги она нашла свое счастье с благородным отцом-одиночкой ребенка, который учился в ее классе. Всем хорошо!

Как я люблю этих советских положительных героев, настоящих мужчин с честными уставшими от подвига глазами…

Этот положительный советский герой – не Илья.

После этого Зина с Асей больше не виделись. Так получилось – у каждого своя жизнь, и вообще, Москва – Питер…

У каждого своя жизнь: у Зины сессия, студенческое научное общество, статья вместе с научным руководителем – основа для будущей диссертации, у Ильи поток чужих рукописей и первые свои очерки, статьи, он уже писал так много, как будто не человек, а пишущая машинка, – самопишущая. И вообще, Москва – Питер.

Но на самом деле – не хотели. Илья больше не хотел видеть Асю, потому что горячий шепот, запрокинутое лицо, дрожащие губы – не главное, главное – жизнь. Зина больше не хотела видеть Асю, потому что не хотела быть втроем. Ася не хотела видеть обоих, потому что все это было… как-то слишком – слишком много любви, слишком много страсти, а ей нужно жить самой.

З.

P. S.

Ася! Голубой свитер с кружевами не достался никому. На следующий день я уже была в больнице – простудилась. Я простояла на улице два часа, а ты даже не вспомнила обо мне, примчалась на вокзал за минуту до отхода поезда, а обо мне забыла!

А если бы я лежала на рельсах на твоем пути к Илье, ты бы меня переехала?.. Ты попросила у меня Илью, как вещь, как свитер поносить, но ведь страсть не оправдывает все! Это нехорошо.

Я отдала тебе Илью, потому что я собственница и самое главное для меня – это мне, мое! Кажется, противоречие, да? Но сильное чувство собственности имеет две стороны: «мое, не отдам!» и «я даю тебе на время, потому что я этим уверенно владею, так уверенно, что могу дать тебе на время… К тому же отдать тебе это на время не в ущерб себе». Это – Илья. Я отдала тебе на время Илью, как будто бросила нищенке монетку. Но чувство собственности только объясняет, а не оправдывает…

Ты вела себя как временно запутавшийся в своих чувствах положительный персонаж, а я как стопроцентно отрицательный.

Обе мы, как говорит Мася, «совсем офигели».

Здравствуй, Зина.

Я бы хотела взять все это себе! Честное слово, если бы можно было поменяться, я бы взяла все это себе – все эти твои обследования, лечение!

Ася.

Ася!

Не ври!

Ты бы хотела взять все это себе?.. Разные врачи, разные больницы, одинаковые слова.

«…Сколько времени вы живете половой жизнью без противозачаточных средств?.. Три года? А почему не пришли раньше? Университет, научная работа, диссертация… ну и что же, получили диплом, защитили диссертацию? Еще нет… но почему же тогда пришли?.. Ах, обеспокоены… Ну, что же, если регулярная половая жизнь без противозачаточных средств в течение года не завершилась беременностью, можно поставить диагноз „бесплодие“…Что беспокоит? Дискомфорт во время полового акта?.. Нарушение цикла?..

…Ваш муж тоже должен пройти обследование, наша задача – найти главного виновного… Нет, у вашего мужа все в порядке, причина в вас. Возможно, лечение будет долгим… А что вы хотели? Некоторые лечатся годами. Если вы будете настойчивы и не прервете лечение на полпути, то, поверьте, ваша мечта исполнится…

…Мы не можем найти причину бесплодия».

И опять все снова:

«…Сколько времени вы живете половой жизнью без противозачаточных средств?.. Пять лет? Шесть?.. А где вы обследовались?.. Ну, что же, попробуем другой подход…

…Мы не можем найти причину бесплодия. Может быть, дело в психике ваших половых отношений? Нельзя сказать, что все безнадежно – вы здоровая молодая женщина, ваш муж здоров… Такая ситуация в медицине называется не женское или мужское бесплодие, а «бесплодный брак». Беременность произойдет без всякого лечения, внезапно, либо не случится никогда».

…И наконец: «Вот что я тебе скажу, девка. Ты по врачам-то не бегай. Это на тебе порча. Я тебе порчу сняла. Дитя у тебя родится». Так бабка сказала из деревни Зайцево в Калининской области.

Я не терплю эту интеллигентскую истерическую склонность к паранормальным явлениям! Но что было делать, я совсем потеряла надежду, я была готова хоть к бабке, хоть к колдунам.

То, что она оказалась права, очевидно, просто совпадение.

Зина.

Зина!

Прости! Я соврала. Я не хочу. Кто может хотеть то, что ты пережила!

Я тебя очень жалею за все это – врачи, диагнозы и так далее… Ужас!

Но неужели я должна радоваться, что у тебя потом стало все хорошо?.. Это нечестно.

Ты всегда так.

Ты сделаешь что-то плохое, а потом подробно объясняешь, почему ты это сделала, какая ты несчастная. И требуешь, чтобы я тебя пожалела! Как будто, если плохое становится понятным, оно перестает быть плохим. Как будто твоего плохого не было.

Это нечестно!

Ася.

Здравствуй, Ася!

Ты думаешь, брак – это любовь и секс, а брак – это деньги.

Хочешь побывать в нашем браке? В самой его интимной части?

Сегодня между нами произошел такой разговор.

– Дай мне денег, – сказала я.

– Я тебе уже давал, – обиженно сказал Илья.

– Деньги – это не то, что уже давал. Не то, что дают однажды и навсегда. Деньги имеют свойство заканчиваться. Деньги закончились, – сказала я.

– Сколько тебе надо? – засовывая руку в карман и доставая бумажник, сказал Илья.

– Почему я всегда должна просить? Почему ты всегда говоришь «тебе надо»? Почему мне? Это не мне, это на жизнь.

Илья убрал бумажник обратно в карман.

– Ты слишком много тратишь «на жизнь», – сказал Илья, иронически выделяя «на жизнь», как будто «на жизнь» со всей очевидностью лишняя трата.

– Я не покупаю ничего лишнего, мы просто едим, просто ездим на машинах, ходим в театр, платим за квартиру, покупаем колготки…

– Я столько не зарабатываю, – печально сказал Илья.

– Сколько именно ты не зарабатываешь?! – злобно вскричала я. – На колготки?!

Я сказала, он сказал…

Подобный диалог повторяется каждую неделю, иногда чаще. Мои интонации колеблются от просительных до обиженных, сила голоса от шепота до крика, а интонации Ильи – от недовольных до визгливо-истерических. Когда он наконец с выражением глубокой обиды достает бумажник и отсчитывает деньги, я чувствую такое облегчение, будто прошла на байдарке сложный кусок реки с извилистыми поворотами.

Наверное, есть семьи, в которых нет ссор из-за денег. Это семьи, в которых стабильный доход, зарплата. Что ссориться, если знаешь, сколько в семье денег? Наверное, ссоры происходят только по специальным поводам, когда встает вопрос, как потратить деньги, или просто вдруг обнаруживается, что в бюджете образовался дефицит.

А у нас ссоры из-за денег, пусть не ссоры, а склоки, происходят всегда.

Потому что у Ильи нет зарплаты. Все дело в том, что у него нет гарантированного дохода, – у него гонорары. У нас одна зарплата, моя. Но – преподаватель, хоть и профессор, доктор наук – какая зарплата? Илья говорит «маленькая хорошенькая зарплатка». Неделя, и ее нет. Я всегда сначала трачу свою зарплату, чтобы лишний раз не просить. Честно говоря… стыдно признаться, но я стараюсь не тратить свою зарплату на то, в чем Илье не удастся мне отказать, – квартплата и другие обязательные платежи, а покупаю то, на что не хочется просить. Есть много всего, что нужно, – что-то в дом и то, что раньше называлось «на булавки», но не хочется объяснять.

Моя «маленькая хорошенькая зарплатка» быстро заканчивается, и тогда – диалог. Нужно правильно выбрать момент – сидеть в засаде и напасть неожиданно. К примеру, попросить денег как будто на бегу, вдруг небрежно сказать: «Кстати, дай денег, нужно заплатить за квартиру». Тогда он не успеет опомниться и даст.

Ася! Тебе кажется, что ты знаешь Илью. Но отношения мужчины с деньгами интимней, чем секс. Это такое нежное знание, которое получаешь только о самом близком человеке, когда между ним и тобой нет никакого просвета – ни стеснения, ни желания соблюсти приличия, сохранить лицо «настоящего мужчины».

Илья отнюдь не жадный человек, не скупой, не прижимистый, не расчетливый. Собственно, я говорю это машинально, чтобы защитить его от привычно неприятного штампа – «жадина». Илья всегда содержал семью и мог бы сказать, перефразируя Скарлетт («Моя семья никогда не будет голодать»), – «Моя семья никогда не будет нуждаться». Он кормит семью, и при его профессии неплохо кормит. Но жизнь на гонорары – это постоянная нервотрепка, невозможность ничего планировать, неуверенность в завтрашнем дне, непонимание, что можно себе позволить, желание спрятаться под одеяло и оттуда дрожащей рукой протягивать купюру, отдергивая руку…

Илья не любит тратить деньги, боится, что золотой дождь заработков вдруг иссякнет и наступит бедность, не любит покупать вещи, особенно в дом, – ему всегда кажется, что это не нужно, не любит покупать одежду и просто не любит сам процесс открывания кошелька. Если все это означает, что Илья жадный, – пусть. Он сам вполне отдает себе отчет в своем дурном характере. Говорит – гонорары воспитывают в человеке не самые лучшие личностные качества, но если хотите есть – терпите меня.

Ну, а Мася, конечно, может выпросить у него все что угодно.

Зина.

P. S.

Ежемесячный неизбежный расход:

– повару

– прачке

– лакею

– дрова

– кучеру

– дворнику

– кухарке

– полотерам

– лошади, корова.

Итого, вынь да положь в месяц…

Это из списка расходов, переданного Софьей Андреевной своему мужу.

Лев Николаевич ей ответил: «Не могу я, душенька, не сердись, – приписывать этим денежным расчетам какую бы то ни было важность».

Ася!

Я привела тебе эту домашнюю переписку на случай, если мои денежные счеты с Ильей показались тебе слишком противными и сильно уронили его в твоих глазах. Видишь, все счастливые семьи счастливы одинаково.

Кстати, мне очень жаль Софью Андреевну. Я имею в виду не столько сложности ее семейной жизни, сколько «Крейцерову сонату», которую она приняла крайне болезненно.

З.

Зина!

Ты что, дурочка? При чем здесь Толстой?

Странно, что ты при твоем характере до сих пор не выцарапала ему глаза или не дала ему сковородкой. Не Толстому, а Илье.

Нет, правда, как ты обходишься без сковородки?

Ася.

Ася!

Я открою тебе мой самый главный секрет – как я обхожусь без сковородки.

Зачем страстно ссориться, если нельзя страстно помириться? Мне кажется, люди могут позволить себе самую жуткую ссору, если между ними есть страсть, а у нас – никакой страсти, но больше близости и много иронии.

Это действительно «страшный секрет», ведь что-то самое простое, самое маленькое про себя труднее открыть, чем настоящие прегрешения.

Мой секрет в том, что я чувствую себя уродливым исключением из общей жизни. Всю юность ложиться в постель с мужчиной, как будто это неприятная обязанность, всегда не хотеть секса и бояться забеременеть, потом, став старше, ложиться в постель, как будто это медицинская процедура, – с целью забеременеть, потом краткий миг нежности, – и все, все! Больше ничего в моей женской жизни не было.

А может быть, у всех так? Нет, конечно нет. Иначе – бедные все!

Зина.

P. S.

Ася, знаешь, что мне еще кажется? Что в вашей с Ильей вечной страсти слишком много страсти.

Здравствуй, Ася!

После предательства Ильи, после его статьи о папе я с ним так больше и не спала. Сначала не могла, а потом уже хотела, но не могла. У нас так долго ничего не было, что мы как будто забыли – как это, и нам уже было никак не начать. Неловко – с чего бы вдруг заниматься этим, как будто начать сексуальные действия с родственником.

Мы бы развелись, если бы ты не приехала, потому что все-таки брак без этого – как? Мы бы, конечно, развелись, если бы у вас с Ильей не началось бы все снова. Вы с Ильей не виделись почти восемь лет – с той встречи, когда я подарила тебе его на день рождения.

И у вас ничего не началось снова, но… Мы бы развелись, если бы ты не приехала и у вас не началось все снова. Вот такой парадокс.

…Зина с Ильей развелись бы, если бы не приехала Ася.

Ася приехала – бедная, как бездомный щеночек, беременная.

Илья поинтересовался у Зины, «имеется ли отец беременности», и, поняв, что ответа не будет, сказал Асе: «Буду счастлив, принцесса, если вы сколь угодно долго станете считать мой дом своим домом».

На Зинин вопрос: «Кто отец?» был Асин смешливый ответ: «Ха-ха» и серьезный ответ: «Неудачный роман».

Ася приехала беременная, а жить ей негде.

Зина бросилась «помогать» – ты у нас, и с ребенком будешь у нас, сколько нужно! Никакой доблести, благородства в этом не было – все, что человек делает, он делает для себя. Ася – это было невыносимое счастье, Зина была невыносимо счастлива.

Почти восемь лет не виделись, им уже под тридцать, – все уже по-настоящему взрослые, а не по-игрушечному.

О смерти Асиного отца они никогда не говорили, слишком страшная была история, и что там было – неизвестно. Девочка с зайчиком и девочка с белочкой остались без своих знаменитых отцов. О Зинином отце они говорили, – как плохо Зине без папы, а об Асином никогда, слишком жалко кривилось у Аси лицо.

Версии причины пожара знаменитой в художественной среде квартиры на Некрасова колебались от самых радикальных – «дело рук органов», «политическая акция», до простейших житейских – «слишком много народа собиралось, пьяное курение, сигарету не погасили, вот и сгорело все к чертовой матери»… Была и самая бытовая, техническая, версия – «ночью взорвался довоенного производства водогрей», – странно, что раньше не взорвался, его уже лет двадцать назад нужно было заменить…

Удивительно, как-то даже символично, что это именно сейчас произошло. Все советское время, когда там собирались толпы, пили-курили, довоенный водогрей работал, и пожара никакого не было, а в новое, демократическое время «слишком много народа», и вдруг пожар от непотушенной сигареты?! «Изменилась жизнь, и квартира эта стала не нужна, вот и произошло самовозгорание» – к этому клонилась версия Ильи, метафизическая.

Изменилась жизнь, кое-что осталось в прошлом. Питерский поп-арт – граненый стакан и пудреница арт нуар, банка из-под кильки пряного посола и сорти-дебаль – оказался немодным, а Асин отец, в прежней жизни знаменитый, оказался неповоротливым динозавром посреди новых, эволюционно оправданных видов. Молодые художники ездили в Европу, на новое русское искусство была мода, – выставки, все продавалось, главное, было найти свое место, где именно твое выставляется и продается.

Старая художественная жизнь закончилась, в новую Асин отец как-то не вписался.

Как ни странно, именно к нему, несоветскому, неформальному, можно было отнести слова, которые сам он воспринимал только как шутку, – «у советских собственная гордость». Оказалось, у него есть «собственная гордость». Ездить по свету, искать покровителей, связей он не хотел, а европейские дилеры больше не шныряли по питерским квартирным выставкам. Знаменитая история его молодости – как легенда американского поп-арта Энди Уорхол посвятил картину замечательному русскому художнику, уже никого не волновала.

На месте «Сайгона», любимого пристанища Асиного отца и его друзей, теперь был магазин итальянской сантехники. В витрине, за которой друзья раньше пили маленький двойной, сиял унитаз. Итальянский унитазище. «Сайгон» закончился, на дворе цвело другое столетие.

Как «Сайгон», Асин отец принадлежал другой эпохе, и его прежде знаменитая квартира, сыграв свою роль приюта неформальных художников, квартирных выставок, места счастья, дружбы, единства, стала не нужна. И вслед за метафизическим умиранием самоуничтожилась, исчезла, потому что была не нужна. Асин отец, представитель питерского поп-арта и времени «возьмемся за руки, друзья», сам был легендой, только пока никому еще не нужной. Прежде чем стать легендой, прежде чем снова воскреснуть, нужно умереть, вот он и умер. Такова была поэтически-метафизическая версия Ильи.

Но Асе он ничего не говорил, Ася и без того была жалкая. Такая же красивая, несмотря на пятимесячную беременность, еще красивее, – детская пухлость и наивность из глаз ушла, но жалкая.

Девочки хихикали, шептались и щекотали друг друга по-старому, им было всего-то под тридцать, они еще хихикали, но о многом уже не говорили. О пожаре, об одном отце – не нужной пока легенде, о другом отце – как Илья его предал. Не говорили, почему Зина и Илья не спят вместе, кто отец Асиного ребенка, как Асе жить и на что…

Вот о чем они бесконечно говорили – о Зининой матери. «Ты не должна, не должна… ты должна, должна… бу-бу-бу, бу-бу-бу», – бубнила Ася, гудела, как пчела, уговаривала Зину помириться с матерью.

– Подумаешь, вышла замуж, подумаешь, люди говорят… подумаешь, башмаков не износила, при чем здесь Шекспир, ты что, Гамлет, что ли…

– Господи, Ася! Дело не в том, что она вышла замуж меньше чем через год после папиной смерти! Хотя я никогда ей этого не прощу – подумай только, через восемь месяцев! Это же просто неприлично по отношению к папиной памяти!

– А может, у нее любо-овь…

– Если бы это случайно вышло, я бы еще поняла… наверное, поняла. А она совершенно осознанно действовала. Она вышла на охоту, как… как Бекки Шарп. Осмотрелась вокруг – кто разведен, кто вдов – и начала целенаправленно выходить замуж! Я недоумевала, почему она живет не дома, а в Комарово?.. Я думала, она грустит на даче, печку топит, в огонь смотрит, папу вспоминает, а у нее на соседней улице жених-писатель, а через два дома напротив – жених-физик!

– А почему она вышла за писателя, может, физик лучше? – обеспокоенно спросила Ася и хихикнула: – Я как еврейская мама, которая подарила сыну два галстука, а когда он один надел, спрашивает: «А что, второй тебе не понравился?»

Зина сердито отмахнулась:

– Знаешь, что люди говорят?.. Что она специально высиживала писателя, не могла оторваться от кормушки Союза писателей! Что ей, как хлеб, слова «писатель»«издание»-«переиздание»… Что она хотела снова быть писательской женой…Вышла замуж за какое-то ничтожество, только что член Союза. Он вообще не писатель, а деляга, жук! Он сейчас расцвел, выбивает гранты, поездки, то в Венецию на фестиваль, то в Бремен на конференцию.

– Бу-бу-бу… помирись… бу-бу-бу… помирись… ты подумай, у нас с тобой на двоих никого не осталось, только она… ты с ней три месяца в ссоре, она сейчас за границей, как приедет, сразу помирись… И не кивай мне, как болванчик! Киваешь, а сама думаешь: «Ни за что!»

«Ни за что!» – думала Зина. Кто спорит – худой мир лучше, у них с Асей на двоих одна мама осталась, все так, но… ни за что!

Дело действительно было не только и не столько в «мама вышла замуж». Но рассказать Асе правду невозможно. Ей можно рассказать все о себе, о том, что они с Ильей уже почти год не спят вместе – не спят даже в одной постели, обо всех своих душевных движениях. Но есть кое-что стыдное, семейное, бытовое, как у всех, и, чем больше «как у всех», тем невозможнее в этом признаться.

Деньги. Наследство. Если рассказывать все, получится, что поссорились из-за денег, а на самом деле это внешняя сторона, а под этим, как вода подо льдом и снегом, такая темная глубина…

Почему-то горе после папиной смерти, скорбь, все это мучительное… как-то все свелось к наследству, к деньгам. Как в пьесах Островского – маменька, а что мне оставил папенька? Или у французов – Бальзака, Мопассана… или у англичан – в завещании было сказано… или у Трифонова – обмен квартиры… вот черт, как у всех.

Мать после смерти отца как будто с ума сошла, куда-то ее не в ту сторону понесло. Она не говорила о самом важном, об одиночестве, о том, как жить, зато горячо обсуждала неважное – деньги. Прежде она была главная по материальной стороне жизни – покупала, добывала, ходила по антикварным магазинам и никогда не давала отчета… А теперь мать использовала деньги как оружие.

– При моем муже в нашем доме была уверенность в завтрашнем дне, спокойствие, – говорила она, будто это так, замечание в пространство, а на самом деле камешек в огород Ильи и большущий камень в Зину.

– Мама, но Илья журналист, он не может вагоны разгружать, – оправдывалась Зина, – он старается, зарабатывает… Но как с папой, у нас сейчас не может быть… Время изменилось, – у кого сейчас есть уверенность и спокойствие?

Все было не так: не купил, не принес – не добытчик. А если получил гонорар, купил, принес: «Разве твой отец растрачивал себя на быт?.. Этот человек откупается от тебя деньгами. Твой отец так не делал. Он говорил, что деньги – это дым».

Однажды Илья принес Зине подарок – серебряное колечко и серьги с бирюзой, Зина надела, похвалила, а у матери случилась истерика.

– Мой муж дарил мне не копеечные вещи, а настоящие драгоценности, – заметила мать.

– Мама?.. Мне нравится бирюза, – напряженно улыбнулась Зина и мысленно добавила: «Мне нравится бирюза, а ты выжила из ума».

– По Сеньке и шапка. Твой отец был настоящий писатель, а твой муж – балаболка. А ты ему служишь, как…

– Как ты папе, – съехидничала Зина.

– Да, я служила, но я служила таланту, а ты – посредственности, – надменно сказала мать.

– Просто не ты теперь главная, в кабинете – Илья, у дверей кабинета – я, а ты просто теща при зяте… Что ты все время со мной считаешься, кто какой писатель?! Ты завидуешь, что у меня все хорошо!..

Между ними бывали ссоры, но это были слова, после которых – как?..

– А у меня умер муж. Твой отец, – сказала мать, и это тоже были слова, после которых – как?..

Наверное, Зина обязана была понять ее боль, страх, растерянность, неумение смириться с новой ролью в семье. Но ведь это была боль матери за себя, страх за себя, а у Зины и самой себя хватало…

После отца остались деньги на книжке – много. Через два года деньги полностью сгорели. В то время деньги тоже уже потихоньку обесценивались, но это не вызывало беспокойства – денег было так много, что, казалось, они дают возможность жить-поживать еще много лет.

Не прошло и месяца после похорон, как мать разделила деньги между собой и Зиной.

– У тебя есть все, а у меня ничего, поэтому деньги мне.

Сказала об этом торжественно, обоим – Зине и Илье.

– Дальше – квартира. Вы понимаете, что это моя квартира? Я буду разменивать. Мне нужна большая трехкомнатная в центре. Ну, а дача… дачу пока продавать не буду, там посмотрим.

Илья краснел, бледнел, морщился, бормотал: «Что вы, как можно об этом говорить… поступайте, как хотите… Зина ни на что не претендует, зачем вообще об этом говорить…» Его чувства к отцу оскорблял этот дележ спустя месяц после смерти, он был потрясен горем, он скорбел, он любил отца, – он, а не мать!

– Что у меня есть? Что «все»? – спросила Зина Илью. – …Я всю свою жизнь здесь – пять минут до Невского, напротив окна памятник Некрасову, пять комнат, два камина, потолки с лепниной. Ты понимаешь, что останется после этого ее размена? Мы с тобой будем жить в однокомнатной на Гражданке.

– Поступай, как считаешь нужным, но… можно при мне не произносить больше два слова – «деньги» и «наследство»?.. – холодно сказал Илья. – Только два слова – «деньги» и «наследство». Твой отец заслуживает того, чтобы ты просто уступила.

Зина в ответ пожала плечами: он не понимает, ни один человек не понимает другого!..

Илья думает, что ей нужны деньги, дача, квартира. Нет или почти нет!.. Дача, квартира на Маяковского – дом ее детства, – это, конечно, важно, но все это не главное. Мама не договаривает, что Илья не достоин быть здесь хозяином, топить камин в гостиной, работать в кабинете. Это было так невыносимо обидно! Но и это не главное, – пусть.

Отец когда-то сказал ей – важно вовремя понять неизбежное, понять, что есть на свете вещи, которых у тебя никогда не будет. Эти слова относились к какой-то детской ерунде, – кажется, ее не приняли в класс скрипки. Для скрипки у нее не хватило музыкальных данных, и ей предложили класс фортепьяно, а Зина видела себя со скрипкой у подбородка и плакала – «хочу на скрипке!». «Ты никогда не будешь скрипачкой, – сказал отец. – И концертирующей пианисткой не будешь, даже просто первой в музыкальной школе не будешь – пойми, у тебя нет данных».

Главное – сегодня она поняла, что есть на свете вещи, которых у нее никогда не будет, к примеру мать, понимающая, нежная, на которую можно опереться.

– Квартира – это не важно, – рассеянно сказал Илья, – важно не поссориться.

Но они все-таки поссорились. Илья с матерью поссорились так, что мать пила валерьянку, а Илья пошел разгружать вагоны – ночью, на Московский вокзал.

Мать продавала книги. Илья не сразу заметил – она, совершенно как вороватый подросток, вынимала из шкафа с библиографическими редкостями по одной книге и распушала оставшиеся книги так, чтобы не бросалось в глаза. Любой из многочисленных антикварных бронзовых наборов, ваз, сервизов, которыми был набит дом, стоил больше… Очевидно, мать продавала библиотеку назло Илье, – она просто сошла с ума! – но Зине было не до того, чтобы подумать: боже мой, что же с ней происходит!

В «Старую книгу» отправились первое издание «Облака в штанах», прижизненно изданный Достоевский, «Дьяволица» Булгакова 1925 года…

Илья кричал тонким визгливым голосом, что он не позволит, это память, вся библиотека целиком, что он ляжет на пороге, продаст себя, как проститутка, что будет голодать и купит у нее библиотеку.

Мать кричала в ответ, что это не его дело, не его книги, не его память, что она беззащитна, что она повесит на дверь кабинета замок… Кончилось тем, что Илья в истерике хлопнул дверью и действительно отправился на вокзал и утром принес матери деньги, чтобы выкупить Булгакова, и сказал, – а на Достоевского принесу завтра.

А после статьи Ильи об отце отношения в семье стали гораздо лучше, выровнялись, они втроем – Зина с Ильей и мать – начали мирно разговаривать, шутить, опять превратились в семью.

На первый взгляд, это необъяснимый психологический феномен. Зина страдала, понимала, прощала, – простила душой, но не смогла простить телом, а мать… у нее такая неожиданная реакция была на статью! На то, что ее знаменитого мужа на всех углах называли «слабая женщина, погубившая мастера»… Мать показала, что уж она-то никак слабой женщиной не является – она принялась устраивать свою жизнь.

Потом, когда мать мгновенно вышла замуж, Зина думала: «Она как будто поняла, что все уже, все… с папой все – она не будет его вдовой, она будет навсегда никем».

Разве можно такое простить?..

Зина.

P. S.

Ну вот, хотела «про Зину и Асю», а получилось про маму.

Ася! Мне сейчас с мамой очень трудно. Конечно, было бы гораздо легче, если бы она переехала к нам, но она пока не хочет.

Она как ребенок, утром звонит: «У меня 180 на 100», и я по голосу знаю – ложный вызов, привирает, хочет, чтобы я приехала. С тех пор как умер ее муж, я приезжаю к ней три-четыре раза в неделю – лекарства, продукты, книги, батарейки для приборов, и плюс еще один ложный вызов, получается, я бываю у нее почти каждый день. И каждый раз уговариваю: «Давай я тебя перевезу к нам». «Я не старуха, я молодая женщина, у меня еще есть личная жизнь», – отвечает она, и это правда.

Подозреваю, что это какой-то старый член Союза писателей… случайно получилась неприличная шутка!.. Нет, правда, – у мамы слабость к писателям, членам Союза. После папиной смерти у нее было два мужа, оба писатели, члены Союза.

Может быть, это к лучшему, что у мамы есть личная жизнь и она все еще живет не с нами, – из-за Маси. Я имею в виду, что Мася ведет себя не лучшим образом.

Мама может расстроиться – она так безумно любит Масю! Но она относится к ней совершенно не так, как ко мне, – за все хвалит, всем восхищается и просто тает от нежности.

Кстати, если уж зашла речь о квартире. Мама приходила к нам, брала Масю на руки, носила по комнатам и говорила, знаешь, так, самым своим торжественным голосом: «Это твоя квартира, я тебе ее завещаю». Она до сих пор любит сказать: «Мася, это твоя квартира, я тебе ее завещаю!»

В маме всегда была склонность к оперетте, ты не находишь?

Здравствуй, Зина.

Твоя мама всегда была самым трезвым человеком из всех нас.

Если хочешь, пусть мама думает, что Мася – первая ученица юрфака и никогда не гуляет по ночам.

Но что-то подсказывает мне, что она бы не расстроилась, узнав правду.

А что-то подсказывает мне, что она знает правду.

Но если хочешь, ври дальше.

Ася.

Ася, здравствуй.

Ася приехала, осталась жить, бродила по комнатам в цветастом халатике, стояла у плиты, выпятив живот, варила кофе, валялась на диване, – и сразу стал дом.

Зина с Асей опять менялись одеждой.

– Ну что, подружки, будете вместе коляски катать, – говорили соседи.

Соседям они врали, говорили «мы беременны» – так им казалось смешно. И действительно, Ася со своей пятимесячной беременностью отличалась от Зины на крошечный выпуклый животик: спереди ничего не видно, только сбоку, но свитера были мешковатые, шубы широкие, и не понятно было, кто беременная.

Внутренний расклад их был такой: Ася была полна живописью, Илья – Асиной беременностью, Зина – своим романом, – у нее тогда был роман, и все вместе они наконец-то были «союз выдающихся личностей, возвышающихся над обыденностью», метафизический союз, в котором главное – духовная близость и уважение, тот самый союз, о котором девочки договаривались когда-то на выпускном вечере. Илья называл их «девочки» и вел себя как мужчина в доме, полном маленьких избалованных очаровательных девочек. У Аси, он был уверен, будет девочка.

На самом деле тех, кто наблюдал со стороны эти прекрасные, известные всем литературные союзы, например Брики и Маяковский, интриговало только одно – кто где спал.

В этом союзе было так: Илья спал в кабинете, Зина в родительской спальне, Ася в их с Ильей комнате.

Комната Ильи и Зины превратилась в мастерскую. На подоконнике двойник, тройник, льняное масло, лаки, растворители, Зинин еще школьный письменный стол завален красками, мастихинами, в центре стола ваза с подсолнечным маслом, из вазы, как цветы, торчали кисти, в углу составлены холсты. На Зининой двуспальной кровати справа, где раньше спал Илья, лежали готовые работы, яркие, сказочные. Ася сама делала краски, сухой пигмент смешивала с маслом, и получались необычно яркие цвета – не ультрамарин, кобальт зеленый, кадмий желтый, а счастливое детское небо, счастливая детская трава, счастливое детское солнце. На Зининой части кровати, слева, Ася спала. В комнате пахло растворителями, и из-за этого были постоянные ссоры – нельзя беременной писать маслом. Ася смеялась – завтра брошу масло и начну раскрашивать раскраски фломастерами. На самом деле она могла перейти на акварели или пастель, но заказы у нее были – масло.

Однажды Ася ушла ненадолго, вернулась, не ожидая никаких перемен, а в ее комнате – ни красок, ни растворителей, а на подоконнике лист бумаги с нарисованной на нем большой фигой. Илья все свалил в коробку, вывез в редакцию и вернулся домой, чтобы принять удар.

Ася так покраснела, а Илья так испугался, что первой закричала Зина.

Илье: «Ты! Не смей кричать!..» Асе: «Ты! Не смей волноваться!»

Потом закричала Ася: «Как ты мог! А как же парижские заказы?!»

Илья побежал на кухню и принялся выкидывать на стол продукты из холодильника – кефир, яйца, масло, сгущенку, сыр, докторскую колбасу. Выкидывал и кричал: «Я что, плохо вас содержу?! Вам что, нечего есть?! Это что, по-вашему, не еда?! Кефир! Яйца! Масло!..А вы!.. Краски! Растворители! Я не позволю в своем доме издеваться над ребенком!»

Зина задумчиво процитировала: «Я как ответственный квартиросъемщик, запрещаю», и он машинально сказал, откуда цитата, – «Другая жизнь».

Потом пили чай со сгущенкой и передразнивали друг друга, изображая сцену «Изгнание растворителей из дома».

– Ты уже написала ему десять работ, – сказала Зина, – подождет, пока ты родишь.

– Подождет, – подтвердил Илья, – или вообще черт с ним!

– Ничего не черт с ним, – возразила Ася, – это же музей современного искусства, а не какая-то левая галерейка! Он сказал – двенадцать работ. Можно я еще две напишу?

– Нельзя, – отказал Илья.

Он – это галерейщик в Париже. Две Асины работы попали к нему случайно, через московских друзей, неожиданно хорошо продались, и тут же возник проект сделать Асе выставку в галерее при музее современного искусства. Договорились на двенадцать работ, и Ася впервые работала по-настоящему, не когда поется, а была должна.

Это была зависимость, взаимная зависимость всех троих.

У Ильи – от движений ребенка в Асином животе. Илья совершенно помешался на Асиной беременности. Как будто это был его ребенок, как будто это Зина беременна, – годами лечилась от бесплодия и наконец ждет от него ребенка.

В конце шестого месяца врачи напугали Асю – угроза выкидыша.

– Врач сказала – жить, как будто я хрустальная ваза, и никакой половой активности. Какая может быть активность, – засмеялась Ася, – я ничего не хочу, я даже думать об этом не могу, я теперь, как ты, Зина…

– А я теперь, как ты, – засмеялась Зина, – у меня роман.