— Если в этой афере замешан Железякин, то лучше нам туда не соваться, — пробурчал Серапионыч.

— Железякин и агенты Железякина — не одно и то же, — загадочно ответил детектив и, заглянув в записную книжку, решительно набрал телефонный номер Софьи Кассировой. — Госпожа Кассирова? Говорит Дубов. Знаете, мы тут посоветовались, и я решил взяться за ваше дело.

— О, благодарю вас, Василий Николаевич, — заурчал в трубке голос потерпевшей. — Если вы вернете мне деньги, то я заплачу вам десять… или нет, пять процентов!

— Не надо, — сурово пресек детектив заманчивые предложения. — В случае удачи вы заплатите мне скромный гонорар согласно прейскуранту. Ну и плюс возможные расходы.

— Ах, вы так добры ко мне! — попыталась Кассирова рассыпаться в благодарностях.

— Я выполняю свой долг, — отрезал Дубов и положил трубку.

— И как вы собираетесь вернуть ей деньги? — чуть не в голос набросились на сыщика доктор и журналистка.

— Обычная шахматная комбинация из трех пальцев, — беззаботно рассмеялся Дубов. — И поможет нам ни кто иной как Женька.

— Какой еще Женька? — удивился Серапионыч.

— Компьютерщик из «За вашего здоровья». Ну, тот, который распечатал текст с дискеты, что вы прошлой осенью нашли на насыпи.

— Ну а здесь-то чем он вам поможет? — еще больше изумился доктор.

— По правде сказать, я тоже не улавливаю связи между компьютерами и нашим делом, — сказала Надя. — Разве что «взломать» банковский счет этого «липового» бизнесмена и снять оттуда сто тысяч…

— Нет-нет, хакерством заниматься не будем, — загадочно улыбнулся детектив, отчего-то вдруг пришедший в необычайно веселое расположение духа. Однако на все дальнейшие расспросы отвечал более чем уклончиво.

* * *

Симпатичная, модно одетая девушка ходила вдоль «стенки» и разглядывала выставленные на продажу шедевры: картины, поделки из разного рода подручных материалов и, разумеется, многочисленные матрешки, изображающие вставленных друг в друга государственных деятелей. Вдоволь насладившись высоким искусством, она обратилась к богемного вида мужичку, скучавшему подле картины с обнаженной девицей, повернутой к зрителям выразительной задницей:

— Вы не подскажете, кому тут можно продать письма Пушкина?

Мужичок посмотрел на нее, как на пришельца из космоса:

— О чем вы, мадам? Вот, пожалуйста, не желаете ли приобрести мое новое полотно «Задница в интерьере»? Всего за пять долларов.

— Спасибо, у меня самой не хуже, — вежливо отказалась девушка. — В смысле интерьер.

Неподалеку на ящике из-под «сникерсов» скучала дама неопределенного возраста и пола, продававшая матрешек. Среди деревянных президентов и генсеков девушка заметила «поэтический» комплект: самая крупная матрешка была размалевана под Пушкина, а внутренняя, самая маленькая — под Евтушенко.

— Да, поэзия нынче не в чести, — вздохнула девушка.

— Это точно, — согласилась продавщица. — Вот и Лариска того же мнения.

— Какая Лариска? — удивилась девушка.

— Да вот же она, — дама указала на белую крысу, выглядывавшую у нее из-под неряшливого платья. — Можете погладить, она не кусается.

Чтобы поддержать разговор, девушка погладила Лариску по жесткой шерстке, а затем вновь обратила взор на «поэтическую» матрешку:

— А что, если бы я предложила вам письмо Пушкина? Всего за сто тысяч «зелененьких».

— Смеетесь, — махнула рукой дама. — Да я таких деньжищ сроду не видывала. Как вы думаете, будь у меня столько, разве я стала бы такой чепухой заниматься?

— Понятно, извините, — пробормотала девушка и отошла от «стенки». Оглядевшись, она увидела скамеечку, на краю которой сидел какой-то господин в шляпе и с початой бутылкой пива, и присела на другой краешек.

— Не желаете? — тут же предложил ей господин.

— Нет, благодарю, я пива не пью, — отказалась девушка. И, чуть помолчав, заметила: — Я вижу, вы человек интеллигентный. Может быть, у вас есть какой-нибудь знакомый искусствовед…

— О, сударыня, вам повезло! — сразу оживился господин в шляпе. — Я сам и есть искусствовед. Потому-то здесь и околачиваюсь, поближе к изящному искусству.

— Вот это — изящное искусство? — удивилась девушка, окинув взором «стенку» с ее матрешками и задницами.

— Увы, — печально вздохнул искусствовед, — времена меняются. А ведь не так давно многие из них блистали на местном художественном небосводе. Ну, например, вон тот, — человек в шляпе указал на одного из торговцев, — при советской власти еще как процветал, за один портрет нашего первого секретаря Разбойникова тысячу целковых отхватил, не считая почетной грамоты. А теперь что? Весь пообтрепался, малюет всякий кич на потребу непонятно кому. Я тут как-то к нему как-то подошел, говорю, мол, что ж ты, паразит, с твоим талантищем всякую мазню в свет выдаешь? А он мне: «А ты что хотел, чтобы я за пять баксов свою душу в картину вкладывал?» Да, изменились времена. Свобода творчества привела к деградации искусства.

— Ну, тут я не могу с вами полностью согласиться, — перебила девушка. — Простите, как вас величать?

— У меня самое простое имя, — расплылся в обаятельной улыбочке искусствовед. — Петр Петрович.

— Надя, — представилась девушка. — Нет-нет, Петр Петрович, тут я с вами никак не могу согласиться. Конечно, то, что талантливые художники, я подразумеваю это понятие в широком смысле…

— Да-да, конечно, — понимающе кивнул Петр Петрович.

— То, что они вынуждены либо приноравливаться к низкопробным вкусам, либо бедствовать — конечно, очень плохо. Но это же не значит, что надо возвращаться в прошлое — в принудительный соцреализм и… Ну да что объяснять — вспомните судьбу Гумилева, Клюева, Михоэлса, Шемякина, Галича…

— Нет, ну зачем же так сразу, — чуть смутившись, Петр Петрович отхлебнул пива. — Я за свободное искусство, но в рамках.

— А, ну понятно. — Наде как-то расхотелось продолжать дискуссию. — Петр Петрович, а как вы относитесь к творчеству Пушкина?

— Пушкин — наше все! — Эту широко известную фразу Петр Петрович произнес так, будто она только что явилась ему на ум.

— А как вы восприняли бы появление новых, доселе неизвестных материалов, связанных с его жизнью и творчеством? — продолжала Надя. — Например, писем.

— Чьих писем?

— Ну, разумеется, Александра Сергеевича.

— О, ну это стало бы значительным событием в области культуры и искусства. А к чему, Наденька, вы завели о них речь?

«Ну все, пора брать быка за рога», решила Надя, а вслух произнесла:

— Дело в том, что я располагаю письмом Пушкина к Екатерине Николаевне Ушаковой, которое до сих пор считалось утраченным. Надеюсь, вам известно это имя?

— Да-да, разумеется, — поспешно закивал Петр Петрович. Однако, угадав по выражению лица, что имя Ушаковой мало что говорит ее собеседнику, Надя пояснила:

— Семья Ушаковых была близко знакома с Пушкиным. Впоследствии известный пушкиновед П. И. Бартенев со слов не названного им лица записал, что перед смертью в 1872 году Екатерина Николаевна позвала дочь, велела принести шкатулку с письмами Пушкина и сожгла их все до одного.

С большим пиететом выслушав эту справку, почерпнутую Надей из книжки «Юный пушкиновед», Петр Петрович задал вопрос, которого его собеседница ожидала:

— Но если Екатерина Николаевна сожгла все письма Пушкина, то каким образом одно из них оказалось у вас?

— Оно сохранилось благодаря горничной Екатерины Николаевны, которая каким-то образом сумела сберечь от огня одно из пушкинских писем. Должно быть, она была довольно образованной девушкой и лучше, чем ее хозяйка, понимала, что эти письма значат для человечества!

— Как бы там ни было, Наденька, но вы обладаете большой ценностью, — уважительно покачал головой Петр Петрович. — Я хотел сказать, культурной ценностью.

— А я как раз хотела поговорить с вами о его, так сказать, материальной ценности, — подхватила Надя. — Собственно, письмо принадлежит не мне, а одной моей подруге, которая вынуждена его продавать по причине стесненных материальных обстоятельств.

— И, должно быть, ваша подруга — правнучка Ушаковой? — спросил Петр Петрович, как-то странно глянув на свою собеседницу.

— Почти, — обаятельно улыбнулась Надя. — Она правнучка ее горничной.

— Вообще-то у меня есть возможность устроить выгодную продажу, — чуть подумав, произнес искусствовед. — И сколько ваша подруга хотела бы выручить за письмо?

— Желательно сто тысяч, — не задумываясь ответила Надя. — Минимум девяносто.

— Ну что ж, письмо Александра Сергеича того стоит, — со знанием дела заметил Петр Петрович. — Однако хотелось бы прежде на него взглянуть.

Надя раскрыла сумочку и протянула Петру Петровичу сложенный вчетверо лист:

— Это ксерокопия. Вы можете ее изучить и убедиться, что там действительно автограф Пушкина.

— Да, пожалуй. — Петр Петрович бережно сунул листок во внутренний карман поношенного плаща. — Знаете, вашей подруге крупно повезло — как раз сейчас в Кислоярске гостит один мой знакомый бизнесмен, большой любитель искусств. Настоящий Третьяков, но удивительно скромный: скупает картины и вообще всякие художественные ценности, а потом совершенно бескорыстно дарит их музеям и научным институтам.

— Я тут на днях читала в одной газете, будто некто, пожелавший остаться неизвестным, передал в Пушкинский дом неизвестные письма Тургенева, — подпустила Надя. — Это случайно не он?

— Он самый, — радостно закивал Петр Петрович. — И ни за что не захотел, чтобы его имя предали гласности! По правде сказать, до знакомства с ним я и не знал, что такие люди еще встречаются.

— Взглянуть бы на него, — вздохнула Надя.

— Если хотите, я вас познакомлю, — с готовностью предложил Петр Петрович, — только, боюсь, вас ждет разочарование: по внешности и манерам он типичный «новый русский». Это, конечно, своего рода маскировка, чтобы не выглядеть «белой вороной»…

— Нет-нет, раз он такой скромный человек, то не стоит, — завозражала Надя. — Может быть, если он согласится приобрести письмо, то нельзя ли все провести через вас? Заодно и сами сколько-нибудь заработаете…

Надя заметила, как загорелись глазки у искусствоведа, но ответил он примерно так, как Надя и ожидала:

— Когда речь идет об искусстве, а тем более о Пушкине, я отвергаю любые корыстные мотивы! — Однако, немного помолчав, он добавил: — Если я уговорю бизнесмена дать сто тысяч, то согласится ли ваша подруга десять тысяч заплатить мне?

— Не сомневаюсь, что согласится, — уверенно ответила Надя. — Ей так нужны деньги, и как можно быстрее, что торговаться она не станет.

— Ну так как же мы договоримся? — уже совсем по-деловому заговорил Петр Петрович. — Давайте так: я ознакомлюсь с письмом, поговорю со своим другом-меценатом, а потом сообщу результат. Можно ли узнать телефончик либо ваш, либо вашей подруги?

Надя на минутку задумалась: «Да, этого мы не учли. Если я дам свой здешний телефон, то Петр Петрович, или как его там на самом деле, может выяснить, что это — телефон особняка вдовы Лавантус, где квартирует Василий Дубов, и тогда рыбка сорвется с крючка. Ну что ж, придется изворачиваться».

— Видите ли, Петр Петрович, у меня нет телефона, а подруга живет в коммуналке и не очень афиширует свое пушкинское письмо, так что ей лучше не звонить — вдруг соседи по параллельному подслушают…

— А, понимаю, понимаю, — закивал Петр Петрович. — В таких делах всегда нужно соблюдать конфиденциальность. Тогда знаете что, Надюша, я вам оставлю свой телефончик — позвоните… Ну, скажем, завтра вечерком — за это время я успею оценить товар, то есть, простите, проверить подлинность письма, и столковаться с покупателем. — Искусствовед извлек из внутреннего кармана мятый листок и авторучку, что-то нацарапал и протянул Наде.

— Непременно позвоню, — закивала та, пряча листок в сумочку. — Только знаете что, Петр Петрович… Вообще-то я редко ошибаюсь в людях, а глядя на вас могу сказать, что почти на девяносто девять процентов уверена в вашей совершенной честности и порядочности…

— Ну зачем вы так, — смутился искусствовед.

— Это я к тому, что «доверяй, но проверяй», как говаривал Рейган.

— Да, безусловно, — согласился Петр Петрович. — Контроль — первая вещь в любом деле.

— Ну вот, — продолжала Надя, — если ваш меценат решится приобрести письмо, то при акте купли-продажи я непременно буду сопровождать свою подругу, и мы обязательно проверим и даже пересчитаем все деньги.

— Это ваше право, — недовольно буркнул Петр Петрович.

— Поймите, это не от недоверия к вам или, упаси боже, к вашему другу, а просто обычная мера предосторожности. Тем более, я слышала, что совсем недавно здесь же, в Кислоярске, одной даме всучили так называемую «куклу» — пустые бумажки в пачках из-под долларов.

— Извините, не в курсе, — чуть вздрогнув, проговорил Петр Петрович.

— Нет, ну это я так, к слову, — деланно смутилась Надя. — Я уверена, что с вами у нас подобных недоразумений возникнуть просто не может… Ну хорошо, я пойду, так что ждите звонка.

Пожав руку Петру Петровичу, Надя неспешно удалилась, а ее собеседник вернулся к недопитому пиву.

* * *

Приближалось время обеда, и зал ресторана «Три яйца всмятку» постепенно наполнялся посетителями. Сидевшие за столиком в дальнем углу две женщины — Надежда Чаликова и ее подруга, крупная осанистая дама в красном платье до пят — то и дело поглядывали в сторону входных дверей: с минуту на минуту должен был появиться Петр Петрович. Однако всякий раз входил кто-то другой.

— Ну, теперь-то уж точно он, — загадала Надя, когда дверь в очередной раз приоткрылась. Но ошиблась — в зал вошел собственной персоной доктор Серапионыч. Заметив Надю, он приветливо помахал ей рукой, а сам направился к столику в середине зала, где уже уплетали обед и одновременно оживленно беседовали еще несколько человек.

— У них тут чуть не каждый день собирается милая компания, — низким грудным голосом сообщила Надина подруга. — Доктор Владлен Серапионыч, инспектор Столбовой, турбизнесмен Ерофеев. Вон та дама в темном — историк Хелен фон Ачкасофф. Обычно еще бывает частный сыщик Дубов, но сегодня что-то не видно…

Тут дверь вновь раскрылась, и в зал вошел Петр Петрович. При нем была огромная хозяйственная сумка — столь же старомодная, как его болониевый плащ. Увидев Надю с подругой, он тут же направился в их угол:

— Добрый день, сударыни.

— Вот это и есть искусствовед Петр Петрович, — сказала Надя. — А это моя подруга, э-э-э…

— Василиса Николаевна, — представилась дама. — Ну что же, дорогой Петр Петрович, к делу?

— Да-да, разумеется, — подхватил Петр Петрович. — Надеюсь, письмо при вас?

Вместо ответа Василиса Николаевна извлекла из-под разреза платья большой незаклеенный конверт и протянула его искусствоведу. Петр Петрович с неподдельным трепетом вынул оттуда несколько пожелтевших листков, исписанных характерным пушкинским почерком.

— Да, все в порядке, — констатировал он, внимательно осмотрев письмо. — Мой друг-меценат будет очень доволен. А это вам, — похлопал он по сумке. — Девяносто тысяч, как договаривались. Будете проверять?

— Будем! — решительно заявила Чаликова.

— Здесь девяносто пачек по тысяче, — пояснил Петр Петрович. — Стало быть, в каждой по сто десятидолларовых банкнот.

Василиса Николаевна запустила руку в сумку, извлекла первую попавшуюся пачку и, чуть сдвинув обертку, принялась ловко, будто заправский кассир, пересчитывать купюры.

— Вы что, прямо здесь?.. — изумился Петр Петрович. — Может быть, лучше пройдемте в отдельный кабинет?

— Да зачем же? — лучезарно улыбнулась Надежда и принялась пересчитывать другую пачку. — Мы ж ничего дурного не делаем, напротив — помогаем пушкиноведам приобрести новую бесценную реликвию!