Браслет

— Бестолочь неповоротливая! Ты можешь понять, что сейчас ее триумф, момент счастья?! Что ты стоишь, аки сломанная кукла?! Институтов не кончали, да? Дипломов не получали?

Не получали, не получали. Главреж мужик добрый, правда-правда, и Ангел за ним ходит знатный — в роговых очках большого познания. А не досталось главрежу всемирной слАвы лишь потому, что он не умел подмазываться. Не умел договариваться, не умел идти на уступки. Да так и осел в провинциальном театришке. Теперь гнобит своим безвестным гением актёров-неудачников, вроде Нее.

Выйдя из роли, Она сразу же заметно ссутуливается, словно роль была каркасом для безвольной спины. Одна рука упирается в бок, вторая повисает безжизненно — поза критикуемого. Партнер смотрит на Нее с искренним сочувствием, а Васильевна — с неискренним. Это она должна была играть счастливую героиню.

— Соберись давай, недоучка лохматая, и покажи мне счастье. Ща. Стье. Понятно тебе? Поехали-поехали, сопли мне здесь не разводи.

* * *

— Деточка, не расстраивайся, — пищит Васильевна, намыливая дряблые, изведенные кремами, щеки, жидкими бордовыми румянами. Зеркала гримёрки отражают в молчаливых безднах всю правду облупленных стен, глянцевых репродукций и плакатов со всякими марлен дитрихами, которые и в страшном сне не представили бы себя висящими в такой каморке. — Ты была прелестна… Но Валентин Геннадьевич хочет искусства… — тут она манерно поднимает глаза к потрескавшемуся потолку, чтобы потом вновь вперить их в свое отражение. — А кстати, деточка, Лерочка, я же совсем забыла! — она отбрасывает румяна в сторону, и хватает лаковую сумку с массивной старомодной пряжкой. С тех пор, как она выучила современное слово «винтаж», для нее не существует устаревшего, и она смело дает вторую, третью и двадцатую жизнь всему своему залежавшемуся барахлу. Роется в сумке, вытаскивает из нее фантик:

— Странно, я не ем таких конфет, я же на диете…откуда бы…

Следом — сопливый бумажный носовой платок:

— И насморка у меня, тьфу-тьфу, давно не было… Чертовщина какая-то… А, извини, Лерочка, вот, нашла. — Достаёт то, что искала, протягивает Лере с восторгом.

— Ты потеряла! — сообщает радостно.

— Положите на стол.

— Да-да, прелестная штучка, я видела его на тебе в день моего рождения! Ты его в коридорчике обронила.

— Спасибо, Ирина Васильевна.

— Не за что, дорогая, всегда рада помочь!

Из старомодной сумки Васильевны вылетают шмели, растут, и заполняют своими метровыми тушами всю комнатушку. Я ищу где мне встать, и вспоминаю Доктора: «Хорошо, что они ничего не видят, Вы правы».

В гримёрку шумно вваливается главреж. Сначала появляется круглый живот, обтянутый розовой рубашкой, потом громко хлопает дверь, и Валентин Геннадьевич орёт энергично:

— Раскисла ты, старуха, совсем вся лужей растеклась по сцене! А что, Ирина Васильевна, поучим молодняк страсти подлинной?… — едкая улыбка вдруг бесследно покидает толстое лицо — А это что еще за дрянь такая? Твоё? Ну докатилась, мать. Выкинь! Выкинь немедленно, понятно тебе? Иш чо удумала… — Поднимает брезгливо, двумя пальцами. Он всегда так говорит «Понятно тебе?», и после этого обычно всем всё понятно. Везёт Брату. Научился говорить с подопечным. Нашептав главрежу что-то на ухо, гордый Ангел поправляет указательным пальцем очки на носу, и крякает победоносно, на меня глядит, улыбается. А что я сделаю. Тут ведь не только большое познание, тут еще и материал необходим соответствующий.

— Вкуса у тебя нет никакого, подруга моя Валерия… — кладёт в карман — Ладно, знаю я вас девок, сам выкину, чтобы ни себя, ни седины мои не позорила — Шмели опять уменьшаются и вслед за своим господином один за другим залетают в главрежский карман. Брат тоже запускает руку в этот карман, выковыривает ошмётки грязи, бросает на пол, морщится. Очки съезжают, он поправляет их опять и отряхивается скрупулезно, будто запачкал не только руки, но и всю одежду. Отшвыривает ошмётки ногой в угол, и те превращаются в мелких насекомых, отползают на потолок и исчезают.

Жаль, что на банкете они с главрежем так далеко друг от друга сидели. А впрочем, всё закономерно.

* * *

Ангел-Хранитель, грустные песни мы с Колей пели? — Девочка наша обплакалась, оборвалась… Тася, не надо, ведь чЕрти боятся твоей колыбели… Ангел-Вершитель, отдай мне мой третий глаз, Ангел-Хранитель, воткни мне его поглубже, Девочка наша обветрилась, снег на губах… Даже не верится мне — в этих майских лужах Ангела перья, кровь солнца и утра прах…

* * *

— Сними браслет, и вынеси на балкон, — сказала Фира.

И тогда Она — поняла. Мозги у Нее правильные. Могут долго перебирать, как четки, возможные разгадки, но когда отыщут верную, сейчас же сигнализируют — оно! Она убила Ингу, а Инга убила Ее — в ответ. Вот почему Инга подарила Ей браслет — замышляла, уже тогда замышляла расправу. Так что, нет — Инга убила Ее, а Она убила ее — в ответ. Вот почему алкоголь представлялся бурой жижей, льющейся прямо в сердце, вот почему Она оказалась одна на траве, на пустой дороге… Браво, девочка, лучше поздно, чем никогда. Продавщица с Ингиным лицом, ночь, дышащая по-драконьи, два плюс два равняется браслет. У тебя был дурной парень, дурная подруга, дурная жизнь и совсем не было ребенка. Тебе дали нового, хорошего, парня, новую подругу, мудрую Эсфирь в скайпе, дали Тасю, работу и Валентина Геннадьевича. А ты всё равно купилабраслет. Почему? Этот вопрос я задавал больше себе, чем ей, больше Пантелеймону, чем себе, больше Богу, чем Пантелеймону. Я Ей не верю. Она поняла весь ужас произошедшего нетеперь, Она поняла его еще у того прилавка, но с мазохистким наслаждением затянула на руке петлю прошлого. Тебе скучно быть счастливой. Поэтому и роль тебе не удалась.

* * *

Она попрощалась с Фирой, попрощалась скомкано, оборвав разговор. Она натянула всё те же, снова выстиранные, но на этот раз не проглаженные джинсы, кеды, полинявшую майку и выбежала во двор. Посмотрела в рот первой попавшейся урне. Пустая, только один конфетный фантик да смятый бумажный носовой платок. Жри, чудовище. Смотри, не подавись. Бросила браслет, и не глядя побежала прочь. Остановилась. Что-то не так. Браслет стеклянный. Но он не звякнул о дно урны. Точно, не звякнул. Вернулась, закрыла глаза, открыла, глянула внутрь. Но уже и так знала, что увидит. Никакого браслета в помойке нету. Как и фантика. Как и смятого платка.

* * *

Васильевна бежит по коридорам театра так быстро, как только позволяют ее артритные ноги. Опаздывает на репетицию. Внезапно воздух густеет, кисельный ветер плывет, касаясь стен, голубоватый, как туман. Остановившись, Васильевна замечает под ногами чеширскую улыбку свернутого браслетика. «Леркин. Потеряла, дура бездарная. Ладно, верну». Кладет в сумку. И напрочь забывает про кисельный ветер. Про знак того, что ничего-то она не находила на полу в коридоре подмосковного театра. Браслет уже давно лежал в ее винтажной сумочке. Как и фантик. Как и смятый платок.

* * *

Медленно, с тяжестью в сердце, ковыляет Она обратно. Выбросила, называется, надо было в церковь отнести. Заходит в квартиру.

В прихожей ее поджидает взволнованная няня:

— У Тасеньки температура. Под сорок! Вся горит… Давайте скорее позвоним Николаю.

6

— Как ты вообще могла это сделать? Как?! Почему тебя нельзя оставить одну?.. Я что, должен везде вместе с тобой ходить?!…Увидела ты этот треклятый браслет, и что? Дальше что?.. Зачем?… Солнышко мое сладенькое, хорошая, нунуну… — последние слова Коли обращены не к Ней, а к Тасе, исходящей безутешным криком у него на руках. — Посмотри, чего ты добилась! Посмотри!

Она рыдает тоже. Но не громко, как Тася, а утробно, из глубины, и я вижу, что Ее душа внутри головы покрывается всё новыми фурункулами, гной стекает через горло в бронхи, и она кашляет.

Нет-нет, душа находится не в груди, не в сердце, а иначе как бы глаза стали ее зеркалами.

Подхожу к иконному Пантелеймону, и он протягивает мне навстречу свою коробочку. Я смачиваю приготовленную ватку в лекарстве, возвращаюсь к Ней, и смазываю Ее душу.

Полегчало — Горе выливается в слова, а слёз становится еще больше:

— Когда у меня появился ты, я подумала, что я могу начать сначала…что я могу вычеркнуть прошлое… что могу всё начать сначала…но оказывается, я не могу…

— Знаешь что, давно бы научилась с ним жить, если забыть не в состоянии. Ты можешь мне ответить, зачем ты купила браслет? Видимо, для того, чтобы вычеркнуть прошлое? Ага? Еще тогда, когда ты, бухая, при нашей первой встрече, рассказывала мне всю эту историю, я понял, ЧТО она тебе подарила, Инга твоя. Не зря мне не по себе стало, когда я увидел на тебе эту гадость утром, после банкета. Прямо как жопой чуял, что ты врешь. Стала бы эта старая мымра тебе что-то дарить, как же! Тасенька, кисюнечка, давай поспим, ч-ч-ч… Иди отсюда, дай ребенка уложу. Что теперь делать? Священника звать? Кого? Температура третий день не спадает.

— А когда твои врачи приедут?

— Через полчаса. Проваливай.

— Они ее в больницу увезут? Вещи собрать?

— Без тебя уже собрал. Пусть поспит пока… Ч-ч-ч, лапочка моя…

Я выхожу вслед за Ней в соседнюю комнату. И вижу, что у нас гости. Нас вообще сегодня здесь много. Фрагменты Темных Теней кусками колышутся под потолком, воняют адски. Седокрылый старец носится вокруг Николая, гладит Его, успокаивает. Да-с, не сиделось ему на Небе, привык уже дед к людскому обществу. Вернулся.

Но я ему Валерию не отдал, сросся я с Ней, хоть Она и бестолковая. Хоть и истеричка. Хоть и подмосквичка. Хоть и пьяница. Люблю я ее. Люблю и не отдам.

А тут как раз Колиного Ангела призвали на ответственное дело — праведника на служение подтолкнуть. Помощь нужна Хранителю, не справляется. Вопрос не шуточный — есть вероятность, что святой да к тому же, священник получится. Одновременно! И бесов, само собой, библейский легион — академика, атеиста, от христианства, крещения и семинарии отговаривает, и три ангела дай Бог справятся. Господь с ними. А у нас свои дела… Старец теперь рядом со своей прошлой Доченькой, возле ее мужа. Говорит, с ним гораздо проще договариваться и понимает он его лучше, чем понимал Мою. Естественно. Одного поля ягоды.

Грустно мне — так, как будто бы я — человек. Грустно видеть тех, которые ждут нас во второй комнате. Два кресла, и оба заняты. Лерочка, садись на диван. Послушалась, села. Валентин Геннадьевич нервничает, пытается встать, подойти, утешить, накричать на Нее, а Ангел в очках головой кивает: «Нельзя» и обратно главрежа сажает. Лера звонко всхлипывает. Ее мобильный поет Витасом, она отвечает, пытаясь успокоиться:

— Алё. Да. Что?! Нет… О, Боже…Ирина Васильевна, как?… Когда?…

— Что случилось? — спрашиваю я у Брата.

— Мы в коме. Завтра уходим.

— Браслет?

— Так было надо…

Лера дрожит. Открывает ноутбук…В тишине шелестят кнопки.

— Фирочка, миленькая, отзовись…

Со всей силы хлопает крышкой ноутбука, бросает компьютер на пол, забирается с ногами на диван. Ее новые слезы багровеют, потом чернеют. Всем известно, что кровь не красная, а черная, особенно при тяжелых ранах. А Ее душа сейчас такая, словно ее выбросили с двадцатого этажа на асфальт. Пойду схожу к Пантелеймону. За бинтами.

* * *

Кто хоть раз заглядывал в глаза Николаю Чудотворцу, в те, которые горят над бронзовым церковным подсвечником, утыканным тлеющими просьбами, — тот больше не сможет оставаться иноверцем. Санта-Клаус совершенно не похож на икону. Особенно если смотреть на него минут пять подряд и ни на что не отвлекаться. Валентин Геннадьевич давно открыл для себя эту истину, и поэтому пришел в храм и протянул браслет Николаю.

Уже потеряв сознание, главреж видел, как рука Николая показалась из иконы, и взяла украшение. Как браслет превратился в кого-то живого, и еще долго извивался, в глупой надежде на спасение. Как какая-то Темная Прозрачная Женщина подошла вплотную к Валентину Геннадьевичу, лежащему на полу, нагнулась над ним и сказала тихо, с хрипотцой, по-звериному:

— Сдохнешь. Понятно тебе?

Как Юноша в роговых очках подбежал, ударил ее по лицу, и она растаяла. Как Юноша помог ему встать, и как они стояли и слушали литургию. Как плакал на кресте Христос, грязный, с кровоподтёками повсюду. Как по стене над алтарем туда-сюда ходили нарисованные апостолы, и разговаривали между собой. Как маленькие крылатые дети, босоногие мальчишки, подбегали к кресту, собирали кровавые капельки с Иисуса в чайные чашки, а потом улетали в алтарь, и выливали кровь в причастную чашу… И кисельный ветер раздувал оранжевые свечки.

* * *

Ангел, ну ангел, мне хочется маленькой девочкой к Господу на руки — Погладить по сношенной робе, подёргать за бороду… Очень из тела мне хочется выбраться — хоть на денёк — из старого, Или хотя бы — из города. Ангел, ну ангел, мне хочется к Папе… Давай, что ли, съездим? Не говори — электрички не возят до рая — из рая… Хочется мухой слетать в паутину созвездий, Или к подруге — в Израиль… Ангел, ну ангел, а ходят у вас по Арбату с гитарами? Как там Москва Поднебесная? В звездах рубиновых? Как же мне хочется маленькой девочкой к Господу на руки, Или хотя бы — к любимому.

* * *

— Инге нужна Таисия, — говорит Ангел Валентина, снова и снова поправляя очки на носу — читает свое Познание.

— Понимаю. Дверь еще открыта. И закрыть ее окончательно может только Она сама, — отвечаю я, и обнимаю Валерию.

7 (заключительное дуновение кисельного ветра)

Треплет ветер клён и нервы, мук весенних полный рот… Все горят из сердца — в небо, я горю — наоборот. Хоть в заборе света пряди — темень лезет в огород… Пишут все сквозь буквы — в правду, я пишу — наоборот… Здесь летают только люди, старый голубь двор метёт… Не за боль, за крылья — любят, я люблю — наоборот. Где познание — за тумбой? Под кроватью? — зло берёт — Знают все: лети, не думай. Знаю я — наоборот. Что, Хранитель, сохранишь же, у последних тех Ворот?… Говоришь, бывает ниже? И страшней? — Наоборот… Уходи эдемским садом, адом, морем, небом, вброд… Кто со мной? Ты? Александр? Или те — наоборот?…

* * *

— Возьми на память, мне они больше не нужны, я и так всё вижу. А тебе пригодятся. И не только тебе, — с этими словами Ангел Валентина поворачивается к Лере, которая поднимает с пола ноутбук. А я надеваю роговые очки. Внутри меня вдруг принимаются шелестеть все листья мира, я чувствую сгустки ветра в животе, и космическую пропасть в сердце. Ах вот каково это — примерить очки познания.

В них действительность резко меняется. Мы находимся в горах, горы блестят металлическим сиянием, словно они из стали — и от этого жутко. Ужас жгучей вьюгой ходит по моим внутренностям, и они вроде как тоже порастают металлической коркой. Лера сидит, прислонившись к горе, а на коленях у нее раскрытая раковина, морская, невероятных размеров. А внутри не жемчуг, а клубок червей-переростков. Ее рука обильно кровоточит, и от Валерии вниз по скату тянется малиновый ручеёк. Солнце тут как будто электрическое, в тысячи, в миллионы ватт, горы не отбрасывают теней, и от злого преследующего света нигде не скрыться. Стаскиваю очки. Лера на диване с раскрытым ноутбуком:

— Фирочка, наконец-то! — восклицает Она, и разражается новым приступом рыдания.

— Что произошло, девочка моя? — взволнованно спрашивает компьютер Фириным голосом.

— Только что Коля Тасечку в больницу увёз. Температура под сорок держится третий день, ничем не сбивается. Ее там обследуют. Он ее к своим знакомым пристроил, и сам будет поблизости. Меня не пустил, говорит «с собой разберись сначала»…

— Ужас какой…Дорогая…

— И это еще не всё… Валентин Геннадьевич тоже в больнице. Неопознанная кома. Он забрал браслет, и я чувствую, считай меня сумасшедшей, что без него здесь не обошлось…

Фира громко вздыхает. Что тут скажешь:

— Не вини себя… Конечно, тебе не до чего, но…А я хотела обратиться к тебе с просьбой, но теперь думаю, что неуместно это…

— Да нет, Фир. Ты всегда мне помогаешь, поддерживаешь, я тоже хочу быть тебе полезной…Но чем?

— Я потому в сеть и не выходила, проблемы в семье…Аарон, мой брат, задумал стать выкрестом. Начитался чего-то там в интернете.

— Ты ж рассказывала, что он и иудеем был одно название, так, дань предкам. Нигилистом атеистическим его обзывала. Так странно…

— Странно не то слово…

Она сморкается, трет глаза, мне ее очень, очень жалко. Даже без очков.

— Хочет поехать в Россию, типа на родину, подумать о будущем. С работы ушел. Мы все на ушах. Отец с матерью на грани инфаркта.

— Представляю.

— Но если уж его не отговорить — упрямый как осёл — то, я подумала, хоть не один там будет? Мы же все российские квартиры давно продали… Страшно мне его в пустоту отпускать, у меня ближе Аарончика никого на всем белом свете нет, хоть он и оригинал конечно, и трудный ребенок по жизни… Неуправляемый с самого детства… Никогда не знаешь, чего в следующий раз учудит. Эх… Может, вы его примите у себя, а, Лер? Не знаю, кого еще попросить… Понимаю, что не вовремя. Но я просто не представляю, какие еще могут быть варианты…

Очки становятся горячими, намекают, что пора вернуть их на место.

Из клубка червей за прошедшее время успела вырасти белая хрупкая лилия, она танцует, щебечет лепестками невнятно, а Лера ей отвечает:

— Слушай, без вопросов. Пусть приезжает. Колька тебя обожает, ради тебя со всем чем угодно согласится. А присутствие его никому не помешает. У нас комната свободная с диваном. Не волнуйся, последим за твоим Аарончиком. Лишь бы Тася поправилась…Ни о чем больше думать не могу.

От разговора об Аароне в Лериной горе появляется дырка, вниз летят камни, и все как один падают на голову Валерии, и она трет затылок. А в дырке возникает диаметром с метр стеклянный глаз, и вертится до тех пор, пока не находит взглядом Ее. С меня хватит. Лера захлопывает ноутбук и встает с дивана.

* * *

Когда Николай Чудотворец ослабил действие браслета, Валерия оказалась под защитой, и Инга поняла — некрещенная Тася — ее последний шанс. После недели обследований, похорон главрежа, и приезда молодого академика Аарона, Тася опять была дома. Ничего кроме «режутся зубки» врачи придумать не смогли, потому что никаких болезней у девочки не обнаружилось. Однако температура тридцать девять и семь не сдавала своих позиций ни от каких лекарственных препаратов. Ребенок плакал. Ребенок умирал. Мы со старцем точно знали. Я иногда всё-таки надеваю очки.

Тася заснула, все пьют кофе на кухне. То есть кофе пьет лишь Аарон, Коля и Лера глотают мутную жижу из ореховой скорлупы, по-крайней мере, сквозь линзы оно именно так.

И здесь еще более тесно, чем раньше. Летучие мыши, маленькие и юркие, осаждают голову израильтянина, три ангела с уставшими лицами обороняются копьями, и пол усыпан мертвыми мышами. Бывший Колин Хранитель с нежностью смотрит на Николая, вспоминает былое. Рад, что снова свиделись.