Браслет

Саша Резина

Браслет

Я пролился, как вода;

все кости мои рассыпались;

сердце мое сделалось, как воск,

растаяло посреди внутренности моей.

Сила моя иссохла, как черепок;

язык мой прильнул к гортани моей,

и Ты свел меня к персти смертной.

псалтирь, 22(21)-15,16

1

Темнота и улица — родственники, из одной городской семьи. Ночь накрошила фонарей, когда откусывала от слоёной луны, и редкие желтые точки вдоль дороги лишь прикидываются, что освещают ее, а в действительности делают темноту еще узнаваемей. Я иду за Ней, пешком, сложив за спиной крылья, которые впрочем редко использую. Она шатается и плачет, Она садится в новую майскую траву, обугленную ночным драконьим дыханием. Я вспоминаю, как утром Она проглаживала эти выстиранные джинсы, и в их складках теперь плещутся пыльные подорожники. В ее сумке выключенный мобильный, о котором Она забыла, на Ее руке браслет, змеящийся вокруг Ее жизни. Я ничего не могу поделать. Сейчас черная тень дотронется до браслета, из-за угла вырулит юркая «шестёрка», начиненная отморозками, и всё закончится, и мне опять придется искать, кого Хранить, и я снова прослыву небесным неудачником.

* * *

Ангел-Хранитель режет на лУны лимон, Клеит невидимым скотчем одну за другой на обои… Там, где меня исцеляет молчанием Пантелеймон — Ветер кисельный в потустороннем поле. Ангел-Хранитель вернёт мне мою любовь, Хотя не в его она ангельском вкусе, он в курсе, Что больше никто от последних трех рыб, двух хлебов Кусок свой любви потерянной не откусит… Ангел-Хранитель бумажный возводит Рим, Третий, четвертый на письменностОльных руинах Ветер в гардины-усы по-московски бузит до зари, Изображая израильского Раввина… Ангел-Хранитель, отдай мне моё кольцо — Полной луны в пальце облака черного контур — «Пантелеймон, Серафим… — сколько ангелов? сколько гонцов? Сколько еще тебе надо? Какой не хватает иконы?…»

* * *

Он стоит у окна, прижимая к уху мобильный, и вежливый робот в сотый раз сообщает ему о недоступности абонента. Его душа пульсирует единственным выкриком: «Господи, я обещаю…» Что он обещает Господу? Определенно, всё что угодно, только бы. Недавно со смены, няню отпустил, Тася спит. Тёща скоро приедет, и он помчится в пустоту на поиски. Ему не видно, как последнее, самое сильное, достигшее беспомощного апогея «Господи, я обещаю» золотым ветерком вылетает в форточку, я направляю его по коридорам улиц, подталкиваю в окошко серебряной иномарки, и молодой водитель замечает сидящую прямо на земле девушку справа. Выходит, дотрагивается до ее плеча:

— Не плачьте, пойдемте, я вас отвезу домой.

Она лопочет что-то бессвязное, почти задыхается от рыданий, встает с трудом, как будто на спине у нее мешок со всеми теми звездами, которых сегодня ночью нет на небе. Браслет позвякивает разочарованно, а черная тень осыпается грязью на асфальт, и он покрывается едва заметными трещинами.

«Шестёрка» виляет по пустой дороге, проносится мимо островка примятой травы, на которой только что сидела Жертва. Вот-вот прокатится железный филиал Содома по трещинам от мертвого беса, и на всей скорости врежется в фонарный столб…

2

Она — артистка. Она — подмосквичка. Пьяница, раздолбайка и просто красавица. Именно такой я Ее получил после того, как брат передал Eе мне со словами:

— Я ужасно устал… Если тебе удастся Ее со-хранить, тебе дадут орден. А я устал.

И правда, мой характер подходил под Нее куда больше, чем спокойный и занудливый нрав этого седокрылого старца, убелённого небом. С веками облачность ложится на крылья, намекая, что пора на покой. А мои пока что полны солнечной желтизны. Кожа смазана весенним снегом, а в мои глаза иногда залетают птицы, поэтому я умею летать — взглядом. Я ангел, потому что я смотрю — как летающий. А летать на самом деле я не люблю — мне нравятся люди, которые учатся в институте Земли и неизвестно, получат ли райский диплом.

Я получил Ее вовремя. Многим у нас казалось, что старец не прав, а напротив, она досталась мне остепененная, замужняя, при постоянной работе. Что все страшные перипетии далеко позади. И мне остается только следить, чтобы она не замечталась и не выскочила на трассу перед несущимся мерсом. Но я посмотрел в ее душу, в ее холодильник и в ее электронную почту, и понял, что хехе, ребята, мы еще погуляем. Я обожаю сложности. В сущности, мы так с Ней похожи.

Но любовь у нее уже есть. Если бы Она знала это так же хорошо, как знаю я, то не оказалась бы в траве возле дороги.

* * *

Ангел-Хранитель, довольно с меня декабрей, Хочется маек и кед, а не ёлочных бед и игрушек… Ванда, вот Вы говорите, я стану еще холодней, Что даже тысяча Герд мой дворец не разрушит…  — [Любовная логика — делать удавку из радуги, Женская лирика — плакать — была не была — В кровати из-под любовника, в баночке из-под патоки, На свадьбе, на лоджии, или как? — смеяться, взрослеть, бла-бла-бла?…]  — Ангел-Хранитель, достаточно гроз и дождей — Хочется тучи, как рёбра, пилить, оперировать солнце… Ладно, святые, судите — не стала (не стала!) добрей, Злой еще учит, где — добрый — учитель сдается…

* * *

Накануне Она поменяла постельное бельё, и поэтому на ярко-белой простыни еще чернее смотрятся и без того черные жуки — огромные, круглые, каждый величиной с апельсин. Они не ползают, просто сидят — практически неподвижно. Иногда из Ее браслета вываливается новый шарик, плюхается на ткань, растет до взрослого жука, и замирает, найдя себе свободное место. В деревянной иконе за стеклом серванта Пантелеймон размешивает что-то в своей коробочке, смотрит на меня с пониманием, периодически строго поглядывая на Нее, парализованную похмельем и невидимыми насекомыми. Они полусонные, лишь слабо шевелятся время от времени. Без Пантелеймона я бы не справился. («Жаль, Доктор, что они ничего не видят» …Он кивает отрицательно: «Это их счастье»…)

За стеной плачет Тася, Колин голос, успокаивающий ее, кажется надрывно родным. С бодуна Она любит любимых еще больше, чем обычно. Кадры вчерашнего вечера безжалостно сменяют друг друга в Ее сознании. А я кричу Ей в самое ухо: «Сними браслет! Сними браслет! Сними браслет!» Но она меня не слышит, то есть, скажем так, почти — не слышит. Вместо того, чтобы снять браслет, она разглядывает его беспрестанно и кутается всё глубже в одеяло своей тоски.

3

— Откуда? — Коля смотрит прямо на браслет, и тот накаляется от ненависти.

— Васильевна подарила.

— Она ж тебя терпеть не может.

— Ага, я и сама удивилась.

— Сколько ей стукнуло-то, приме вашей стареющей?

— Фиг ее знает, это страшная тайна. — Ее обветренный рот гнется в улыбку как палка, готовая сломаться от проявления радости, и спешит вернуться в расслабленно-печальное состояние. — Главреж предложил мне роль в следующем спектакле, главную, так Васильевна чуть не лопнула от злости.

— Так что кончай бухать, а то проворонишь свою роль. И чего тебя туда понесло? От лукавого все эти посиделки.

* * *

— А-тата-а-тата, мы везем с собой кота…

— Тятятя… — послушно отзывается Таська. Там, в соседней комнате, совсем другая жизнь, няня, ребенок, счастье. И никакого компьютера, похмелья, безысходности и браслета.

Ангел-Хранитель, когда наконец рассветёт: В облаке — солнце, на облаке — Ланцелот, Смотрю на него (да, съели!), смотрю из дверного рта, Содрать бы туман мне с дОма — моя (да, моя!) фата… Замуж за Ланцелота, счастье мое на кровИгрязИ Ангел-Хранитель, что ты! Всё у меня на мази, Буду беременной, толстой, соски, пелёнки, развод… Всё потому что вряд ли когда-нибудь рассветёт.

Эсфирь, Фира живет в Израиле. Они познакомились на какой-то паутинке интернета, две увязшие на одном сайте мухи. Теперь, когда у Нее появился скайп, она видит Фирины коричневые глаза без ресниц — они бы только мешали сосредоточиться на спокойном познании, которым мерцает ее теплый взгляд. Но Она не смотрит на Фиру. Внизу, на второй картинке Она видит свое собственное изображение — говорящую, моргающую и грустную себя, и думает не без апатии: «Я от тебя устала…» — точно так же говорил о ней седокрылый старец, точно так же она сама думает о себе.

— Я статью нашла, про алкоголизм. Там сказано, что алкоголь не яд, а лекарство — для больной души. И нужно не лечить от тяги к спиртному, а устранять причину, по которой душа нуждается в наркотике. Тогда и необходимость в нем отпадет сама собой. И я подумала — моя проблема в том, что я не могу себя простить. Именно это я заливаю водкой.

— То самое? Не можешь простить? — спрашивает Фира.

— Да. И хуже всего то, что даже Бог не может простить меня — за меня. Он простил меня. А я себя — нет. Не знаю, почему.

— Главное, что ты это сформулировала. Теперь всё изменится. Бог не может помочь человеку тогда, когда человек не хочет, чтобы ему помогали. Если есть желание, то больше ничего и не требуется.

— Смотри.

Она поднимает руку так, чтобы на картинке появился браслет.

— Что это?

— Я Кольке сказала, что мне Васильевна подарила. В знак дружбы и симпатии. Смешно, да? А кстати, главреж звонил, спрашивал, как я добралась домой, всё ли со мной нормально. Говорит, что я как-то странно исчезла с банкета…

Она продолжает, а я уже не слушаю.

Еще как странно ты «исчезла с банкета». Если бы ты знала. Ты заснула за столом. Никто на тебя не смотрел. Одну секунду. Черная тень дотронулась до браслета, и твой стул мгновенно опустел. А ты очутилась на дороге, в нескольких километрах от ресторана. За одну секунду. Ты проснулась одна, на дороге, не помня, как туда попала. Ты села в новую майскую траву, обугленную ночным драконьим дыханием…

— Сними браслет и вынеси на балкон, — сказала Фира.

* * *

Я помню эту историю. Брат передал мне все бумаги по Ее делу, и я их внимательно изучил. Я помню пустую квартиру, помню надувной матрац, который выдыхался к концу дня, оставляя Ее на полу. С именем «Инга» она, простуженная, опустошала бутылки с холодным пивом, и дело закончилось тяжким бронхитом. Кашель сговорился с прошлым, и они вместе били ее и днем и ночью. Она бросила институт, работу и проживала свои последние рубли на круглосуточное горе. Пришлось вызвать врача. Пусть прошлое продолжает избиение, а к кашлю привыкнуть не получилось. Она вызвала скорую ближе к полуночи, когда начала харкать с кровью. Прозвенел звонок в дверь. А она уже минуты три подряд безучастно следила за тем, как трудолюбивый таракан, вроде Нее «до горя», бороздил просторы пододеяльника. Так же, как она недавно — просторы Москвы — в поисках денег, призвания, лучшей доли. «Я не буду прибивать его так, как меня прибило свернутой газеткой неожиданное Ничто, после чего пришлось отползать за плинтус, в щёлку своего поганого, тесного подмосковья».

«Ползи уже, так и быть, а я пойду открывать» — и утробно закашлялась.

Молодой человек в синей униформе деловито зашел в комнату, обозрел поросшие пыльным мхом полы, серые простыни, три початые бутылки из-под пива, даже таракана приметил — Она это видела. Вздохнул, достал стетоскоп, слушал Ее долго, на совесть. Приговаривал:

— Мда… Мда…

Сел на табуретку, предварительно пройдясь по ней рукой — грязная, да, Она и без него знает.

— Страшного ничего я не вижу, но бронхит хороший такой. Я запишу, какие лекарства… Принимайте их вместо пива.

В его улыбке Она, как ни искала, не нашла ни капельки, ни крошечки осуждения, и поэтому улыбнулась тоже. В первый раз за сколько времени? Не, не вспомнить. Спросила:

— Чаю хотите?

— Не откажусь…

Он отхлебывал чай с нескрываемым удовольствием. И у Нее складывалось впечатление, что кипяток из чашки вливается сразу в его глаза, в его взгляд, полный жизни, благополучия, стабильности.

— Как же, девушка, вы себя так запустили? — спросил он дружелюбно.

А у нее вдруг затряслись руки, задрожали губы и Она разрыдалась. Он молчал, а она рыдала. Он молчал, а она достала из ящика бумажный платок, высморкалась смачно, как дед за обедом. Он молчал, а она достала из холодильника бутылку водки, стакан, граненый, из каких пьют мужики, а не молоденькие вчерашние студентки, налила, выдула залпом. И наконец перестала плакать. Уставилась в окно:

— Простите.

Она молчала, а он достал сотовый телефон, позвонил кому-то и сказал в трубку:

— Сашка, езжай, моя смена всё равно закончилась. Я сам доберусь.

— Ну что, Валерия. Рассказывайте.

Он пододвинул к себе ее стакан. Налил себе водки, и тоже залпом хлоп, и глянул на нее ласково и выжидающе. Он молчал, а Она закашлялась. Он молчал, а Она достала свое Горе:

— У меня была подруга, Инга. Мы учились вместе и жили вместе — снимали на двоих комнату в Москве. Мы сблизились до того, что… Вы врач, я могу вам сказать…до того, что даже женские дела стали приходить у нас в один день… Она говорила то, что подумала я. А я говорила то, что подумала она. А потом у нас появился парень…

* * *

Ночные огни моргают, как бесята, в лобовом стекле, ждут, что будет дальше. Инга сидит на водительском месте. Бросает Ей Что-то на колени.

— Я сама сделала, возьми. Тебе. На удачу.

— Да пошла ты.

— Нет, бери. И Игорька бери. Подавись.

— Ну ладно! — и надевает. Она заходится пьяным смехом. — Слушай, сестричка, поехали, а, трогай!

— С ума сбрендила, сколько мы выжрали.

— Тем лучше. Давай в тот кювет, со всего размаха, кто выживет, тому Игорёк и достанется.

* * *

Брат рассказывал, как обхватил Ее всю, целиком, как прижал идиотку к груди, как поседели его крылья.

А Ингу никто не обхватил. От нее пахло колдовством, отвратительным для нас запахом, учуя который, мы сбегаем навсегда.

* * *

— Где мой браслет? Где мой браслет? — бредила Она в больнице.

А брат отшвырнул его подальше. Он снял его с нее и выбросил в чащу, когда они летели в яму. Всё-таки силен был старик. Не то, что я.

* * *

-- Это вам, Валерия, — сказал врач, вынимая из своей сумки какой-то деревянный прямоугольничек. — Это целитель Пантелеймон, все врачи ему молятся. Он вам поможет, поставьте рядом с кроватью.

— Спасибо. А как вас зовут-то?

— Коля…

4

Как многое хочет рассказать небо, но не находит слов. Напишет тучку, и сотрёт тут же, и опять только чистый лист бескрайней голубизны. Дороги более находчивы, буквы машин летят как из рога изобилия, складываются в слова, потом в предложения пробок. Город пишет прямо, стройно, используя разлинованные белилами асфальтовые тетрадки. Небо так не умеет.

На пёстрых развалах уйма всякой всячины, но это иллюзия. Товары повторяются через раз, везде одни и те же камушки, бусики, сарафаны, дешевая косметика вперемежку с блокнотами, карандашами и прищепками, цветы на заколках, цветы на платьях, цветы-кулоны и цветы-серёжки. Глядя на огромные лепестки на очередной юбке, Она вспоминает «ковровые дали» из детства, на бабушкином настенном полотнище. Девочке казалось, что Она отделяется от своего тела и заходит внутрь ковра, отодвигает «пластмассовые» завитушки, а замысловатые растения орнамента нависают над Ней полумистически. В любом волшебном мире ей зримо виделся густой, тяжелый ветер, медленно продвигающийся между предметами, и по такому ветру Она распознавала отсутствие реальности. И она садилась на одну из веток и думала, что здесь, в ковровых далях, Ее никто не найдет, никто не позовет в школу, обедать, спать…

Мысли Ее останавливаются, как фура перед ребенком. Она видит — Его.

Браслет, Ее Браслет, зазывно мерцает с прилавка. Она протягивает к Нему руку, и чувствует жар, исходящий от Него, и в то же время всё Ее тело охватывает озноб. Поднимает взгляд на продавщицу, и узнаёт Ингу. Нет, это не подарок для Васильевны. Это подарок — для меня — думает Она, и слышит свои мысли отстраненно. А Инга смотрит зло, Инга улыбается, Инга жива…

* * *

Ангел-Хранитель, сегодня у нас будут гости… Ангел-Хранитель, цветы из-под кожи растут… Их корни ломают мне кости, и рвут за сосудом сосуд. Мой Повелитель, смотри, как потрескались раны… Мой Повелитель, как жалостлив взгляд волевой… Смотри — стал жучок — тараканом, и монстром цветок полевой. Милый Целитель, не приходи (приходи!) к нам в гости… Милый Целитель: цветы из-под кожи, сквозь гной… Злой рок? Неизбежность? — Да брось ты! — они же посеяны — мной.

* * *

— Девушка, купите браслетик, — сюсюкает старческий надломленный голос, и Она видит перед собой пожилую продавщицу, в которую только что, на ее глазах, превратилась Инга.

— Ддда…да. И мне еще вон те бусы, бирюзовые.

Васильевне понравились бусы, а Ей не понравился праздничный вечер. Тосты звучали издалека, алкоголь представлялся бурой жижей, вливающейся прямо в сердце. И Она заснула за столом…

* * *

…Темная Тень стоит сзади, за Ее стулом, и ждет, когда Она опьянеет. Нетерпение в каждом жесте. Плечи дрожат, руки живут отдельной жизнью, поглаживают щеки, рисуют в воздухе. Вдруг Тень резко оборачивает перекошенное лицо ко мне, и спрашивает:

— Ты считаешь, это несправедливо?

— Я считаю, что ты умерла, Инга, — отвечаю я.

Она хохочет, дотрагивается до браслета, и стул, на котором сидела Лера, становится пустым.

5