Народ

- Хочешь сказать, ты специально искал эту акулу? – поразился Мау.

- Ага. И преогромную, как я помню.

- Но тебя могли съесть!

- Ну, я неплохо управляюсь с копьём, и мне нужно было проверить слово, - улыбнулся Нави. – Кто-то ведь должен съесть первую устрицу, понимаешь ли. Тот, кто взглянет на раковину, полную соплей, и наберётся храбрости всё это проглотить.

- Но почему о слове не знают все?

Постоянная улыбка Нави слегка поблекла.

- Я ведь немного странный, так? И жрецы меня недолюбливают. Если я расскажу кому-нибудь, а он погибнет, мне придётся несладко. Но всё-таки кто-то должен знать, а ты – мальчик, задающий вопросы. Не пользуйся словом, пока я не умру, ладно? Ну или пока тебя не соберется сожрать акула, разумеется.

И вот здесь, на камнях, в свете заката, Мау узнал акулье слово.

- Но это же фокус! – воскликнул он.

- Потише! – велел ему Нави, бросая взгляд на берег. – Конечно, фокус. Построить каноэ – фокус. Бросать копьё – тоже фокус. Вся жизнь сплошные фокусы, и у тебя есть единственный шанс изучить их. Я рассказал ещё один. Если он когда-нибудь спасёт тебе жизнь, поймай большую рыбу и брось её первому дельфину, которого встретишь. Если повезёт, это буду я!

А теперь старик со своей кривой ногой стал просто воспоминанием, как и все остальные, кого знал Мау. Всё это так давило на него, что хотелось кричать. Мир опустел.

Он посмотрел на свои руки. Вот в них дубинка. Зачем она нужна? Почему он почувствовал себя лучше, когда сделал её? Потому что он должен выжить. Да! Если он умрёт, Весь Народ исчезнет, словно его и не было. Остров достанется красным крабам и птицам-прадедам. И никого не будет, чтобы рассказать, как здесь когда-то жили люди.

У него над головой захлопали крылья. Птица-прадед села в кудрявую крону травяного дерева. Мау догадался об этом, хотя и не мог разглядеть птицу сквозь путаницу лиан. Птицы-прадеды были очень неловкими, они не столько садились, сколько просто снижали скорость и медленно падали. Она повозилась там, издавая ворчливые крики наб-наб, а потом раздался знакомый звук отрыжки и по земле забарабанил дождь мелких костей.

Дерево затряслось, птица-прадед снова поднялась в воздух. Она вылетела на поляну, заметила Мау, решила повнимательнее изучить его на предмет признаков наступившей смерти, и села на ветку дерева, почти скрытую под сплетением лиан.

Пару секунд мальчик и птица смотрели друг на друга.

Потом ветка сломалась.

Птица-прадед пронзительно вскрикнула и рванулась прочь, ещё прежде, чем обломки гнилого сучка долетели до земли, а затем захлопала крыльями и с воплем оскорблённой гордости исчезла в подлеске. Мау не обратил на неё внимания. Он смотрел на облачко мелкой жёлтой пыли, взлетевшее над упавшей веткой. Это была та самая гнилая пыль, которая получается, когда плесень и термиты выедают древесину изнутри. Самое главное, что ветка была высоко на стволе, вне досягаемости влаги. Пыль напоминала пыльцу. Нет ничего лучше для разведения огня.

Мау подобрал самый большой кусок ветки, заткнул его с двух концов травой и направился вниз по тропе, обратно к побережью.

Свиньи опять паслись на полях, но Мау было некогда гнать их прочь. "Один стебель тонковьюна быстро порвётся, - размышлял он. – А если сплести вместе пять стеблей, они будут гораздо прочнее. Чистая правда, полезное знание. Да вот беда, я – только один стебель, других нет".

Он остановился. Для спуска Мау выбрал другую, более крутую тропу в дере… в то место, где была деревня. Здесь тоже прошлась волна. Об этом говорили сломанные деревья и вонь гниющих водорослей. Но на другой стороне рощицы поломанных деревьев он заметил утёс, с которого должен был открываться прекрасный вид на Нижний лес.

Мау аккуратно спрятал в траве клубни и гнилую ветку, а потом сквозь путаницу лиан и ветвей пробрался на край утёса. По этим утёсам очень легко было лазать, хоть вверх, хоть вниз. Мау проделывал такое не раз. Изобилие покрывающих камень вьюнов, ползучих растений и корней, вкупе с клочками почвы и старыми птичьими гнёздами, готовыми дать приют любому принесённому ветром семечку, превращало утёс в некое подобие вертикального луга, украшенного разнообразными цветами. Ну и тонковьюн, конечно, куда же без него. Тонковьюн повсюду растёт. Мау нарезал его стеблей, чтобы сделать удобную перевязь для своей дубинки, бормоча под нос запоздалые благодарности Тонковьюнной Женщине за её прочные волосы.

Потом он осторожно подполз к самому краю утёса и отвёл в сторону пучок орхидей.

Над лесом плыл туман, но Мау разглядел след, оставленный монстром в лесу – белый шрам полмили длиной. Он заканчивался у трёх фиговых деревьев, которые росли в самой высокой части Нижнего леса. Эти деревья были очень велики. Мау хорошо их знал. Их огромные корни выглядели так, словно переплелись с корнями мира. Они могли остановить всё что угодно, однако клубы тумана и густая листва деревьев не давали Мау разглядеть, что же именно было остановлено.

Зато он услышал голос. Голос был очень тихим и доносился снизу. Немного похоже на пение, но лишь совсем немного. Для Мау он звучал примерно так: "на, на, на".

Но это явно был человеческий голос. Может, еще один штанишник? Довольно писклявый. Бывают у штанишников штанишницы? А может, привидение. Теперь на острове должно быть полно привидений.

Недавно миновал полдень. Если это привидение, то оно должно быть сейчас очень слабым. Мау теперь был Народ. Ему надлежало что-то предпринять.

Он начал спускаться по утёсу. Это оказалось нетрудно, даже не смотря на то, что он пытался двигаться бесшумно, хотя эффект портили постоянно взлетавшие вокруг него птицы. Мау вздрогнул. Он не умел делать мешочки против привидений. Этим всегда занимались женщины.

Немного-похоже-на-пение продолжалось. Кажется, это и правда привидение. Птицы подняли вокруг Мау такой шум, что любой нормальный человек наверняка прекратил бы петь и пошёл взглянуть, в чём дело.

Его ноги коснулись слоистого камня и древесных корней, из которых состояла почва Нижнего леса, и он начал бесшумно красться между деревьями, с которых непрестанно капала вода.

"На, на, на" – звяк! – "на, на, на" – звяк!

Звучит, как металл. Мау покрепче сжал в руках дубинку.

…" Да, будет, нам, Твоя, охрана..." – звяк! – "Помилуй, Боже, наши, души" – звяк! – "Дозволь без бед дос-стигнуть суши!" – дзынь! – "Чёрт!"

Мау выглянул из-за ствола гигантского фигового дерева.

Его глазам предстала весьма занимательная картина.

Тут явно что-то потерпело крушение, но оно было неживое. Между стволами деревьев застряло нечто вроде гигантского каноэ. Оно было всё засыпано обломками, и с ним явно стоило познакомиться поближе, но не сейчас. Сквозь большую дыру из каноэ просыпались камни. Но это всё был фон. Гораздо ближе к Мау стояла девушка и с ужасом смотрела на него. Вероятно, девушка. Может, всё-таки привидение – она была очень бледной.

И, к тому же, штанишником. Её штаны были белыми и кружевными, как покрытые перьями ноги птицы-прадеда, но, кроме того, она носила нечто вроде юбки, сейчас подоткнутой за пояс. Её волосы сияли в солнечном свете. Она явно недавно плакала.

А ещё она пыталась выкопать яму в земле чем-то вроде плоского копья с металлическим отблеском на лезвии. Очень глупо, здешняя земля состояла сплошь из корней и булыжников, и кучка откопанных камней рядом с девушкой была совсем маленькой. Поблизости лежало ещё что-то, завёрнутое в ткань. "Кажется, я снова иду по следам Локачи, - подумал Мау. - Понятно, что это труп. А девушка-привидение была в моих кошмарах".

Я не один.

Девушка уронила своё плоскоё копьё и быстро подняла что-то другое, тоже железное.

- Я уме… умею им пользоваться! – очень громко крикнула она. – Ещё один шаг, и нажму на курок, клянусь! – металлическая штука дрожала у неё в руках. – Не думай, будто я боюсь! Я не боюсь! Я и раньше тебя убить могла! Просто пожалела, но это не значит, что ты можешь сюда ходить! Скоро за мной приплывёт мой отец!

Голос звучал очень взволнованно. Мау решил, что девушка хочет отдать ему эту железную штуку - судя по тому, как она держала её трясущимися руками, она её очень боялась.

Он потянулся за железкой, девушка вскрикнула и отвернулась, раздался щёлк, с одного конца железки взлетело облачко искр, а из дыры в другом конце медленно выкатился маленький шарик и упал в грязь у ног девушки. Мау со страхом и восхищением увидел, что у неё на ногах какие-то… штуки, вроде чёрных стручков и без пальцев.

Девушка с ужасом смотрела на него круглыми глазами.

Мау аккуратно забрал у неё железку, а девушка прижалась спиной к борту каноэ и глядела так, словно это он был привидением.

Металл вонял чем-то горьким и противным, но это было неважно. Железка умела делать искры. Мау знал, для чего нужны искры.

- Благодарю тебя за огненный дар, - сказал он, подобрал свою дубинку и убежал прочь, прежде чем привидение сотворит с ним что-нибудь страшное.

На берегу, в руинах деревни, Мау занимался непростым делом. Гнилушка была только первым шагом. Он прочесал весь лес в поисках сухих сучков и коры. Их всегда можно было найти, даже после сильного дождя. Мау аккуратно разложил свои находки в строгом порядке, от травы до толстых веток. Потом бережно соорудил маленькую кучку из сухой коры тонковьюна и гнилой пыли, после чего осторожно взял в руки искродел.

Если отвести верхний кусочек металла назад до щелчка, а потом потянуть за другой кусочек металла внизу, и не забыть (хотя бы на второй раз) убрать пальцы, тогда железный коготь ударит по чёрному камешку, и родятся искры.

Он, затаив дыхание, несколько раз повторил свои действия, удерживая искродел над кучкой топлива, и в конце концов искры упали на гнилую пыль, которая тут же потемнела от их жара.

Мау оградил костерок ладонями и принялся дуть, пока не появилась струйка дыма. Он продолжал ровно дуть, и, наконец, родился слабый огонёк.

Потом началось самое сложное. Он очень аккуратно кормил огонёк травой и корой, пока пламя не окрепло достаточно, чтобы съесть целый сухой сучок. Каждое движение Мау было продуманным, потому что огонь легко спугнуть прочь. Этот огонёк не боялся, пока, шипя и плюясь, не попытался поглотить свою первую тонкую ветвь. В какой-то страшный момент Мау показалось, что огонь задохнулся, но нет, пламя снова взметнулось ввысь и вскоре потребовало добавки. Ну что ж, недостатка в топливе не было. Повсюду лежали сломанные деревья. Он затаскивал их в костёр, и они громко щёлкали, когда от жара вскипала пропитавшая их вода. Мау бросал дрова в огонь, пока в воздух не взметнулся целый столб искр и пара. По всему берегу прыгали и плясали тени, создавая видимость жизни, пока горит огонь.

Выждав немного, Мау выкопал в песке ямку, положил в неё бешеные клубни и присыпал сверху тлеющими углями.

Потом лёг на спину. Когда он последний раз вот так лежал у огня, здесь, дома? Воспоминания пришли, прежде чем он успел их остановить. Это был его последний ужин в качестве мальчика, вокруг собралась семья, что здесь, на Народе, означало практически всех. Ужин был последним, потому что в следующий раз он будет есть на этом острове уже как мужчина, и перейдёт из детской хижины в хижину неженатых юношей. Он тогда съел немного, потому что был слишком взбудоражен. И напуган, тоже. До него начало доходить, что будущее испытание не только для него, но и для всей семьи. Если он вернётся, готовый принять татуировки мужчин и это… действо с ножом, когда главное не кричать, то семья разделит его триумф. Значит, они вырастили его как надо и научили Поступать Правильно.

Огонь потрескивал, искры летели в ночь, а он видел вокруг костра свою семью, они смотрели на него, улыбались ему. Мау закрыл глаза и постарался отогнать воспоминания прочь, во тьму.

Посылал он кого-то из них в тёмные воды, когда ходил следами Локачи? Может быть. Об этом воспоминаний не осталось. Сам он свернулся клубочком в сером теле Локачи-Мау, а тем временем какая-то его часть устало бродила взад и вперёд, делая необходимое, чтобы мёртвые стали дельфинами и не стали пищей для свиней. Над ними нужно было спеть похоронную песню, но Мау не знал слов, поэтому просто аккуратно складывал им руки вдоль тела. Наверно, он видел лица, но эта часть его души умерла. Он попытался вспомнить лицо матери, но вместо него видел лишь тёмные воды. Зато вспомнился её голос, поющий песню о боге Огня, и о том, как Тонковьюнная Женщина, устав от постоянных посягательств на её дочерей, оплела тело бога кольцами вьюна, притянув руки к бокам. В этом месте младшая сестра Мау обычно начинала смеяться и бегать за ним с вьюном в руках… Но тут сквозь него прошла волна, и Мау был рад, что она унесла светлое воспоминание прочь.

Он ощущал внутри себя пустоту, болеё черную и глубокую, чем тёмное течение. Всё исчезло. Ничто не было таким, как нужно. Он был один на пустынном берегу, а его ум терзали глупые вопросы, которые обычно задают дети… Почему всё заканчивается? Как всё началось? Почему хорошие люди умирают? Куда же смотрят боги?

Ему было тяжело, потому что для настоящего мужчины Поступать Правильно в том числе означало: Не задавать глупых вопросов.

И вот маленький синий рак-отшельник покинул свою раковину и пустился по песку на поиски новой, но её нигде не было. Повсюду был лишь голый песок, и ему оставалось только бежать…

Мау открыл глаза. Здесь остались лишь двое – он и девушка-привидение. Была ли она реальна? Был ли реален он сам? Это глупый вопрос?

Сквозь песок пробился запах жареных клубней. Его желудок сообщил, что уж они-то наверняка реальны, и Мау обжёг пальцы, откапывая их из-под углей. Один лучше отложить на завтра. Второй он разломил надвое и погрузил лицо в мягкую, хрустящую, горячую, вкусную сердцевину. Он так и уснул с набитым ртом, а вокруг огня на песке танцевали тени.

Глава 3

Горячка

В темном чреве разбитой "Свит Джуди" вспыхнула спичка. Послышалось шебуршание и звяканье, потом, наконец, зажглась лампа. Она не была разбита, но её следовало использовать экономно, потому что запасов лампового масла обнаружить не удалось. Возможно, оно было где-то там, под грудой других вещей. Абсолютно всё было под грудой других вещей. Слава богу, что девушка догадалась завернуться в матрас, когда "Свит Джуди" попыталась проплыть сквозь лес. Жуткий треск и вопли она будет помнить до конца своих дней. Она слышала, как раскололся корпус и сломались мачты, но хуже всего была наступившая затем тишина.

Утром она выбралась из руин корабля и увидела лес, полный тумана и птичьего пения. За "Джуди" тянулся след из поломанных деревьев и обломков самого корабля. В голове у девушки билось только одно слово.

Горячка.

Это такое особое безумие моряков, вызываемое горячими лучами солнца. Ей рассказал о нём первый помощник Кокс, видимо, чтобы напугать её, потому что ему нравилось пугать людей. Моряки заболевали горячкой, если слишком долго продолжался мёртвый штиль. Тогда они смотрели за борт и вместо моря вдруг видели прохладные зелёные луга. Люди прыгали туда и шли ко дну. Первый помощник Кокс уверял её, что сам видел такие случаи. Несколько взрослых мужчин прыгнули на поросший маргаритками луг и утонули, или "утопли", как он выразился. Возможно, он им в этом немного помог.

И вот теперь она выходит из корабля прямо в зелёные джунгли. Это что-то вроде… безумия наоборот. Она полностью в своём уме, вне сомнений, а вот окружающий мир свихнулся. На оставшейся за кораблём просеке лежали тела моряков. Девушка и раньше видела мёртвых, например, когда её дядюшка сломал шею на охоте, или тот ужасный несчастный случай с сенокосилкой. К её радости, среди погибших не оказалось корабельного кока по прозвищу Куки. Она тут же устыдилась этого чувства, прочла над мёртвыми краткую молитву и убежала обратно на корабль, где её стошнило.

Теперь она копалась в ужасном кавардаке, в который превратилась её аккуратная каюта, пока не отыскала свою коробку с письменными принадлежностями. Она поставила коробку себе на колени, открыла, вынула одну из полученных в подарок на день рождения пригласительных открыток с золотой каймой и задумалась. Согласно её книге по этикету (ещё один подарок), встречаться с незнакомым молодым человеком полагалось только в присутствии дуэньи, и единственной персоной на корабле, кого она могла представить в подобном качестве, был бедный капитан Робертс. Он же настоящий капитан, это дорогого стоит, но вот беда, он был самым прискорбным образом мёртв. С другой стороны, в книге нигде не написано, что дуэнья обязательно должна быть жива, просто требуется, чтобы она присутствовала. Да и вообще, на всякий случай у нее под кроватью давно был припрятан острый мачете. Путешествие стало не очень-то приятным, когда на борт поднялся первый помощник Кокс.

Она бросила взгляд на покрытую платком клетку в углу. Оттуда раздавалось непрерывное бормотание. Лучше держать клетку закрытой, иначе птица опять начнёт ругаться. Значение некоторых слов респектабельная леди не должна была знать. Хотя слова, значения которых она и правда не знала, беспокоили её даже больше.

Она была с мальчиком нелюбезна, вот в чём беда. В людей не полагается стрелять, особенно если вы даже не представлены друг другу. Слава богу, что порох отсырел. Она просто запаниковала, а ведь он так много работал, чтобы похоронить в море тех бедных людей. По крайней мере, её отец был жив, и он наверняка ищет её повсюду. Даже если этих "повсюду" около восьмисот, как островов в архипелаге Дня Матери.

Она обмакнула перо в чернила и зачеркнула слова "Дом Правительства, Порт-Мерсия" наверху открытки. Вместо них было аккуратно вписано: "Обломки "Свит Джуди".

Требовалось внести ещё кое-какие исправления. Кто бы ни разрабатывал дизайн открыток, он полностью упустил из виду такой случай, когда вам потребуется пригласить человека, чьего имени вы не знаете, который живёт на пляже, почти не носит одежды и почти наверняка не умеет читать. Она сделала всё, что могла, использовав обе стороны открытки[3], и внизу подписалась: "Эрминтруда Фэншоу (Благородная Мисс)", хотя немедленно об этом пожалела, особенно насчёт "Эрминтруды".

Потом надела большой непромокаемый плащ, принадлежавший раньше бедному капитану Робертсу, сунула в карман последнее манго, прихватила абордажную саблю, сняла с крюка лампу и вышла в ночь.

Мау проснулся. В его голове кричали прадеды, а костёр превратился в большую мерцающую груду углей.

-  ВОССТАНОВИ БОЖЬИ ЯКОРЯ! КТО СТЕРЕЖЁТ НАРОД? ГДЕ НАШЕ ПИВО?

"Я не знаю, - подумал Мау, глядя в небо. – Пиво всегда готовили женщины. Я не умею".

Он же не может зайти на Женскую половину, верно? Он туда уже заглядывал мельком, но мужчины никогда не заходят на Женскую половину, а женщины – в долину Прадедов. Если такое произойдёт, это будет конец всему. Вот насколько важен этот обычай.

Мау моргнул. Разве может быть "конец всему" более окончательный, чем сейчас? На острове не осталось людей, а значит, не осталось и обычаев. Обычаи не могут просто плавать в воздухе сами по себе!

Он встал на ноги и заметил в стороне золотой блеск. В расщеплённое дерево был вставлен белый прямоугольник, а рядом на песке – следы без пальцев. Около дерева лежало ещё одно манго.

Она тут бродила украдкой, пока он спал!

На белом прямоугольнике были какие-то непонятные значки, зато на другой стороне обнаружились картинки. Мау хорошо разбирался в посланиях, и это было несложным:

- "Когда солнце будет прямо над последним деревом, уцелевшим на Малом Народе, ты должен метнуть копьё в большое разбитое каноэ", - прочёл он вслух.

Смысла в этом не было никакого, как, впрочем, и в девушке-привидении. Но она подарила ему искродел, хотя сама была страшно испугана. Он, надо признаться, тоже. Что нужно делать с девушками? Когда ты мальчик – просто держаться от них подальше, но он слышал, что у мужчин другие инструкции на этот счёт.

А что касается Прадедов и божьих якорей, то вообще непонятно, как быть. Якоря - большие камни, но для волны это пустяки, она их смыла. Знали об этом боги? Их тоже смыло прочь? Слишком сложный вопрос. С пивом было проще, но ненамного.

Женщины делали пиво, а перед пещерой Прадедов была большая каменная чаша, куда жертвенное пиво наливали ежедневно. Он знал всё это, но никогда не обдумывал, теперь же стали появляться вопросы, например: Зачем мёртвым пиво? Разве оно не… протечёт сквозь истлевшую грудную клетку? Если не они выпивают пиво, то кто? И не попадёт ли он в неприятности просто за то, что подумал обо всём этом?

Неприятности от кого?

Он помнил, как свободно приходил на Женскую половину, пока был совсем малышом. Когда ему исполнилось семь или восемь, всё изменилось. Женщины стали гнать его от себя, а если он подходил ближе, прекращали свои занятия и смотрели на него, пока он не убегал прочь. Особенно старухи, они обжигали таким противным взглядом, что сразу хотелось оказаться где-нибудь подальше. Один из старших мальчишек рассказал ему, что старуха может пробормотать особые слова, из-за которых отвалится твой винго. После этого Мау старался держаться подальше от Женской половины, она стала для него вроде Луны – ты знаешь, что она есть, но попасть туда даже не мечтаешь.

Ну что же, старух не стало. Мау об этом сожалел. Он мог делать всё что угодно, и некому было остановить его. Он хотел, чтобы кто-нибудь мог.

Тропа к Женской половине ответвлялась от тропы в Верхний лес, потом шла на юго-запад и ныряла в узкую расселину, в конце которой стояли два больших камня, выше человеческого роста, облитые красной краской. Это был единственный вход, тогда, когда ещё не умерли обычаи. Теперь Мау отодвинул заграждавший вход колючий кустарник и вошёл.

Вот она, Половина, небольшая круглая долина, залитая солнечным светом. Ряды деревьев не пускали сюда ветер, а колючие кусты и шиповник заплелись промеж стволов так густо, что пробраться между ними не смог бы никто, кроме змеи. Сегодня долина выглядела спящей. Мау мог расслышать шум прибоя, но море, казалось, очень далеко отсюда. А здесь звенел маленький ручей, сочившийся из скалы у края долины, он заполнял выемку в камне, превращая её в природную ванну, и затем исчезал в глубине садов.

Народ выращивал хорошие урожаи на большом поле. Тут росли агаро, сахарный тростник, табор, бобы-бумеранги и чёрная кукуруза. Мужчины возделывали растения для еды.

На своей Половине женщины растили то, что делало жизнь более весёлой, здоровой и долгой: пряности, фрукты и жевательные корешки. Они знали, как выращивать плоды крупнее и вкуснее. Они выкапывали или выменивали всякие полезные растения и приносили их сюда. Женщины знали секреты семян, стручков и всего такого прочего. На Женской половине росли розовые бананы, редкие разновидности подорожника и бататы, включая прыгучий батат. А ещё женщины растили здесь лекарственные растения и младенцев.

Там и тут около огородов стояли небольшие хижины. Мау осторожно приблизился, он уже начал нервничать. Кто-то должен был прикрикнуть на него, какая-нибудь старуха должна была указать на него скрюченным пальцем и угрожающе забормотать, а он бегом бросился бы прочь, на всякий случай придерживая пах обеими руками. Всё что угодно было лучше, чем эта солнечная тишина.

"Значит, обычаи всё-таки живы, – подумал он. – Я принёс их с собой. Они у меня в голове".