Анна Леопольдовна

– Стыдно отвечать… – прошептала она, однако не успела договорить и развить свою мысль, потому что госпожа Адеркас снова повернулась к нам своим строгим лицом. После трапезы принцесса должна была учиться у архиепископа Прокоповича[36], наставлявшего ее в основах православия. Встав из-за стола, принцесса взглянула на меня с признательностью и, покраснев, предложила мне отобедать вместе с ней. Я тотчас поблагодарила, спеша согласиться. Яркая краска сошла с бледных щек, принцесса слабо улыбнулась. Я поняла, что она действительно робка, и для нее мучение – приказывать, и она – это было даже лестно мне – побаивалась меня, я представлялась ей девицей ученой и самоуверенной. И пожалуй, она недалека от истины! Нам подали блюдо с холодным паштетом, пирожные и вино. Принцесса принялась за пирожные в ожидании горячих кушаний. Госпожа Адеркас храбро предложила своей воспитаннице оставить сладкое и отведать паштета. Принцесса тотчас опустила руки на колени. Я же, напротив, решительно взяла кусочек пирожного. Тетушка глянула на меня удивленно и недовольно. Поверьте, что сейчас, когда я об этом пишу, я все еще не могу понять, зачем я вела себя именно так. Во всяком случае, совсем не для того, чтобы подольститься к принцессе. Скорее, она вызвала у меня чувство симпатии своей трогательной робостью и непритворной наивностью. Мне захотелось поддержать ее, чтобы она сделалась более непринужденной. Принесли маленькие черные хлебы, затем поставили горячее. Жареная говядина с солеными огурцами была приготовлена очень вкусно. Но более всего нас обрадовали две корзинки – одна с конфетами, другая – с орехами и финиками. Принцесса обратилась ко мне и спросила, могу ли я присутствовать на ее занятии с архиепископом. Госпожа Адеркас взволнованно возразила, что я не склонна к перемене вероисповедания. Но принцесса очень мило и кротко просила ее позволить мне присутствовать… Я, в свою очередь, подтвердила, что не намереваюсь переменять веру, но в то же время счастлива была бы исполнить повеление принцессы. Я чувствовала явный интерес принцессы к моей особе, и мне был, разумеется, приятен этот интерес. Госпожа Адеркас смилостивилась и позволила мне присутствовать на занятии принцессы с архиепископом. Это весьма значительное лицо в облачении православного иерарха. Высокий цилиндрический головной убор и борода придают архиепископу вид чрезвычайно важный. Тем не менее августейшая ученица явно боялась его куда менее, нежели мою тетушку. Я была удивлена, когда оказалось, что занятие посвящено изучению латинского языка. Архиепископ задал принцессе несколько вопросов, на которые она ответила медленно, но не чинясь. Вопросы эти показывали, что архиепископ не пренебрегает в своих занятиях с наследницей престола первыми основаниями философии. Госпожа Адеркас не присутствовала. Позднее я узнала, что архиепископ обучался в молодости у польских иезуитов, затем провел несколько лет в Риме, где бывал в различных академиях.

* * *

Совсем забыла записать, что принцесса простилась со мною очень ласково. И покамест дворцовая карета везла меня в дом Сигезбеков, я предавалась неопределенным мечтам и чувствовала себя важной персоной. У господина доктора я застала значительных гостей, это молодая супружеская пара, весьма щегольски одетая. Иоганн Эрнст Миних, сын фельдмаршала, с юной супругой Доротеей, урожденной Менгден, лифляндкой по происхождению[37]. Доктор явно был в ударе и рассказывал о том, как побывал недавно на приеме во дворце. Я знала, что он уже об этом примечательном событии рассказывал, но я не была при этом рассказе и знаю о нем со слов госпожи докторши. Но сейчас я все опишу в подробностях, в том числе и собственное поведение. Итак, рассказ гос подина Сигезбека, привожу для верности от его лица:

– … Я пришел поздно и имел удовольствие видеть, что уже не было никакой разницы между cordons-bleux[38] и камер-юнкерами. Одни прыгали, другие распевали, третьи болтали вздор. Правда, сказано, что никто не должен пострадать за то, что говорит вино, но хитрые шпионы помнят произнесенные слова и имеют возможность выведать кое-какие другие дела. Некий господин объявил во всеуслышание, что война с Польшей не является необходимой. Рядом обсуждали указы императрицы; в частности, – известный – об уравнении поместья с вотчиной и об уравнении прав балтийского дворянства с русским. Сам я выпил большой стакан бургундского, но мне казалось, что многие здесь хотели бы сойти за более умных, чем были на самом деле, в противоположность некоему кабинет-министру, который не был ни так пьян, ни так рассеян, как притворялся. Ко мне привязался какой-то верзила с разговором о том, как здорово он напился. С трудом удалось мне отделаться от этого досадника. Как мне после рассказали, это некий мастер живописного дела по имени Андрей Меркурьев, посланный еще Великим Петром в Голландию – учиться живописи. Стало быть, возможно сказать, что мне оказал честь, обратившись ко мне с разговором, первый природный русский живописец. При этом он употреблял неприличные слова, но я понял, что тем самым он просто-напросто выражал мне свое дружеское отношение, хотя, вероятнее всего, видел меня впервые. Поэтому я сделал bonne mine a mauvais jeu…[39]

Я слушала замерев. Более всего я боялась сделать неосмотрительный жест изумления или покраснеть… Если это влюбленность, отчего же она сопровождается таким раздражением, такой досадой? И возможна ли такая влюбленность – в человека, совершенно чуждого, не имеющего со мною ничего общего ни в происхождении, ни в образовании?.. Может ли возникнуть влюбленность в человека, о котором мне, в сущности, известно одно лишь грубое и комическое?..

– …Ты, Магда, знаешь этого человека, – обратился док тор к жене. – Он доводится зятем твоей любезной приятельнице, госпоже Воронихиной, знаменитой чесальщице августейших пяток…

Господин Сигезбек иронизировал и пребывал в добром расположении духа. Я поняла, что значит это определение: «окаменеть». Это я окаменела. Очень странно, но все вокруг словно бы, оставаясь по внешнему облику много– и разно цветным, окрасилось в черный глубокий колер. Душу мою охватило, будто когтями, беспогрешное ощущение гибели. Вы скажете, это нелепо: полагать свою жизнь безвозвратно погибшей в годы столь юные. Но я не полагала, не думала; я беспогрешно чувствовала! Я знала, и теперь знаю: моя жизнь погибла, погибла, что бы ни случилось в дальнейшем… Но почему? Потому что этот незнакомый мне человек женат? Женат на босой нарумяненной девке, которая наверняка во всем ему под стать… Да нет, разве в этом суть? Только не считайте меня более глупой, нежели я есть на самом деле. Поймите! Женат он или холост, пьян или трезв, хорош как живописец или дурен… Господи! Все это ровным счетом ничего не значит. Важно лишь то, что моя жизнь погибла и я знаю, знаю, что моя жизнь погибла… Поэтому я сижу рядом с гостями, такая спокойная, будто камень, отпавший от горящего дома. О чем тревожиться мне? Я мертва. Моя жизнь кончена.

* * *

Вы думаете, я в печали, в отчаянии, рыдаю, не нахожу себе места от тоски? Ничего подобного нет. Повторяю: если кончена жизнь, стоит ли метаться? Занятия принцессы продолжаются. Молодая Доротея Миних пересказала госпоже Сигезбек слова леди Рондо о тетушке. Леди Рондо говорила, что госпожа Адеркас во всех отношениях такая замечательная женщина, какую только можно сыскать. Вместе с принцессой я посещаю уроки господина Генингера, он преподает нам геометрию, право и английский язык. Принцесса свобод но читает на трех языках; ее личная библиотека насчитывает несколько сотен книг, в числе которых французские и немецкие описания путешествий, новейшие мемуары и исторические сочинения. Впрочем, она предпочитает занимательные романы. Недавно она горячо рекомендовала мне прочесть огромный том, содержащий увлекательное, хотя и несколько путаное повествование. Автором этого романа приключений и исключительных положений является покойный герцог Антон Ульрих Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельский, личность во многом замечательная[40], покровитель искусств и наук, собиратель картин и всевозможных редкостей, при нем появилась опера в Брауншвейге и Рыцарская Академия в Вольфенбюттеле. Жизнь в его владениях била ключом – маскарады, концерты, фейерверки, военные парады… Я не думала, что мне понравится произведение герцога, однако вышло иначе. Я с любопытством вникала в перипетии сложного сюжета. Это настоящее барокко, в самом непосредственном итальянском смысле, то есть «barocco» – «странный, причудливый»…

Теперь мы часто беседуем с Ее высочеством. Принцесса доверяет мне, ее обращение со мной сделалось непринужденно, но она действительно от природы очень застенчива.

Пышно отпразднованы именины императрицы. Утром, крайне рано, Ее величество, принцесса, придворные побывали в церкви. Принцесса несколько раз заводила со мной разговор о русском богослужении, о его пышности, о том, как действует на нее пение монахов. Но увлекшись было, Ее высочество тотчас краснела и обрывала свой восторженный рассказ. Она чувствительна и предположила, что я могу принять ее похвалы русскому богослужению за ее желание моего перехода в греческую веру, потому что так называемая русская вера – она и есть греческая, воспринятая в далекие уже времена от греков.

Утром после богослужения в день именин императрицы палили пушки. Гвардейские полки выстроились в каре и салютовали беглым огнем. Императрица принимала поздравления. В полдень был многолюдный и торжественный обед. Тетушке и мне отведены были места за одним из столов. Принцесса несколько раз посмотрела на меня и улыбнулась. Я ответила Ее высочеству улыбкой и почтительным наклоном головы. В театре была представлена великолепная опера уже упомянутого мной Арайя. Присутствовал весь двор. Говорили, что костюмы певцов и декорации обошлись в десять тысяч рублей. В опере повествовалось об охотнике Кефале и его возлюбленной Про крисе. Прекрасный античный сюжет, замечательно пригодный для переложения на музыку. Вскоре после свадьбы с Прокрисой богиня зари Эос похитила охотника Кефала[41]. Видя, как он тоскует по молодой супруге, Эос отпустила его, изменив его внешний облик. Явившись к своей Прокрисе, Кефал ухитрился поколебать ее верность, сделав ей богатые подарки и клянясь в страстной любви. Прокриса бежала к богине охоты Артемиде и сделалась одной из ее спутниц. Кефал, в свою очередь, покинул Эос и помирился с женой. Теперь они охотились вдвоем, а обе богини оказались покинутыми. И разумеется, не обошлось без наказания. На охоте Кефал нечаянно убил жену стрелой из лука. Совет афинских граждан присудил его к изгнанию, и он покинул Афины…

Декорации француза Каравака[42] также великолепны. Он прибыл в Россию еще при Великом Петре. Я слышала, как принцесса Елизавета восхитилась декорациями. Она обычно говорит громко и громко же смеется. Кто-то из придворных отвечал ей, что Караваку помогал русский живописец. Принцесса приказала призвать его после окончания спектакля и хотела собственноручно пожаловать его деньгами в качестве награды. Я догадалась, разумеется, о ком идет речь. Тотчас, не дождавшись окончания оперы, вышла я из зала и остановилась у дверей. Музыка и пение доносились очень отчетливо. Я подумала, что смогу уйти тотчас после окончания спектакля и не увижу, как приведут живописца. Вернувшись в зал, я встретила озабоченный и наивный взгляд принцессы-наследницы. Я посмотрела на нее и улыбнулась, чтобы рассеять ее тревогу о моей особе. Она также улыбнулась и милостиво кивнула. Это не осталось незамеченным. Я также заметила, что на меня с известным любопытством поглядывают сестры Менгден, дочери лифляндского барона. Их четверо, все вместе они составляют очаровательную группу. Доротея, о которой я уже писала, супруга господина Миниха-младшего; Аурора замужем за бароном Лестоком[43]; Юлия и красавица Якобина еще не замужем… Я подумала, что мне возможно даже позавидовать вследствие явного благоволения ко мне принцессы-наследницы. Но вдруг мне сделалось так грустно! Ведь жизнь моя кончена и я это знаю.

Мне удалось покинуть зал, прежде чем послали за живописцем. В дворцовой карете я отправилась домой, то есть к Сигезбекам. Во дворце я стараюсь держаться подальше от покоев государыни. Почему? Легко догадаться! Я не хочу столкнуться случайно с известной рассказчицей сказок и чесальщицей пяток. Было бы неприятно видеть ее…

Вечером я была приглашена к моей августейшей соученице – любоваться иллюминацией и фейерверком. Дома городской знати были красиво иллюминованы, на всех улицах зажжены огни в окнах. Превосходно и чрезвычайно дорого иллюминованы крепостные верки и валы Адмиралтейства. Они были уставлены многими тысячами ламп и фонарей различных цветов – таким образом, что представляли различные имена и символы. На крепостных верках из желтых, красных, зеленых и синих светильников было составлено полными большими буквами: «Анна Ивановна императрикс», и также все вокруг было украшено художественной иллюминацией, изображавшей лиственный орнамент и эмблемы.

В ночное небо взвивались огненные рассыпные снопы. Возникали символические картины-композиции. Расцветали огненные цветы и деревья. Подобие Аполлона летело на колеснице, запряженной, однако, не четверкой, но тройкой резвых коней, над земным шаром, на большей части которого отчетливо вспыхивало слово «Russia».

Не менее великолепно были украшены валы Адмиралтейства. Поскольку же и крепость и Адмиралтейство расположены на берегу Невы, а иллюминация продолжалась всю ночь напролет, то описать невозможно, как празднично она выглядела.

Поздно ночью, часов в одиннадцать, на Неве был зажжен фейерверк, продолжавшийся около часа. Но сколь он был краток, столь же и великолепен. Не могу дать более подробного общего изображения всего этого. Говорили, что все, по сию пору изобретенное в пиротехнике, – все здесь было явлено на деле несравненнейшим и самым дорогим образом. Императрица обожает фейерверки и иллюминацию. Занимается этим ученый мастер Якоб Штелин.[44]

Ее высочество принцесса-наследница оказала мне честь, пригласив меня встать рядом с ней у окна для того, чтобы любоваться фейерверком. К нам подошла и принцесса Елизавета, которой принцесса Анна несомненно побаивается. Принцесса Елизавета старше Анны девятью годами. Производит впечатление пышной и привлекательной дамы. Выглядит веселой и уверенной в себе. В сущности, она приходится принцессе Анне двоюродной теткой. Родство скорее номинальное, нежели действительное. Говорят, что Елизавета и ее сестра, умершая в Голштинском герцогстве, рождены до вступления их матери, эстляндской девицы, в законный брак с государем Петром Великим. Принцесса Анна Петровна была супругой герцога Голштинского, она – мать единственного внука Великого Петра; мальчик живет в Голштинии и уже лишился не только матери, но и отца. Императрица никогда не видела его, но упоминает о нем с неприязнью. После вступления государя Петра в законный брак с эстляндской девицей, получившей имя Екатерины Алексеевны, принцессы Елизавета и Анна были объявлены законными его дочерьми и возможными наследницами. Впрочем, престолонаследие в России не имеет строго определенных правил… То, что мать принцесс была в свое время всего лишь простолюдинкой и любовницей государя, также никого не смущает. Здесь подобное сожительство не считается таким смертным грехом, как в других странах, если только люди заботятся о своем потомстве. Супружеская из мена считается очень тяжким преступлением, но если об этом знает только поп (священник), наказанием является обязанность ежедневно и на протяжении долгого времени помногу раз падать ниц перед каким-нибудь святым. Но если муж может доказать, что его жена согрешила с другим мужчиной, брак расторгается и изменницу наказывают.

За блуд наказывают не строго. Священник велит много раз в день молить Господа о прощении и при этом стоять на коленях и кланяться. Закон также повелевает, только если предстоит родиться ребенку, что мужчина должен купить своей любовнице молочную корову… Все это я узнала из разговора тетушки с госпожой Сигезбек, когда они говорили о принцессе Елизавете. За все время пребывания госпожи Сигезбек в России она лишь один раз слышала об убийстве ребенка… Младший Миних называет Елизавету в своем роде «покладистой притворщицей», то есть «сИ881пш1е e mais faci1e». Она со всеми, как говорят, хитрит, юлит, легко поддается различным влияниям и в то же время чрезвычайно недоверчива…

Итак, мы стоим у окна. Внезапно принцесса Елизавета с громким визгливым криком отскакивает в сторону. Окно озаряется необычайно яркой вспышкой. Слышится звон разбитого стекла. Я кидаюсь в сторону. Принцесса-наследница уже успела отскочить. Она замирает в испуге. Я бросаюсь к ней. Елизавета громко зовет на помощь. Сбегается едва ли не толпа. Оказывается, стекло разбито ракетой. Это удивительно, непостижимо и противоречит всему устройству фейерверка, да и погода совершенно тихая… К счастью, Ее высочество нимало не пострадала. Осколки попали в ее высокую прическу и застряли там. Мы – принцесса, тетушка и я – поспешно удаляемся в гардеробную, где тетушка собственноручно распускает прическу своей воспитанницы, я помогаю. В два гребня мы тщательнейшим образом вычесываем и выбираем пальцами осколки.

После фейерверка при дворе начались бал и маскарад, продолжавшиеся до раннего утра. Ночь напролет сияла иллюминация. Улицы были заполнены экипажами и гуляющими. Но мы уже ничего этого не видели. Утомленная принцесса уснула. Я оставалась при ней долго. И, устроившись за туалетным столиком, неподалеку от постели Ее высочества, читала при одной лишь свече занимательный роман герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Принцесса спокойно спала. Я затем перешла к тетушке и ночевала у нее.

* * *

По случаю счастливого неранения принцессы-наследницы осколками разбитого оконного стекла Ее величество приказала на следующий день отслужить торжественное молебствие в придворной церкви. Госпоже Адеркас и мне невозможно было не присутствовать. Придворная церковь невелика, но хорошо украшена живописью и лепниной. Плафон представляет крещение Христа, а по обеим сторонам от него – библейские сюжеты и четыре портрета отцов греческой церкви. Над средней дверью к хорам изображена Тайная вечеря, а по сторонам опять же – вознесение Христа и Благовещение. На четырех маленьких картинах изображены апостолы, объединенные по трое, с их мученическими символами. Кафедра соответствует размерам церкви и хорошо сделана. Она расположена напротив трона Ее величества, представляющего собой помещение, построенное рядом с церковью; в нем большие окна и застекленные двери, благодаря чему оттуда хорошо видно и слышно богослужение. Певчие – взрослые и мальчики – все обладают красивыми голосами, одеты не в монашеское облачение, но в красивые польские одежды.

* * *

После занятия с господином Генингером принцесса изволила беседовать со мной. Она была в хорошем расположении духа и смеялась искренне над недавним происшествием с разбитым окном. Смеясь, она приблизилась к окну в комнате, где мы находились, и принялась водить пальчиком по стеклу. Затем, вдруг обернувшись ко мне, посмотрела на меня пристально и склонив голову чуть набок; затем потупилась и тихо спросила, была ли я когда-нибудь влюблена, как в романе или же в опере. Я с полным самообладанием отвечала отрицательно, чем, кажется, разочаровала Ее высочество. Но я не намеревалась никому открывать тайну погубленной своей жизни. Я твердо знала, что – никому, никогда!.. Принцесса, поколебавшись, робко сказала, что в одиннадцать лет у нее уже был жених. Она за молчала, и я, понимая, что ей хочется говорить, поощрила ее, попросила рассказать эту историю в подробностях. Принцесса, однако, рассказала все же кратко и по-прежнему робко.

Женихом ее явился в ее отрочестве принц Мануэль, брат португальского короля[45]. Он фактически сватался одновременно и за одиннадцатилетнюю Анну, и за двадцатилетнюю красавицу Елизавету, и наконец – не прочь был от брака с самой императрицей, которой было около тридцати девяти лет. Анна боялась его, горько плакала и с детской решительностью объявила тетке, то есть Ее величеству, что никогда не выйдет замуж, а уйдет в монастырь. Вскоре после этого ее заявления принц покинул Россию… Я уже знала, что сейчас поисками достойного жениха для принцессы заняты вице-канцлер Остерман и обер-шталмейстер Левенвольде. Этот последний ныне находится в Германии, присматриваясь к властительным семействам.

Мне кажется, что хотя принцессу Анну все полагают законной наследницей, императрица еще не объявила об этом открыто. Бригадир Швар в разговоре с доктором Сигезбеком предположил, что, возможно, императрица объявит наследником кого-либо из детей племянницы, по своему выбору, не руководствуясь правом первородства, каковое в России никогда не имело особенного значения. Ведь и сам Великий Петр являлся самым младшим из сыновей своего венценосного отца. Ему пришлось бороться за престол и власть не со своим старшим братом Иваном, кротко уклонившимся от подобной борьбы, но со своей старшей сестрой Софией. Трудность положения усугублялась и тем, что София, равно как и Иван, родились от первой супруги государя, а Петр и его младшая сестра Наталия – от второй…[46]

Рассказав мне кратко о своем незадачливом женихе, принцесса вздохнула и затихла. Мне кажется, что при всей своей наивности она склонна к некоторой скрытности. Она также стыдлива, что странно, если вспомнить сплетни о ее матери. О матери Ее высочество говорит не часто и очень печально. Герцогиня Мекленбургская тяжело больна, ожидают ее смерти. Анна навещает больную мать почти ежедневно и всегда после этого печальна, едва сдерживает слезы. Герцогиня больна уже достаточно давно. Анну сопровождает к матери гофмейстерина Ее величества, вдова фельдмаршала Голицына. Ни госпожа Адеркас, ни другие дамы из штата Анны не присутствуют при этих свиданиях, возвратясь после которых Анна делается молчалива и испуганна. Тетушка объяснила мне причину возможную подобного душевного состояния принцессы: ходят слухи, будто герцогиня, жившая около десяти лет в разлуке с мужем, имела столько любовников, что захворала дурной болезнью и теперь впала в тяжелое слабоумие. Императрица настоятельно повелевает племяннице ни с кем не говорить о болезни матери, вид больной удручает единственную дочь. Всем этим возможно объяснить молчаливость, явный испуг и печаль Анны после визитов в покои герцогини.

* * *

Большой зал во дворце расписывает Каравак. Я думаю, и помощник его – при нем. Я предложила Ее высочеству пойти взглянуть. Она охотно согласилась. Я надеюсь, рядом с ней буду чувствовать себя словно бы защищенной от своего рода огромности этого человека (смешно! ведь он и вправду высок) в моей жизни, в моей душе. Как мучительно это чувство влюбленности в человека чужого и чуждого… Влюбленности? Пустое, жеманное слово! Какая же это влюбленность, как я могу называть это влюбленностью, когда я знаю, что жизнь моя погублена, что этот человек явится и уже является единственной радостью жизни моей… Радостью? То есть печалью, безысходным отчаянием, тоской… То есть… радостью!..

На мне шелковое платье кремового цвета, каштановые волосы распущены по плечам и перевиты золоченым шнуром.

Зал необыкновенно просторный, уже украшен мраморированным гипсом, несколькими зеркалами (их будет больше) и многочисленными позолоченными барельефами. Уже готово место для императорского престола. Над ним лепное изображение государственного герба, а также Марса и Паллады. Пол в зале выложен дубовым паркетом. Украшающие зал скульптуры сделаны неким шведом и не являют собой ничего особенного. Разумеется, они лучше, нежели изображения на корабельных носах. Особую прелесть и своеобразное очарование скульптурным изображениям, украшающим зал, придает обильная богатая позолота.

Я сразу же увидела господина Каравака в одежде, запачкан ной пятнами красок, рукава кафтана были засучены до локтей, кафтан был расстегнут, и видный ясно шелковый коричневый камзол также запачкан. Живописец был без парика, и мы могли любоваться его лысой головой. Нас сопровождала одна из фрейлин принцессы. В зале поставлены леса по стенам. Высоко и с кистью в длинной руке стоял на лесах русский помощник Каравака. Он стоял спиной к нам и, разумеется, не мог поклониться. Однако он услышал наш приход, разговор с Караваком и повернул голову. Впервые он посмотрел на меня. Могу сказать, что его красивые серые глаза выражают ум. Каравак повел нас по залу, показывая скульптуры. Его помощник снова повернулся к нам спиной и продолжал работать; его длинная рука в темном рукаве, также обнаженная до локтя, двигалась достаточно споро, водя большой кистью по стене.

Каравак очень самолюбив, он сердито критиковал скульптора-шведа. Напротив тронного места, в аванзале, примыкающем к большому залу, устроен буфет. Каравак объяснил нам, что здесь поставят вазы из японского, китайского и саксонского фарфора, а также много замечательной серебряной посуды. В зале покамест прохладно. Каравак сказал, что зал будет обогреваться четырьмя большими печами, они будут устроены в нижнем этаже, наверх будет подниматься лишь чистое тепло, оно будет исходить из раскрытых ртов нескольких лепных гротескных масок, укрепленных на стенах.

Затем господин художник разбранил по-французски свое го помощника, высоко задирая лысую голову и громко крича. Но, конечно, непристойные слова не были употреблены. Русский живописец повернулся на лесах и принялся задом спускаться вниз. Мне было приятно узнать, что он понимает французский язык. Но разве могло быть иначе?! Я почти повеселела, но тотчас вспомнила, что он женат на босой дочери чесальщицы пяток, и почувствовала, как накатывает новый приступ тоски.

Когда живописец очутился внизу, гнев Каравака уже совершенно прошел. Он сказал нам, что его помощник прекрасно может рассказать нам содержание незавершенных росписей. Теперь я видела этого человека, причинного моим мучениям, совсем близко от себя. Он отдал нам два поклона, причем первый, особенно почтительный, предназначался принцессе. У него длинные красивые ноги, несколько, пожалуй, худые. Выражение удлиненного лица, довольно бледного, учтивое и кроткое. Он спросил по-немецки, какой язык предпочитает Ее высочество слышать в его рассказе о росписях… Я подумала, что все же вряд ли он имел в виду желание принцессы. Разве не естественно говорить с русской принцессой на русском языке? Скорее он мог иметь в виду меня, потому и заговорил по-немецки… Или я выдумываю то, чего нет и не может быть?.. Принцесса повелела ему говорить на французском языке. Она справедливо и разумно предположила, что рассказывать о росписях, которые делает художник-француз, лучше всего по-французски… Живописец поклонился и начал говорить на хорошем французском языке, то и дело поднимая руку, показывая нам фигуры и композиции. Мне было приятно слушать его интересный рассказ. Он говорил так связно, так точно и с такою тонкостью наблюдения подмечал детали… Мне уже казалось, он говорит для меня… Из чужого и чуждого для меня существа он преображался в человека милого, понятного, близкого… Я почти забыла о чувстве погубленной моей жизни… Я ожила; в душе явились надежды, смутные и простые, тривиальные надежды влюбленной девушки на встречи с любимым… Разумеется, не могло быть и речи о свиданиях наедине! Но отчего же я не могу иногда видеть его? Я знаю, что никогда не разлюблю его и потому жизнь моя погублена безвозвратно… Вот потому-то я и могу быть спокойна…

Плафон покрыт живописью по холсту – без сомнения, чтобы ускорить его создание; однако неизвестно, сколько он продержится. Разумеется, Андрей (буду звать его по имени) не сказал ничего об этом, но мне было не так трудно догадаться.

Сюжет на середине потолка – вступление Ее величества, нынешней императрицы, на престол. Фигуры, олицетворяющие Религию и Добродетель, представляют новую правительницу России, которая на коленях приветствует ее и вручает ей корону. Духовное сословие и царства Казанское, Астраханское, Сибирское, а также многие татарские и калмыцкие народы, признающие власть Русской короны, стоят рядом, выражая жестами и выражением лиц свою радость. Изображения почти завершены, это работа Андрея. Он рассказал, что было не так просто вызнать, как одеваются все эти люди. Я впервые видела эти своеобразные костюмы разнообразных подданных империи Всероссийской.

На четырех больших живописных изображениях, расположенных вокруг этого среднего и спускающихся к карнизу, представлено много деяний, способных особенно прославить правление Анны Иоанновны. Перед нами: могущество империи, милосердие к преступникам, щедрость и победа над врагами. Изображения объяснены надписями по-латыни и по-русски…

Я решилась спросить Андрея, отчего Ее величество зовется то Анной Ивановной, то Анной Иоанновной. Я сама удивилась, как легко, приятно и тепло было мне спрашивать. Он учтиво и с теплотою отвечал, что «Иоанн» и «Иван» – одно и то же имя, но «Иоанн» – более по-гречески, а «Иван» – более по-русски… Я подумала, что изначально это, конечно же, греческое имя; а от греческого оригинала пошли различные формы: «Иван», «Иоганн», «Жан»... Я хотела было высказать свои мысли вслух, чтобы показать Андрею свой ум; но вдруг я уловила взгляд его серых глаз и поняла, что ему нравится мое лицо и то, как я одета и причесана, как я двигаюсь, хожу, делаю жесты руками. Его внимание было ненавязчиво, трогательно и опять же приятно.

На стенах изображены сцены из мифологии, но изображения еще требуют значительной работы. Марс – бог войны – простер вперед руку и окружен всевозможным оружием. Меркурий – бог торговли – держит в руках весы. Одна муза играет на арфе, другая – на флейте. Муза Урания опирается на огромный глобус. Фетида воздвиглась на корме плывущего корабля как покровительница навигации. Вокруг Аполлона разбросаны в живописном беспорядке кисти. Минерва – в шлеме и прекрасной тунике – смотрит задумчиво, как и полагается богине мудрых размышлений…

Андрей учтиво проводил нас до огромной высокой двери, обе створки ее были распахнуты. Он поклонился принцессе, затем – общим поклоном – фрейлине и мне. Я присела в реверансе и глянула на него. Мне почудилось, будто в выражении его глаз я увидела отражение моего взгляда. Я поняла, что посмотрела на него ясно и серьезно. И у меня ведь голубые глаза.

* * *

Думаю, следует сказать о придворном штате. Я уже писала о гофмейстерине императрицы. Кроме того, при Ее величестве состоят шесть статс-дам; каждая получает, как я слышала, по тысяче пятьсот рублей в год. Они ничего не делают, только бывают при дворе чаще, нежели другие знатные да мы. В числе этих статс-дам выделяются своим влиянием супруга канцлера Остермана, супруга сенатора графа Головкина, супруга генерал-полицеймейстера графа Салтыкова и супруга камергера графа Лопухина.

При особе Ее величества также служат шесть фрейлин, получающих по шестьсот рублей годовых. Они живут во дворце, но не служат императрице при одевании. Одевают императрицу две камер-фрау, а при раздевании находится одна майорша. Ни эти дамы, ни камер-юнгферы, убирающие покои, ни кастелянши, хранительницы белья, не имеют права входить в комнаты императрицы без особого вызова. В спальне государыня любит проводить время со своими служительницами, подобными уже известной Воронихиной. Они раболепно ползают у ее ног, всячески заискивают и льстят и ведут себя так, как вели себя служительницы и даже знатные дамы при дворах отца, деда и прочих предшественников Великого Петра. Нынешние служительницы императрицы полагают себя высокими особами и обходятся с низшими дурно и высокомерно.

Никто не видел, чтобы Ее высочество принцессу Елизавету сопровождала ко двору гофмейстерина. При Елизавете находится лишь одна фрейлина, девица Мавра Шепелева[47], некогда сопровождавшая герцогиню Анну Петровну в Голштинию и очень любимая Елизаветой. Ходят слухи, будто гофмейстерина принцессы была уволена или получила позволение уехать в свое сельское имение, поскольку принцесса не получает денег, достаточных для оплаты придворных. Трудно сказать, насколько верны подобные слухи. Возможно, они ложны и распускает их сама принцесса, а также и ее фрейлина с целью показать, как притесняет Елизавету ее августейшая двоюродная сестра.

Принцесса Анна Леопольдовна имеет гофмейстерину, почтенную генеральшу из Курляндии. При Анне Леопольдовне также состоят две статс-дамы и три фрейлины.

При императрице также состоят и мужские персоны. Главная из них – обер-камергер, весьма влиятельная должность, ныне занятая графом Бироном. Помимо обер-камергера имеются: обер-гофмаршал, в ведении которого находятся все столовые имения императрицы; обер-шталмейстер, обер-егермейстер; гофмаршал; камергеры, носящие на немецкий манер ключ справа. При дворе государыни также со стоят: шталмейстеры, камер-юнкеры; но нет церемониймейстеров, их обязанности исполняет гофмаршал или кто-то из персон в генеральском ранге. Нет в придворном штате и гоф-юнкеров; когда Ее величество кушает публично, ей прислуживают камергеры; но когда она ест в своих покоях с семьей обер-камергера, прислуживает графиня Бирон. Кроме этих персон при дворе могут находиться: министры, генерал-адъютанты Ее величества и другие высокопоставленные военные и гражданские персоны, пребывающие в Санкт-Петербурге.

Я все еще в приятном обаянии. Отчего? От посещения большого зала, конечно же! Мне даже весело; так живо являются передо мной серые глаза Андрея, звучит в моей памяти его мягкий голос, я вижу, как широко и изящно поднимается его рука… Он видел меня вблизи и наверняка думает обо мне. А я стараюсь не думать о его босой и нарумяненной супруге, достойной дочери чесальщицы пяток… Ах, не все ли равно, что сделается далее… Сейчас мне весело, мне радостно, и более ни о чем я не желаю думать!..

Однако я должна описать жизнь при дворе. Мои записи – это мой труд, это достойный труд моего ума. Едва ли на такое способна дочь знаменитой чесальщицы! Быть может, когда-нибудь Андрей прочитает то, что я пишу. Как бы мне хотелось, чтобы он оценил меня… А теперь – в сторону сладкие мечты и пора за дело…

О роскоши при дворе я уже писала. Государыня привержена всяческой пышности. Придворные также соревнуются между собой в роскоши. Галуны на одежде являются чем-то обычным, их накладывают на травчатый бархат, платья сплошь расшиты золотыми и серебряными нитями, иногда с вытканными цветами. Придворные украшают свои орденские знаки алмазами и носят на груди вышивки жемчугом. Обер-камергер имеет самые отборные драгоценные камни в своем распоряжении; по торжественным дням его орденский знак, звезда на груди, застежки на шляпе и на плече, ключ, шпага, пуговицы на сорочке и пряжки на обуви сплошь усыпаны бриллиантами. Что уж говорить о дамах в придворных робах! Очень красивы бывают Ее величество, принцессы и фрейлины без кружевных головных уборов, в прическах с висящими локонами. Принцесса Елизавета одета великолепно и роскошно; и это может в определенной степени опровергнуть слухи о ее унижении при дворе.

В обыденные дни пажи, лакеи, скороходы и гайдуки оде ты хуже, нежели в Германии. Но парадные костюмы дворцовой прислуги, наоборот, слишком красивы и стоят слишком дорого. Пажи – в зеленом бархате и в жилетах из золотой парчи; лакеи – в зеленом и красном сукне, причем и те и другие одежды столь обильно выложены золотыми галунами, что едва удается разглядеть ткань.

Парадная одежда гвардейцев, особенно гренадеров, включает красивые шлемы с большими плюмажами.

Придворные ведут себя по-разному. Одни весьма и весьма цивилизованны, другие же, напротив, – порядочные болваны, жутко самодовольные. Можно принять за общее правило, что покуда русскому сопутствует удача, он чванлив и высокомерен по отношению ко всем, кто ему не ровня (однажды мы с тетушкой видели, как мушкетер избил возчика). Но при каких-либо затруднениях русские пресмыкаются подобно червям. Уважают не за ум, но лишь за близость к власти или же за княжеское происхождение. Впрочем, теперь, когда я пишу: «русские», это некое множество, это Голицына, Головкина и прочие; и, разумеется, знаменитая чесальщица пяток со своей босой дочерью. Но Андрей – это совсем иное…

Дважды в неделю – в четверг и в воскресенье – при дворе приемные дни. Можно видеть министров, персон в генеральском ранге и собственно придворных, предающихся азартным играм – jeux de commerce; ставки обычно велики. Сама императрица играет в пикет или на бильярде или просто расхаживает вокруг играющих, милостиво шутит или развлекается с придворными шутами.

О шутах следует сказать особо. Знатные особы искони держат в своих домах шутов, калек и дураков, развлекаясь их видом. Чтобы потешить гостей, хозяин призывает бандуриста, который под звуки своего инструмента поет непотребные песни, корча разные гримасы. Знатные дамы держат в услужении рабов-калмыков, чьи плоские лица кажутся им уродливыми и потому потешными. Настоящая охота ведется на карлиц и карликов, иметь их в штате прислуги почитается большим достоинством. Но говорят, что опять же при отце и деде Великого Петра в женских покоях, называвшихся теремами, набиралось вдвое, втрое более карликов, шутов и калек противу нынешнего. Сейчас в милости у императрицы шестеро шутов. Один из них – Лакоста[48] – человек умный; он бывал с Великим Петром за границей, развлекал государя остроумными выходками. Прочие же шуты – либо глупые жулики, служба которых состоит в том, чтобы получать оплеухи, ставить подножки и громко хохотать; либо же такие, для которых шутовская участь – наказание. Так наказан был придворною службой шута несчастный князь Голицын, представитель многочисленного семейства Голицыных, осмелившийся в бытность свою в Риме перейти в католическую веру. При дворе он подвергается сейчас всяческим издевательствам. В правление недолгое внука Великого Петра, сына несчастного принца Алексея, сделались особенно сильны князья Долгоруковы, пытавшиеся навязать одну из княжен в супруги императору-подростку. Естественно, после смерти юного императора, скоропостижно скончавшегося от оспы, Долгоруковы очутились в большой немилости и всем семейством были высланы чрезвычайно далеко от Петербурга. Богатый гардероб княжеского опального семейства был предоставлен шутам императрицы, так что ныне они разряжены не хуже знатных придворных кавалеров.

* * *

Я должна приезжать во дворец приблизительно к половине двенадцатого. За мной присылают карету. Ее величество встает очень рано, между семью и восемью часами утра, но летом она встает еще раньше. О том, что императрица встала, тотчас же уведомляют супругу обер-камергера, графиню Бирон[49], весьма посредственной наружности даму. Она тотчас, в дезабилье, приносит Ее величеству кофе или горячий шоколад. Спальня мадам Бирон расположена неподалеку от спальни императрицы. Часто случается так, что государыня сама идет к супруге обер-камергера и пьет кофе или шоколад в ее спальне. Государыня весьма расположена к этой даме, равно как и ко всему семейству обер-камергера.

Принцесса Анна также выпивает свой утренний кофе в постели. Но к половине десятого она должна быть одета для того, чтобы присутствовать в придворной церкви на богослужении. По воскресеньям священник является после обеда в приемный зал, и богослужение отправляется там.

С половины двенадцатого до двенадцати принцесса изволит беседовать со мной в своих покоях. Тетушка не всегда присутствует при этих разговорах. Мы говорим о книгах, танцах, платьях… Затем начинаются занятия. Императрица в это время занимается государственными делами, советуясь с графом Бироном, приносящим ей для подписи важные бумаги.

В перерывах между занятиями мы, то есть Ее высочество, тетушка и ваша покорная служанка, отправляемся на прогулку по городу, в санях зимой и в карете в хорошую погоду. Редко императрица призывает племянницу отобедать вместе с ней. Но все же ежедневно Ее величество призывает к себе принцессу. Как правило, в это время государыня играет на бильярде. Тетушка сопровождает принцессу. Императрица осведомляется о здоровье племянницы, о ее успехах в занятиях науками. Эти свидания длятся не так долго. Принцесса побаивается августейшей тетки и отвечает на обращенные к ней вопросы односложно. Госпожа Адеркас, естественно, более разговорчива и распространяется об успехах своей воспитанницы. Меня, конечно же, не приглашают к Ее величеству.

* * *

Однажды Ее величество призвала принцессу и тетушку во внутренний двор. Тетушка заметила, что ее воспитанница бледна и нервна. Однако напрасно госпожа Адеркас спрашивала, что с ней.

– Что с вами, Ваше высочество? Подумайте, что может случиться, если Ее величество увидит вас в таком состоянии!

– Нет, нет! – невпопад отвечала принцесса. – Я не больна… Императрица знает… Ее величество знает…

И лишь вступив во внутренний двор, тетушка поняла, что же именно пугает наследницу императорского престола. Императрица развлекалась травлей волков. Охотничьи собаки отчаянно лаяли, волки визжали и подвывали. Казалось, все они вот-вот вырвутся за ограду, весьма хрупкую. Ее величество видела страх племянницы и добродушно посмеивалась. Рядом с императрицей, как всегда, находился граф Бирон. В коротком полушубке, в охотничьей меховой шапке, он высился молчаливо и гордо, нисколько не пугаясь и не тревожась. Надо сказать, что тетушка решилась отважно просить Ее величество не призывать принцессу во внутренний двор. Императрица возразила, что желала бы воспитать в племяннице бесстрашие, столь необходимое правительнице великой империи; однако в конце концов государыня согласилась с госпожой Адеркас и перестала призывать принцессу во внутренний двор.

Частенько, возвращаясь с прогулки, мы слышали уже издали выстрелы. Затем видели упавших мертвых галок и ворон. Выстрелы гремели. Это Ее величество стреляла по птицам из окон покоев обер-камергера. Она действительно умела стрелять, и метко. Недавно римский император прислал Ее величеству два штуцера и пистоли; говорят, чрезвычайно хорошего качества и дорогие.

* * *

Попытаюсь написать и о политике. Жаль, что нельзя мне писать к милому брату, насмешнику Карлу; то есть писать-то можно, но совсем не так, как я хочу! Однако же вот вам политика! Персидский шах одерживает победы над турками, что радует петербургский двор. Французский посол при Порте стремился склонить последнюю к полному разрыву с Россией, но все же не имел успеха. Это я узнала от Миниха-младшего, сына фельдмаршала. Молодой человек женат на одной из сестер Менгден, но я уже об этом писала. Петербургский двор желает заключить союз с Персией, посольство шаха уже давно находится в Петербурге и на улицах попадаются смуглые лица, черноглазые и черноусые. Были блестящие приемы при дворе и шествия, довольно красивые. Возможно, все это возобновится. Молодой Миних теперь часто бывает в доме доктора. Его супруга Доротея не кажется мне интересной, она наделена от природы приятной внешностью, но разговор ее зауряден – туалеты, драгоценности, карточная игра, сплетни, и сплетни мелкие… Но и я хорошо рассуждаю о политике! Но все же вот вам! Младший Миних говорит о своем отце, фельдмаршале, с восхищением, и это даже трогательно, подобное отношение сына к отцу… Сын полагает отца первейшим государственным умом России. Молодой человек, конечно, пристрастен. Но из его слов я уяснила себе соперничество фельдмаршала с другим выдающимся державным умом, графом Остерманом. Своеобразным арбитром их спора выступает обер-камергер. Граф Левенвольде[50], любимец обер-камергера, держит сторону Остермана. Этот последний – великий дипломат, сподвижник Великого Петра; в его лице иностранные государства впервые увидели представителя русской короны не увальнем, облаченным в азиатские одежды, но умным европейцем. Если бы не усилия Остермана, Россия никогда не получила бы выход к морю – Балтику. Военные действия не приводили к победе. И тогда Великий Петр доверил Остерману огромную сумму золотом из государственной казны для того, чтобы Остерман… да, в сущности, купил бы России море! Ему действительно удалось подкупить во время переговоров именно тех людей, которых и следовало склонить к определенным решениям. Таким образом был заключен известный Ништадский мир со Швецией, а благодарный Петр сделал Остермана графом. Кстати, ведь именно Левенвольде сейчас в Германии, где ищет жениха принцессе. Но если действительно Левенвольде является любимцем обер-камергера и в то же время по приказанию (чьему? Остермана? Миниха? самого обер-камергера?) занят поисками жениха для принцессы, не означает ли это… Официально приказание должно ведь непременно исходить от Ее величества… И если Остерман и обер-камергер заинтересованы в том, чтобы найти принцессе достойного жениха из немецкого княжеского дома, тогда не следует ли воспринимать как пустые сплетни все толки о намерении обер-камергера сделать своего старшего сына Петра супругом принцессы? Миних-младший утверждает, что Бирона страшит ум фельдмаршала, равно как и то, что фельдмаршал может сделаться лицом, чрезвычайно близким Ее величеству. Вот в это я не верю! То есть я не верю, чтобы такое мог предположить Бирон. Нет сомнений, его и императрицу связывают очень тесные узы; я решилась бы назвать эти узы неразрывными… Вот вам еще историйка из области придворных интриг. Принцессе принадлежит хороший дом в соседстве с домом Бирона. Прежде этот дом занимал Миних-отец со своим семейством. Однако Бирон добился того, чтобы Миниху назначили квартиру в части города, отдаленной от двора. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость передать дом принцессе. Миниху внезапно дано было приказание выехать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза мебели; нет, он должен был выехать не мешкая. Из этой перемены Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если ему не удастся в скором времени смягчить графа Бирона. Он употребил всевозможные старания, чтобы сызнова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели только на половину. Бирон и Остерман остерегаются Миниха, который со своей стороны остерегается их. В России возможно, как по мановению волшебной палочки в сказке, лишиться всего: жилища, имущества и самой жизни!

Теперь попытаюсь рассказать мои собственные впечатления от собственных моих наблюдений за Остерманом и отцом и сыном Минихами. Также я опишу то, что мне о них известно. Итак, начну с фельдмаршала. Говорить с ним мне не доводилось, но я видела, как он разговаривал с другими людьми, и постоянно слышу разговоры о нем самом. Он представляет собою совершенную противоположность хороших и дурных качеств: то он вежлив и человеколюбив, то груб и жесток; ни чего нет ему легче, как завладевать сердцами людей, которые имеют с ним дело, но минуту спустя он уже оскорбляет их до такой степени, что они вынуждены ненавидеть его. В иных случаях он щедр, в других скуп до невероятия. Он страшный гордец. Его обвиняют в том, что он делает иногда низости. Вероятно, гордость – главный его порок. Его обвиняют также и в непомерном честолюбии. Левенвольде многократно утверждал, будто собственная выгода для Миниха превыше всего и что более всего привлекают фельдмаршала те, кто умеют ловко льстить ему. Не думаю, чтобы это было вполне правдой. Будь он столь корыстным человеком, зачем бы он осел в России, где живешь словно бы на острие ножа, где в любую минуту возможно утратить все? Допускаю, что я наивна, но мне кажется, всех их, и Миниха, и Остермана, и Бирона, в равной степени захватывает эта удивительная возможность творить буквально из ничего огромную и великую державу. Оценит ли эта держава в будущем их заслуги, вспомнит ли о своих творцах, сотворивших из монгольской, азиатской России европейское государство?

Миних-отец – несомненно, человек с великим гением; один из лучших инженеров своего века, отличный полководец, но нередко слишком отважный в своих предприятиях. Он не знает, что такое невозможность; так как все, что он ни предпримет самого трудного и невероятного в военных действиях, удается ему, то никакое препятствие не может устрашить его.

Говорят, что он не имеет способностей для того, чтобы быть министром, но, возможно, это всего лишь сплетни недругов. Чтобы выведать у него самые важные его тайны, стоит только рассердить его каким-либо противоречием.

Он родом из Ольденбурга, происходит из хорошей дворянской фамилии; отец его дал ему хорошее образование и определил капитаном пехоты в гессенскую службу. Он совершил с гессенскими войсками все походы во Фландрию и Италию и был взят в плен в сражении при Денене. Король шведский, Фридрих I, у которого он был несколько лет адъютантом, всегда дорожил им.

По заключению мира с Францией в 1713 году он поступил на службу к польскому королю Августу II в чине полковника, получил несколько времени спустя чин генерал-майора и начальствовал над польской гвардией. Король, ценя его достоинства, очень любил его, но граф Флемминг, не желавший делить расположение своего государя с кем бы то ни было, стал ревновать и до того преследовал Миниха, что он был вынужден уйти в отставку в 1718 году. Он намеревался поступить в шведскую службу, но так как Карл XII был убит, то Миних вступил на службу России. Он заслужил вскоре расположение Петра Великого, каковое и сохранил до кончины этого государя.

В царствование вдовы великого государя, Екатерины, а затем его внука, юного и рано умершего Петра II, Миних перенес много огорчений от князя Меншикова, взявшего большую силу и не любившего его; но падение этого человека, отчаянного храбреца, льстеца Великого Петра и непритворного его друга, вора, обкрадывавшего государство бессовестнейшим образом, – это головокружительное падение поправило дела Миниха. Впрочем, кого в России удивишь головокружительными падениями?

Фельдмаршал привык постоянно трудиться, он не способен оставаться праздным. Он написал и представил сенату несколько проектов касательно улучшения провинций России. Он находил время для того, чтобы обучать своего сына геометрии и инженерной науке. Из Петербурга он умудряется следить за действиями губернаторов городов. Узнав о каком-нибудь злоупотреблении, он тотчас же пишет им, грозя донести двору, если злоупотребление не будет исправлено. Говоря по правде, в характере фельдмаршала нет ничего мелочного: хорошие и дурные его качества одинаково велики.

Единственный его сын не имеет блистательных качеств своего отца, но воспринял многие его хорошие свойства, не получив ни одного из дурных. Он имеет ровный и основательный ум, чрезвычайно честен и обладает всеми способностями, необходимыми для того, чтобы блистать в министерстве. Он начал службу в качестве секретаря и кавалера посольства при конгрессе в Суассоне; возвратившись в Петербург, он получил при дворе место камер-юнкера императрицы, а недавно был пожалован в камергеры.

Теперь – об Остермане. Повторяю, что это один из великих умов, один из величайших министров своего времени. Крайняя несправедливость – приуменьшать или замалчивать его заслуги! Он знает основательно интересы всех европейских дворов, он чрезвычайно трудолюбив, ловок и неподкупно честен: он не принял никогда ни малейшего подарка от иностранных дворов иначе, как по приказанию русского правительства. Но он очень недоверчив и часто заходит в своих подозрениях слишком далеко. Он терпеть не может равных по одаренности. Сотоварищи его по кабинету министров никогда не были довольны им, потому что он хочет руководить всеми делами, а прочие, по его представлению, должны лишь разделять его мнение и подписывать покорно составленные им бумаги.

Притчей во языцех сделалось умение графа Остермана заболевать в нужные моменты и таким образом избегать явления при дворе. Однажды я слышала, как он говорил. Его речь показалась мне очень путаной и даже странной. Когда я рассказала о своем впечатлении доктору Сигезбеку, сей последний утешил меня, сказав, что немногие могли бы похвастать, будто хорошо понимают Остермана; часто после двухчасовых бесед, которые он имеет с иностранными министрами, они, выходя из кабинета указанного лица, так же мало знали, на что он решился, как в ту минуту, когда они туда входили. Все, что он говорит и пишет, возможно понимать двояким образом. Он скрытен до крайности и никогда никому не смотрит в лицо. Когда он считает это необходимым, он показывает, будто тронут до слез. Тетушка Адеркас осведомлена из придворных сплетен о его домашней жизни и весьма сожалеет его супругу. Толкуют, будто граф Остерман еще неопрятнее русских и поляков; комнаты его очень плохо меблированы, а слуги одеты обыкновенно, как нищие. Серебряная посуда, употребляемая им ежедневно, до того грязна, что похожа на свинцовую, а хорошие кушанья подаются только в дни торжественных обедов. Одежда его бывает до того грязна, что может возбудить отвращение.

Он родом из Вестфалии, сын пастора, прибыл в Россию около 1704 года и начал службу на галерах в чине мичмана; несколько времени спустя он был произведен в лейтенанты, и адмирал Крюйс взял его к себе в качестве секретаря.

Великий Петр, находясь однажды на адмиральском корабле, хотел отправить несколько депеш и спросил Крюйса, нет ли у него какого-нибудь надежного человека, который мог бы написать эти депеши. Адмирал представил ему Остермана, к тому времени выучившего русский язык настолько хорошо, что он говорил на русском языке, как на своем природном. Государь, заметив его ум, взял Остермана, в свою очередь, к себе, сделав его своим частным секретарем и доверенным лицом. Он употреблял Остермана в самых важных делах и возвысил его в несколько лет до первых должностей государства. В 1723 году, после падения барона Шафирова, Остерман был назначен вице-канцлером и сохраняет это звание.

Свое природное имя – Хайнрих-Иоганн – он давно изменил на русское – Андрей Иванович. Государь Петр женил его на природной русской из семейства Стрешневых, одной из первых фамилий в государстве; молодая жена принесла богатое приданое; но о ней толкуют разное; одни называют ее ангелом-хранителем мужа, другие – одним из самых злых созданий, существовавших на земле. Он имеет от нее трех сыновей и дочь. Госпожа Остерман показалась мне спесивой. Сыновья Остермана – уже капитаны гвардии, что дает им чин подполковников армии; в скором будущем они будут повышены в чинах.

Скажу и о графе Левенвольде, который меня интересует, поскольку от его действий зависит судьба принцессы, а я незаметно привязалась к ней. Граф Левенвольде лифляндец, происходит от одной из первых фамилий этого края. Он поступил камер-юнкером на службу к императрице Екатерине, известной супруге Великого Петра, еще при его жизни. После смерти великого государя он был пожалован в камергеры; толковали, будто причиною подобного фавора явилось то, что он был молод, хорош собою и статен; якобы именно поэтому императрица оказывала ему свое благоволение. Императрица Анна назначила его обер-гофмаршалом двора и инспектором доходов по соляной части. За ним не знают никаких качеств, кроме хороших. Он создан для занимаемого им места, имеет кроткий нрав, чрезвычайно вежлив и располагает к себе всех своим приветливым обращением. Он старается не вмешиваться ни в какие дела без должного приказания Ее величества или графа Бирона; так о нем говорят.

* * *

Сегодня принцесса посещает свою больную мать, герцогиню Мекленбургскую. Тетушка, как обычно, сопровождает свою воспитанницу. Обычно в дни этих посещений принцесса расстроена, печальна; я, впрочем, уже писала об этом. Утром тетушка прислала слугу с запиской; она просит меня не при езжать во дворец; герцогине хуже. Это встревожило меня; я с горечью думаю о моей августейшей приятельнице (кажется, я имею право так называть принцессу). Сегодня она грустна и одинока, но мы не можем поступать наперекор придворному этикету. Поэтому я не имею возможности поддержать Ее высочество в ее печали.

Я сидела у себя и читала Шекспира, переведенного на немецкий язык. Кто-то приехал, но я решила не выходить к гостям. Однако вышло совершенно не так, как я предполагала. Госпожа Сигезбек вошла ко мне и принялась уговаривать именно выйти к гостям. Приехали младший Миних и его жена Доротея. Я подумала, что эта последняя станет звать меня за глаза букой и чудачкой. Я обнадежила докторшу и попросила ее прислать горничную. Вскоре я уже была одета и причесана. Менее всего мне хотелось выглядеть нарядной. Когда я вышла в гостиную, младший Миних и Доротея приветствовали меня дружески. Мне показалось, что без меня молодые Минихи вели с господином и госпожой Сигезбек разговор легкий и непринужденный. Доротея улыбнулась мне и протянула руку мне навстречу. Граф Эрнст тотчас после того, как я села на кресло у стола с кофием, обернулся к доктору и завел серьезный разговор. Доктор попытался отшутиться, заметив, что при дамах лучше вести легкую беседу. На что младший Миних возразил даже с некоторым жаром, что отнюдь не все дамы таковы. Доротея рассмеялась. Я молила Бога о том, чтобы не покраснеть! Естественно, он имел в виду меня, кого же еще! Но мне всегда приятно, когда меня считают достойной серьезных мужских бесед. Граф Эрнст спросил, знаю ли я о кондициях, то есть об условиях, на которых нынешнюю императрицу пригласили из Курляндии править Россией. Я отвечала сдержанно, что кое-что мне известно, но послушаю с интересом новые, то есть не известные мне подробности. Доктор, держась по-прежнему шутливого тона, хотел говорить о другом и не нашел ничего лучшего, как завести речь о теплой погоде. Но граф Эрнст, поощренный мной, решительно овладел разговором и рассказал следующее.

Решено было, что власть должна будет принадлежать Верховному Совету, состоявшему из семи лиц; это были преимущественно князья Долгоруковы, еще недавно мечтавшие породниться с императорской фамилией посредством брака юного Петра II с одной из княжон. Ныне Долгоруковы в дав ней уже опале, но тогда они еще оставались в силе и своей волей постановили следующие условия:

1) Императрица Анна будет управлять не иначе как согласно с заключениями Верховного Совета.

2) Она не будет ни объявлять войны, ни заключать мира.

3) Она не будет ни налагать новых податей, ни раздавать важных должностей.

4) Не будет казнить смертью дворянина без явной улики в преступлении.

5) Не будет конфисковать ничьего имущества.

6) Не будет располагать казенными землями, ни отчуждать их.

7) Не вступит в брак и не изберет себе преемника без соглашения по этим предметам Верховного Совета.

В Митаве будущая императрица согласилась со всеми требованиями. Она вскоре прибыла в Москву, и многие члены Совета и сената полагали, что императрица вполне удовлетворена ограничениями, положенными самодержавному правлению. Она безропотно подписывала все бумаги, представляемые Советом, и показывала, будто охотно покоряется всем условиям, поставленным ей. Также ей повелели не брать в Москву ее любимца Бирона, тогда камер-юнкера. Первое, что она сделала по прибытии в Москву, было утверждение дозволения ей пригласить Бирона в Москву. Он не за медлил приехать. Началась интрига. Сторонникам кондиций всячески давали понять, что подобное ограничение власти императрицы выгодно лишь клану князей Долгоруковых, желающих утвердиться во власти, захваченной ими при Петре II. Вместе с тем исподволь старались возбудить недоверие в низшем дворянстве (которого численность в России велика), уверяя их, что покамест власть будет находиться в руках Верховного Совета, никто из среды этого дворянства не удостоится мало-мальски значительной должности, потому что каждый член Совета норовит раздать лучшие места и должности своим родственникам и прихвостням; так что, собственно говоря, дворянство будет в рабстве у Верховного Совета, тогда как, если императрица будет провозглашена самодержавною правительницей, то даже самому малознатному дворянину будут открыты пути к первым государственным должностям, совершенно наравне с первыми князьями, как это происходило в царствование Великого Петра, когда уважались только истинные заслуги, и что если этот государь и бывал строг, то его к этому принуждали; низшее же дворянство никогда не страдало при нем; напротив, в его царствование оно снова поднялось. Подобные соображения, выраженные кстати, производили, конечно, желаемое действие.

Начались сборища гвардейцев, которые, начиная с офицеров до последних рядовых, принадлежат здесь почти все к дворянству; сотни мелких дворян собирались в домах князей: Трубецкого, Барятинского и Черкасского как лиц, которым они более всего доверяли, и как сторонников императрицы. Наконец восьмого марта указанные князья во главе шестисот дворян отправились во дворец и, получив аудиенцию, стали просить Ее величество о пересмотре некоторых пунктов относительно управления страной. Императрица тотчас приказала созвать Верховный Совет и сенат, причем дворец, когда все съехались, был окружен караулом. Граф Матвеев перед членами сената и Верховного Совета подошел к Ее величеству и сказал, что имеет поручение от всего дворянства империи представить ей, что депутаты Верховного Совета ввели ее в заблуждение, и так как Россия прежде была управляема царями, а не каким-либо Советом, то все дворянство умоляет ее взять в руки бразды правления; таково желание и всего народа, пусть дом Ее величества царствует над ним до скончания веков. Императрица весьма успешно притворилась удивленной и спросила князя Василия Долгорукова, не по желанию ли всего народа подписаны были ею известные кондиции. Депутация дворян тотчас же, упредив ответ сенаторов и верховников, отвечала единодушно: «Нет!». Императрица публично обвинила князя в обмане и приказала ему зачитать вслух все пункты. Дворянские депутаты объявили почти что хором, что ни с одним из пунктов, представленных верховниками, не согласны.

– Тогда эти бумаги лишние, – спокойно объявила императрица. И тотчас добавила, что вступает на престол отнюдь не по выбору Верховного Совета, но по праву рождения, как внучка и дочь царя (ее отец Иван являлся соправителем своего брата Петра; то есть даже наоборот, первоначально именно Петр, как младший брат, являлся соправителем Ивана и лишь затем совершенно затенил его). Далее, как известно, императрица пожелала уничтожить неугодные ей бумаги и в этом была поддержана своей сестрой, герцогиней Мекленбургской… Участь княжеского семейства Долгоруковых была решена…

– Дурно кончилось дело русских республиканцев, – заметила я, полагая, что непринужденно высказываю умную мысль.