Ужасы. Замкнутый круг

— И что?..

— Вы слышали, как я сегодня читал.

— И что?..

— А вы видели меня на сцене?

— Видел в «Энни». И в «Автобусной остановке».

— И?..

— Вы хорошо играли. На самом деле хорошо.

— А как насчет сегодняшнего дня?

Я уставился себе под ноги.

— Скажите. — Я взглянул на него, сжав губы. — Дерьмово, — произнес он. — Совершенно ужасно, верно?

— Не так уж плохо, — возразил я.

— Это она сделала. Она забрала у меня все. — Он покачал головой. — Держитесь от нее подальше. Она может сделать это и с вами.

Первое, что вы узнаете, когда выбираете своей профессией театр, это то, что актеры — дети. Я говорю это, прекрасно сознавая, что я сам таков. Наше эго достигает гигантских размеров, но наши чувства нежны, словно орхидеи. В каком-то смысле это идет от того факта, что людей других профессий не отвергают по личным причинам. Писателей не критикуют — критикуют конкретный роман или новеллу. Заводские рабочие или белые воротнички теряют работу из-за недостатка знаний или опыта. Но для актера все по-другому: то, как он выглядит, как он говорит, как двигается, определяет, скажут ли ему «да» или «нет», и неприятие его имеет глубоко личные корни, как у детей, когда те называют друг друга «жидом» или «жирдяем». И часто эта детская ранимость переносится в другие взаимоотношения. Суеверия? Бурная фантазия? Этим актеры наделены в избытке. Поэтому, когда Тэйлор начал обвинять Шейлу Ремарк в крахе своей театральной карьеры, я понял, что ему просто невыносима мысль о том, что он потерял свое дарование, хотя вовсе не она украла его у него.

Двери лифта открылись, я вышел.

— Подождите! — воскликнул он, выходя вслед за мной. — Вы мне не верите.

— Послушай, дружище, — раздраженно сказал я, оборачиваясь, — я не знаю, что там между вами было, и не хочу знать, ясно? Если она испортила тебе жизнь, мне очень жаль, но я актер, мне нужна работа, и, если мне ее дадут, я ее приму!

Лицо Тэйлора осталось бесстрастным.

— Позвольте мне угостить вас выпивкой, — предложил он.

— О боже…

— Вам нечего бояться. Я не буду буйствовать. — Он выдавил улыбку. — Как вам кажется, разве я буйствовал? Разве я повышал голос?

— Нет.

— Тогда прошу вас. Я просто хочу с вами поговорить.

Я вынужден был признаться себе, что он возбуждает у меня любопытство. Большинство актеров говорили бы с жаром о том, что так много для них значит, но Тэйлор, как это ни странно, походил на живого мертвеца, словно жизнь для него представляла собой прямой скучный коридор.

— Хорошо, — сказал я. — Ладно.

Мы молча шли по Бродвею. Когда мы добрались до «Чарли», была половина четвертого, в баре царило затишье. Я присел на табурет, но Тэйлор покачал головой.

— Сядем за стол, — предложил он. Мы заняли столик и заказали выпивку.

Выяснилось, что он тоже любит бурбон.

— Боже, — выговорил он после большого глотка. — Холодно.

Да, было холодно. Зимы в Манхэттене никогда не были мягкими, и ветер, проносившийся по улицам, пронизывал насквозь все, кроме стали.

— Ну хорошо, — начал я. — Мы здесь. Вы купили мне выпить. И что теперь? Вы хотите мне что-то рассказать?

— Хочу. И когда я вам это расскажу, вы можете уйти и поступить, как захотите.

— Так я и сделаю.

— Я не буду пытаться остановить вас, — продолжал он, словно не слыша меня. — Это меня не касается. Это ваша жизнь и ваша карьера.

— Давайте ближе к делу.

— Я познакомился с ней прошлым летом. В июне. Я знаю Джо Пэппа, он пригласил меня на вечеринку после премьеры «Лира», и я пошел. Шейла была там с каким-то парнем, я подошел к ним и представился, сказал ей, как мне понравилась ее игра. Она поблагодарила меня, весьма любезно, весьма дружелюбно, ответила, что несколько раз видела меня на сцене и что ей понравилась моя работа. Тогда мне показалось странным то, что она вот так сразу, с напором накинулась на меня. Эти ее огромные, влажные, чувственные глаза буквально пожирали меня. Но ее парню было все равно. Казалось, ему вообще все вокруг было безразлично. Он просто стоял рядом и пил, пока она говорила, потом сел и продолжал пить. Позднее, когда мы стали встречаться, она рассказала мне, что он поэт. Разумеется, нигде не издавался, сказала она. По ее мнению, с точки зрения техники его стихи были не совсем хороши, но очень эмоциональны. «Богаты чувством» — вот как она выразилась.

Я отправился смотреть «Лира» во второй раз, сходил еще несколько раз, и с каждым представлением она производила на меня все большее впечатление. Во второй вечер поэт ждал ее, но на третий она уходила одна. Я уговорил ее пойти выпить, мы разговорились, прекрасно поладили. Она сказала, что между ней и поэтом все кончено, и в ту ночь она очутилась в моей постели. Мне было хорошо с ней, она казалась приятной, страстной, но не требовательной. После нескольких свиданий, нескольких совместных ночей и пробуждений я предложил ей жить вместе, без всяких обязательств. Она согласилась и на следующих выходных переехала ко мне.

Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я никогда не любил ее. Я никогда не говорил ей, что люблю ее, не давал ей этого понять. Мне нужны были от нее только компания и секс, больше ничего. Мне было хорошо с ней, ее было приятно целовать, держать в объятиях, жить с ней, но я не любил ее. И я знаю, что она не любила меня. — Он махнул официанту, принесли новую порцию. Мой бокал был еще наполовину полон. — Так что я не… не жертва безответной любви, понимаете? Я просто хочу, чтобы вы это поняли.

Я кивнул, и он продолжал:

— Это началось через несколько недель после того, как она стала жить у меня. Она захотела играть со мной в игры, так она сказала. Играть в театр. Ну, вы знаете, нарочно делать или говорить что-то, чтобы вызвать у меня определенные эмоции. В большинстве случаев она не сразу давала мне понять, что она делает. Она наблюдала, сможет ли заставить меня стать ревнивым, или сходить с ума, или впасть в уныние. Или сделать меня счастливым. А потом она смеялась и говорила, что пошутила, что просто хотела посмотреть на мою реакцию. Ну, я считал, что все это чушь собачья. Я решил, что это скорее упражнения в технике, чем целенаправленные попытки изводить меня, и в каком-то смысле я ее понимал, понимал ее желание оказаться лицом к лицу с чувствами, исследовать их. Но все же я думал, что это обман, вторжение в мое личное пространство. Она делала это не часто, раз, может, два в неделю. Я время от времени пытался провернуть то же самое с ней, но она никогда не поддавалась, просто смотрела на меня как на ребенка, решившего поиграть во взрослые игры.

Потом это коснулось секса. Пока мы занимались любовью, она называла меня другими именами, рассказывала мне грустные истории из своей жизни, пробовала все, чтобы вызвать у меня различные реакции, вспышки гнева. Иногда… — Он опустил взгляд и одним глотком осушил свой бокал. — Иногда я… кончал и плакал одновременно.

Официант проходил неподалеку, и я сделал знак принести еще по порции.

— А почему вы не ушли от нее?

— Это было… как я уже говорил, она не делала так все время. И она мне нравилась. Иногда я даже не замечал, как она начинала всю эту чепуху, и она это понимала. Однажды она принялась проводить свои опыты, когда я был в стельку пьян, и пару раз экспериментировала надо мной, когда я просто сильно выпивал. Но мне было все равно. А потом наступила зима.

После того лета я работал мало. Несколько вечеринок в городе, кое-что читал за кадром. Деньги были неплохие, но я только танцевал и пел, простое чтение, никаких ревю. И вот в начале декабря Харв Пирсалл приглашает меня на пробы к «Ахаву». Помните, это мюзикл, который закрыли после предварительных просмотров? Он хотел, чтобы я читал роль Старбека, в той сцене, где Старбек планирует застрелить Ахава, чтобы спасти «Пекод». Это была хорошая сцена, сильная сцена, и вот я вышел и все провалил. Все провалил к чертовой матери. Я был совершенно невыразителен, как в своих рекламах «понтиака». Но там это не имело значения — там мне не нужно было вкладывать в слова эмоции — просто продать товар, и все. Но теперь, когда я должен был чувствовать что-то, выражать что-то, — я не смог. Харв спросил меня, все ли со мной в порядке, я пробормотал что-то о плохом самочувствии. Он пригласил меня прийти на следующий день, и все повторилось.

В тот уик-энд я отправился в «Сент-Марк» посмотреть Шейлу в первой постановке сезона — это был новый перевод «Медеи», выполненный каким-то аспирантом Нью-Йоркского университета; она получила заглавную роль. Они репетировали без конца целый месяц, гонорар был смешной, но она относилась к этому с большим энтузиазмом. Пэпп был там в тот вечер, и он попросил прийти Принса. Перевод был дерьмовым. Никаких декораций, туники вместо костюмов, дрянное освещение. Но Шейла…

Он допил свой бурбон, выплюнул лед обратно в бокал.

— Она была… совершенна. Все эмоции были реальны. Должны были. Ведь она взяла их у меня. Не смотрите на меня так. Я сразу понял, что вы обо мне думаете. Что я параноик, завидую ее таланту. Но когда я начал размышлять о случившемся, то понял, что это единственно возможный ответ.

Она так нежно обходилась со мной после этого, улыбалась мне, держала меня за руку, представляя своим друзьям, а я чувствовал себя тупым и безжизненным, как тот поэт, в компании которого я ее встретил. Еще тогда я заподозрил, что она сделала, но ничего не сказал об этом. На следующей неделе, когда я попытался найти того поэта, я узнал, что он уехал из Нью-Йорка в родной городок. Я отправился в Линкольн-центр,[36] в хранилище видеозаписей, и просмотрел «Короля Лира». Я хотел увидеть что-нибудь, какое-нибудь несоответствие, что-то не то. Черт, я не знал, что ищу, но знал, что пойму это, когда увижу.

Он покачал головой.

— Это оказалось… невероятно. На пленке не было и следа игры, которую я помнил. Вместо этого я видел плоское, безжизненное, любительское исполнение, ужасное в сравнении с игрой остальных. Я не мог поверить своим глазам, просмотрел запись снова. То же самое. Тогда я понял, почему она никогда не ходила на пробы для рекламы или кинофильмов. Это не… проявлялось на пленке. Она могла обмануть людей, но не камеры.

После этого я вернулся в квартиру, рассказал ей о своем открытии. Это были не мои догадки, не теория, тогда я уже знал. Понимаете, знал.

Тэйлор замолчал и заглянул в пустой бокал. Я подумал, что, наверное, совершил большую ошибку, отправившись с ним в бар, потому что он наверняка был параноиком и явно мог впасть в буйство, несмотря на свои заверения в обратном.

— И что… — Вместо «что» у меня получилось «што», но я выдавил свой вопрос, пока он махал официанту — тот поднял бровь, но принес еще выпивки. — И что она ответила? Что вы ей сказали?

— Она… подтвердила это. Сказала, что я прав. «В каком-то смысле», — сказала она. В каком-то смысле.

— Ну… — Я потряс головой, чтобы мысли прояснились. — А может, она имела в виду то, что просто изучала вас? Но это далеко не то же самое, что красть эмоции, верно?

— Нет. Она украла их.

— Это глупо. Глупо. У вас же остались чувства.

— Нет. Я хотел… когда я во всем убедился, я хотел убить ее. Та улыбка, которой она улыбалась мне, как будто я был бессилен что-либо вернуть, как будто она запланировала это в тот момент, когда увидела меня, — вот что вызвало у меня желание убить ее. — Он взглянул на меня своими пустыми глазами. — Но я не сделал этого. Не смог. Не смог достаточно разозлиться для этого.

Он вздохнул.

— Она уехала от меня. Но меня это не расстроило. Я был рад. Настолько, насколько мог чувствовать радость после того, что она сделала. Я не знаю, как она это сделала. Думаю, она научилась этому от кого-то. И не знаю, смогу ли я их когда-либо вернуть. О нет, не отнять у нее. У нее — никогда. Нет, сам. Построить их в себе каким-то образом. Эмоции. Чувства. Может быть, однажды и смогу.

Он протянул руку и прикоснулся к моей ладони — пальцы его, как ни странно, были горячими.

— Я многого не знаю. Но я знаю одно. Она сделает это снова, найдет кого-то другого, вас, если вы ей позволите. Я видел, как вы смотрели на нее сегодня. — Я отдернул руку, задев свой бокал. Он поймал его, прежде чем бурбон пролился, поставил ровно. — Не надо, — предупредил он. — Нельзя иметь с ней ничего общего.

— Это чушь, — запинаясь, произнес я. — Смешно. У вас же еще… остались эмоции.

— Может быть. Может быть, несколько. Но это только внешне. Внутри меня — пустота. — Он наклонил голову. — Вы мне не верите.

— Н-нет. — Это была правда, тогда я не верил.

— Жаль, что вы не знали меня раньше.

Внезапно я вспомнил слова Кевина на пробе, его рассказ о том, каким забавным и разговорчивым становился Гай Тэйлор после нескольких бокалов. Протестующий желудок напомнил мне о том, сколько мы поглотили меньше чем за час, и протестующий мозг напомнил мне о Шейле — о пьяной, совершенно пьяной Бланш Дюбуа, которую я сегодня видел.

— Вы выпили… — пролепетал я, — сколько вы выпили?

Он пожал плечами.

— Но… вы… совсем не похожи на…

— Да. Вы правы, — сказал он ясным, твердым, трезвым голосом. — Вы правы.

Он скрестил руки, положил их на стол, опустил голову и заплакал. Рыдания были громкими, долгими, сотрясали все его тело.

Он плакал.

— Вот! — воскликнул я и, шатаясь, поднялся на ноги. — Вот видите? Видите? Вы плачете, вы плачете! Видите?

Он поднял голову и взглянул на меня, все еще рыдая — рыдая без единой слезинки на лице.

Когда мне позвонили и предложили роль Митча, я согласился. У меня даже не возникало мысли отказаться. Шейлу Ремарк взяли, как предсказывали Кевин, Гай Тэйлор и я, на роль Бланш Дюбуа, и она тепло улыбнулась мне, когда я пришел на студию на первое чтение, как будто с радостью вспомнила нашу пробу. Я был доволен, но вел себя сначала несколько отчужденно, не желая, чтобы остальные поняли или даже заподозрили, что я собираюсь сделать.

Я думал, что будет трудно остаться с ней наедине, но это оказалось не так. Она уже выбрала меня, я знал это, она наблюдала за мной во время репетиций, подходила ко мне поболтать в перерывах. К концу дня она знала, где я живу, что я холост, что у меня нет девушки, что я придерживаюсь традиционной ориентации и что я восемь лет брался за все подряд, чтобы получить такую роль. Она сказала, что живет всего в квартале от меня (это была ложь, как я выяснил позднее), и после репетиции предложила взять такси пополам. Я согласился, и мы вышли на Западной 72-й, рядом с парком.

Было темно и холодно, и я заметил, что она дрожит в своей пуховой куртке. Я тоже дрожал, потому что мы наконец остались наедине, скрытые от окружающих за деревьями; прохожих не было видно, лишь такси, автобусы и машины проносились мимо.

Я обернулся к ней, и улыбка исчезла с моих губ.

— Я знаю, что ты сделала, — сказал я. — Я говорил с Гаем Тэйлором. Он рассказал мне все. И предупредил меня.

Выражение ее лица не изменилось. Она продолжала улыбаться своей легкой улыбкой и смотреть на меня своими влажными глазами.

— Он сказал… что ты начнешь охоту на меня. Сказал держаться от тебя подальше. Но я не могу. Мне нужно знать, правда ли это — все, что он говорил.

Ее улыбка погасла, она опустила взгляд на грязный, покрытый льдом тротуар и кивнула; я заметил в уголках ее глаз печальные морщинки. Я протянул к ней руки и сделал то, что собирался сделать, сказал то, что собирался сказать с того момента, как оставил Гая Тэйлора, плакавшего без слез за столиком у Чарли.

— Научи меня, — сказал я, взяв ее за руку нежно, как я умел это делать. — Я не представляю опасности для тебя, нам не придется соперничать из-за ролей. На самом деле я могу понадобиться тебе, тебе нужен мужчина, равный тебе на сцене. Потому что таких нет. Ты можешь брать у меня то, что тебе нужно, если научишь меня тому, как потом это вернуть. Прошу тебя. Научи меня.

Когда она подняла голову, я увидел, что лицо ее залито слезами. Я осушил их поцелуями, не зная, чьи это слезы, но мне было все равно.

Пер. О. Ратниковой

РОБЕРТ УЭСТОЛ

Последний день мисс Доринды Молино

Роберт Уэстол — популярный детский писатель, дважды удостоенный медали Карнеги. Уэстол родился в городе Тайнмут, графство Нортумберленд, и вспоминал о своем детстве следующее: «Когда я был маленьким, покойный дед гневно взирал на меня с фотографии на стене, и мама очень жалела, что мы с ним не успели познакомиться… Однажды я нашел в ящике комода какой-то маленький камешек и играл с ним, пока тетя не сказала, что это камень из желчного пузыря, убивший деда. После такого я начинаю думать, что мне самой судьбой было предназначено писать истории о привидениях…»

Среди произведений Уэстола рассказы «Прорыв тьмы» («Break of Dark») о бомбардировщике с привидениями, кружащем над Берлином; «Чаз Макджил и привидение» («The Haunting of Chas McGill») о борьбе кошек с таинственным злом, «Призраки и путешествия» («Ghosts and Journeys») о призраках туалета («сделал дело, гуляй смело»), «Рейчел и ангел» («Rachel and the Angel») о падшем ангеле, не менее опасном, чем атомная ракета, сбившаяся с курса, а также «Звонок» («The Call») о телефонных самаритянах. «Я старался там, где это возможно, избегать домов с привидениями», — признавался автор.

О своем кумире, М. Р. Джеймсе, писатель отзывался так: «Благодаря экономичности своих изобразительных средств он может извлечь больше хоррора из старого одеяла, чем Стивен Кинг из целого города». В представленном ниже произведении Уэстол, по примеру классика пользуясь туманными намеками, умело нагнетает напряжение.

Жизнь полна иронии; но иногда это приятная ирония. Взять, например, то время, когда я изо всех сил боролся за то, чтобы превзойти Клоки Уотсона в торговле антиквариатом. Как вы знаете, мне это не удалось. Но, поглощенный своей борьбой, я и не заметил, как в глазах сограждан сделался весьма солидным процветающим джентльменом.

Я не замечал этого до тех пор, пока люди не начали подходить ко мне с разговорами, вставлять за меня словечко где нужно; они звонили мне и вели бессвязные, двусмысленные, непонятные разговоры, которые всегда заканчивались тем, что меня приглашали куда-то вступить.

Вступить в масоны я отказался; если я и верю во что-нибудь, так это в то, что я должен пробивать себе путь только своими собственными усилиями, а мое чувство юмора никогда не позволит мне появиться на людях в забавном маленьком переднике. Предложение стать мировым судьей я отклонял несколько лет; в моем понимании грань между мошенником и Честным Джоном[37] проведена не так четко, как кажется (и как у многих других, если уж мы заговорили об этом), и я не собирался изображать лицемера. Но в Ротари-клуб я вступил без колебаний, хотя не получил от этого ничего, кроме еды, выпивки и сплетен. Мой звездный час всегда наступал во время их ежегодной распродажи подержанных вещей в пользу больниц. Думаю, сначала они надеялись, что я найду какое-нибудь давно утерянное полотно Рембрандта. Но в конце концов они поручили мне разбираться со старыми газонокосилками, и это под дождем (мне кажется, этот дождь идет постоянно). И если я получал по дешевке старый буфет или комплект хороших викторианских стульев, я всегда платил больше, чем они вложили в них, а они и понятия об этом не имели. Разумеется, они считали, что помогают мне приобрести состояние…

Но больше всего мне понравилось предложение стать управляющим в начальной школе на Бартон-роуд. В свои тридцать четыре я еще не был женат — хотя и не из-за недостатка молодых женщин, которых я угощал обедами и выпивкой, — и уже отчаялся когда-либо стать отцом, и поэтому возможность обзавестись одним махом сразу тремя сотнями отпрысков явилась слишком сильным искушением.

На третьем собрании, на которое я явился, мы нанимали нового учителя. Сначала я нашел все это до смешного скучным. Мои коллеги-управляющие не хватали звезд с неба, в основном это были никчемные прихлебатели местных политических партий. У каждого, по-видимому, имелся набор вопросов, которые они задавали всем кандидатам по очереди с исключительно глубокомысленным видом. Мы побеседовали с тремя достойными мышками в твидовых юбках и джемперах, которые отличались друг от друга только внешностью, — одна была довольно высокой, вторая — довольно полной, а третья — на удивление маленькой.

Четвертую кандидатку звали мисс Доринда Молино. Могу вам сказать, что ее имя вызвало оживление. Молино были семьей сельских сквайров и жили в пяти милях от города, в Барлборо-Холле. У них было пять дочерей, которые родились одна за другой больше двадцати лет назад, — и после того, как их мать наплодила достаточно потомства, она смогла с чувством выполненного долга вернуться к занятиям верховой ездой. Девушки были известны своей предприимчивостью. Одна сбежала в Южную Африку с неким графом Клиши, который когда-то пытался верховодить в нашем местном загородном клубе. Вторая ударилась в левые убеждения, эмигрировала в Америку и участвовала в студенческих беспорядках в Беркли. Я с интересом ждал, какие признаки эксцентричности проявит старшая, мисс Доринда (или, если выражаться корректно, мисс Молино[38]).

Эксцентричность мисс Молино была бы кстати, особенно для детей чернорабочих. Я должен пояснить, что, хотя Барлборо — симпатичный городок, наполовину состоящий из деревянных домов, там есть и свои темные пятна, и большинство из них сосредоточено вокруг Бартон-роуд.

Она вошла, решительным жестом закрыла за собой дверь и крепко пожала руку нашей председательнице, не оставив ей выбора — подавать руку или нет. Затем обменялась рукопожатиями со всеми нами, приняв тот радостный вид, которого требует церемония представления. После представления она принялась задавать нам вопросы относительно наших занятий и благосостояния, а затем поделилась с нами своими общими мыслями о жизни. Определенно это она проводила с нами собеседование. Все это заняло примерно четверть часа. А каждому кандидату мы собирались уделить по двадцать минут.

Затем она села, скрестила ноги, улыбнулась и стала внимательно слушать.

Первым, что я заметил, было то, какие у нее замечательные стройные ноги… Да и вообще, мисс Молино оказалась очень красивой молодой женщиной. Длинные блестящие волосы рассыпались у нее по плечам, эффектная стрижка создавала впечатление небрежности. Ее жемчуга явно были настоящими, и притом фамильными. Загар был приобретен не в английском климате. Это была крупная девушка, но не полная, и у нее были смелые синие глаза, как и у первого барона Молино, который прибыл сюда вместе с Вильгельмом Завоевателем, чтобы отхватить себе кусочек Англии.