Бог после шести

— Пожалуй.

Он подошел к автомату, Таня увязалась с ним. Ей было интересно, а потом она хотела проверить, тщательно ли Виктор вымыл кружку. Он мыл, пуская тонкую струйку воды ей на пальто, капли повисали на волосах, на беличьей шапке, на Таниных бровях. Она тихонечко попискивала, Виктор улыбался, чувствуя, как настроение у него улучшается.

— А хорошо, что ты меня нашла! — как-то освобождение сказал он, ставя на стол пивные кружки. Пена сорвалась и мыльными хлопьями полетела на пол.

Пить из кружек, переполненных пеной, Таня не умела. На носу ее тут же повисла большущая капля. Виктор улыбнулся. Девушка смутилась.

— Я ж к тебе не просто так, — сказала девушка, извлекая платочек из сумочки.

И Виктор тут же стал ее уверять, что пивную пену обтирают рукой, а еще лучше — рукавом.

— Ладно, — отмахнулась Таня. — Слушай, нужно ехать. Познакомиться надо с ребятами.

— С какими ребятами?

— Ну, с нашей новогодней компанией. Посмотришь, да и договориться надо, как и что.

6

— Знакомьтесь, — сказала Таня, и Виктор ощутил в своей руке жесткую, узкую руку.

Стоявший перед ним парень был высок и жилист. Замшевая потертая куртка на сутулых плечах. Светлые прямые локоны. Бородка, усы. И взгляд темных глаз такой же, как рука, — холодный, жесткий, щупающий.

“Хиппи или не хиппи? — подумал Виктор. — Похоже, хиппарик. Но глядит волком. А те все маменькины сыночки. Нет, не хиппи”.

— Худо, — сказал парень и улыбнулся.

“Нет, все-таки хиппи, — решил Виктор. — Улыбается теленком”. И небрежно спросил:

— Это фамилия?

— Прозвище. В нашей компании имена не в ходу, — объяснил Худо. — Что имя? Ложь в нем изначальна. Родители три минуты головы ломали. В лучшем случае полистали справочник имен, а человек должен таскаться с выдуманным словом всю жизнь, не имея к нему никакого отношения. Прозвище точнее, Вон у китайцев в прошлом человек получал имя только в конце жизни, когда личность определялась.

— Все очень просто, — быстренько объяснила Таня. — Олег был художником, его сократили, и получился Худо.

— Угу, — сказал Виктор, и они стали рассаживаться в “Москвиче”.

Машина задрожала, накренилась, завибрировала. “Москвич” был старенький, довоенных лет, многократно перекрашенный и ремонтированный. “Латанка”, — весело ругнул машину Виктор, утверждаясь на заднем сиденье.

Ах, не верьте вы, не верьте скучным рационалистам! Есть на свете флюиды, исходящие от одной личности и воспринимаемые другой. Люди — всего лишь не оформившиеся до конца приемники, не понимающие себя передатчики. Как передатчики что-то такое мы излучаем, как приемники — получаем, в каком-то неосознанном движении участвуем… Почудилось Виктору, будто с новым знакомством, с этим художником, тощим и улыбчивым, придет в его жизнь новизна и заинтересованность. Как-то иначе все устроится, чем говорят ему близкие — мать, отец, сестра. Может быть, не лучше, а иначе. Представив себе эту возможность, Виктор сразу ощутил симпатию к Худо, но тут же ее подавил, потому что какой парень позволит себе так, сразу, открыться.

А Худо между тем путался в определениях собственных ощущений. Он давно привык называть предельно откровенными словами возникавшие в нем чувства. Многолетняя привычка не замедлила сказаться и при встрече с Виктором. “Этот парень здоров, прост и ясен, как солнечный день, — сказал себе бывший художник. — Он очевиден, как ствол винтовки, и понятен, как команда “стой!” В нашей компании, в кругу моих больных цветов, среди неврастеников, он будет выглядеть неожиданно, неуклюже, нелепо. Его можно отвергнуть, а можно и оставить. Но почему мне приятно смотреть на его спокойное лицо, немигающий взгляд, ленивые движения? Вероятно, по контрасту: мне уже надоели извивающиеся невротики. Душа жаждет перемен. Тем более что вроде бы он не такой уж железобетонный. Вот он хмурится, и печаль проскальзывает из глаз и собирается у переносицы. А это уже признак чуткой души”.

Это наблюдение понравилось Худо, и он в своих размышлениях тотчас позабыл о Викторе.

“Печаль стекалась к переносице и поднимала брови вверх, это уже кое-что. Здесь есть движение и ритм. — Худо принялся развивать образ. — Два глаза — два лесных озера. По вечерам, под лунным светом, из озер всплывают серые тени — это печаль. Тени бесшумны, плывут, скользят и встречаются у вершин темных холмов, поросших старым лесом. Это брови. Они подвижные, изгибаются, ломаются. Лучше всего на это смотреть с самолета — тогда видно грустное лицо земли. Очень интересно. Молодой летчик, допустим, из тех, что возит почту и летает низко, видит скорбную мину природы: лес, два тоскующих глаза — озера, и трагический наклон бровей — холмов. Лицо это, конечно, женское, девичье. О чем грустит земля? Летчик сначала только смотрит, интересуется, затем начинаются контакты, разговоры, короткие тихие беседы с лицом внизу. А затем, затем… любовь? Может быть, и первый поцелуй — летчик разбивается. Гибнет летчик от любви к грустящей земле”.

Худо удовлетворенно передохнул — образ был закончен. Композиция завершена.

— Олежка, — тихо тронула его за плечо Таня, — все уже поехали, одни мы стоим.

Худо вздрогнул и нажал педаль.

— Поначалу навестим Маримонду Египетскую, — сказал Худо, а Танька хихикнула.

Ей было забавно и очень интересно. Все получалось замечательно. Олег, на удивление, был сегодня спокоен. И Витя не ершился, сидел на заднем сиденье и помалкивал, чего-то ждал. Похоже было, что Худо его заинтересовал. Вроде бы они пришлись друг другу по душе.

— Из магазина “Восток” вышла решительная девушка Яна, — сказала Таня. — Ты что, договорился с ней?

— Да, — откликнулся Худо, — она обещала мне кое-что принести.

Яна села рядом с Виктором и сказала:

— Угощайтесь. Еще теплый лаваш, рвите в клочья.

Она немного картавила, у нее были ничем не покрытые густые черные волосы. Соколиные брови девушки срастались на переносье. Яна посмотрела серьезными темными глазами на Виктора:

— Меня кличут Яной. Вы это, надеюсь, уже знаете?

— А меня Виктором, и уверен, вам это неизвестно.

— Нет, почему? Она, — Яна показала на Таню, — все о вас рассказала.

— Это невозможно, — тотчас откликнулся Худо, — ты загибаешь, Янка.

— Почему?

— Все знать о человеке невозможно, тем более — рассказать. Сам человек не знает о себе всего, откуда ж Таньке знать все о нем?

— Не придирайся. Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду.

— Я-то понимаю, но понимаешь ли ты?

Слова, словечки вылетали у них, будто лузга семечек. “Слово туда, слово сюда, а все на месте”, — подумал Виктор.

Худо спросил:

— Привезла?

— Привезла, — ответила Яна, доставая из сумки книжечку в старинном тисненом переплете и передавая ее Худо.

Тот живо схватил томик.

— Что это? — спросил Виктор. Его всегда интересовали старые книги.

— Это? — Яна присматривалась к Виктору, обдумывая ответ. В машине мгновенно установилось странное напряженное молчание, будто все ждали чего-то.

— Старинные тексты, — сказала Яна. — Все как один взяты из первоисточников. А вообще — опыт древнейших мудрецов, истолкованный современными учеными. Короче, это Евангелие современного интеллектуала. Он их читает на ночь и поутру. В поездках и на покое. Он молится по нему, пересекая улицы, и твердит его заветы у каждой бензоколонки.

Виктор взял у Худо томик и извлек из старинного футляра Правила уличного движения.

— Так, — подумав, кивнул. — Но почему старинные тексты?

— Все законы старинны, они существовали всегда, — ответила Яна. — Современными их делают толкования.

— М-м-м…

Виктор посмотрел на Яну, подмигнул ей, — мол, всё понятно — и откинулся на спинку сиденья.

“Выпендриваются ребята, — подумал он, — но все же с ними интересно”. Интригующее впечатление, оставленное Худо, постепенно рассеивалось. Настроение Виктора стало ухудшаться.

Подозрительность и настороженность проникли в его душу. Ему показалось, что от него тоже ждут какой-то необычайности. И он тотчас насупился и уперся, как молодой бычок, которого ведут на поводке в нежелательную для него сторону.

7

Маримонда Египетская жила в коммуналке. Виктор это понял, как только глянул вдоль большого и неуютного коридора. На стене под разорванными обоями покосилась вешалка, на которой ничего не висело. Меж дверей приткнулась тумбочка кирпичной покраски. Треть коридорного пола занимал застиранный плетеный коврик. По всему было видно, что это место общего пользования.

Маримондой оказалась маленькая, худенькая женщина, одетая в плотно облегающее зеленое с блестками платье. Она молча поздоровалась со всеми и быстренько прошуршала в комнату, увлекая за собой пахнущих снегом и морозом гостей. В желтом свете коридорной лампочки ее лицо так поразило Виктора, что он вздрогнул и напрягся, будто споткнулся о тот половичок, по которому старательно елозил подметками.

— Ты что? — спросила Таня. — Ничего.

Ничего. Что скажешь? Лицо хозяйки жалкое при всей холености. Атакующая беззащитность — вот что на этом лице. Самоуверенность, даже злость, а где-то в глубине глаз — страдание. Подранок. Виктор покачал головой, прошел в комнату. Маримонда хозяйничала вовсю: яблоки, апельсины, растворимый кофе мгновенно образовались на маленьком столике, вокруг которого расселись гости. Даже при поверхностном рассмотрении жилище Маримонды поражало дисгармонией. Комната делилась на две четкие, враждебные по оформлению половины. На половине Мари единственным украшением был орнамент из осенних листьев, лежавший на столе. На другой половине украшениям придавалось большое значение. Они населяли стены, подоконники и даже частично потолок, куда из цветочных ваз тянулись нити вьющихся растений. Над кроватью висел ковер, на стенах — тарелки, а в тарелках — маленькие позолоченные медальончики. Подоконник был уставлен сложной системой кактусов; цветы в особых горшочках свисали с потолка, размещались в специальных черных штативах на полу. Не были забыты и фотографии. Значительная часть семейного альбома перекочевала на стол и стены. Среди фотографий Виктор сразу приметил один многократно повторенный в различных вариантах снимок. Болезненного вида девочка беспомощно выглядывала из пышных оборок.

— Сейчас мамы нет, — сказала Маримонда, — поэтому можно пить кофе без руководящих указаний.

Они выпили по чашечке, и хозяйка сказала:

— Какой я странный сон видела сегодня, сестрички! — Мари уютно уселась в кресле, закидывая ногу за ногу так, что коленки ее оказались на уровне неподвижных глаз.

Виктор ухмыльнулся. “Сестрички”! Видимо, они с Худо не в счет. Маримонда говорила протяжно, плавно, с выражением, внимательно прислушиваясь к себе.

— С самого начала странная деталь: я заснула, но мне приснилось, будто я проснулась. Я скользнула вдоль трех вершин. Явь — сон — явь, но вторая явь, будучи всего лишь вторым глубоким сном, создавала впечатление четкого бодрствования. Будто я заснула у себя на тахте, а проснулась в другом месте, просто потому, что прошло много времени и я уже не живу здесь, а живу где-то там, где я и проснулась. Разбудил меня какой-то сон. Кажется, этим сном была главная моя настоящая жизнь. Но во втором сне она выглядела всего лишь вторым сном.

Маримонда глубоко затянулась сигаретой, и без того худые щеки ее ввалились, обтягивая кожу на висках и лбу. У нее был странный, немигающий, как говорят, фиксирующий взгляд. Виктору при всей отчужденности этого взгляда манера хозяйки рассматривать гостя казалась неприличной. В то же время его не покидало ощущение явно затянувшегося розыгрыша. Чушь какая-то: второй сон первой яви. Юноша присмотрелся к Тане и Худо. Но они ничего — молча, внимательно слушали. Тогда и он начал слушать.

— Два главных чувства при пробуждении — нетерпение и досада. Нужно что-то делать, поступать как-то — и досада на неопределенность. Чего-то не хватает, а что-то присутствует в избытке. Дополнительное ощущение: я очень большая, громадная, великанша, даже больше. Сама себя не могу обозреть. Я открыла глаза и увидела мир. Какой это был необычный, сказочный мир! Вы же знаете, сны у меня всегда цветные.

— Широкоформатные и многосерийные, — улыбчиво поддакнула Таня.

Худо хмуро взглянул на нее.

— Именно, — ничуть не обиделась, а с какой-то восхищенной готовностью подхватила Маримонда. — Но я не только вижу сон, я участвую в нем, он вокруг меня, впереди и сзади. В этом сне я сначала увидела небо. Розовое небо и голубые облака. На этом небе все было сразу — и солнце, и луна, и звезды. И глубокие черно-синие полосы ночи. Я проснулась в нетерпении и озабоченности. Встала и пошла, все время глядя на небо. Его было так много, оно было везде. А земли было мало, она тянулась узенькой полоской, будто я шла по краю обрыва. Я пришла к морю. Оно было светлым, точно разбавленное молоко, а на берегу лежал переливающийся черный песок. Черный песок, вы можете себе это представить? Он отливал зеленым и лиловым, как пятна бензина на мокром асфальте. Я играла черным песком, смешивала его с водой и лепила домики, игрушки и фигурки. Я слепила множество крестообразных фигур — женских, мужских, больших и маленьких. Они ожили, зашевелились, начали бегать в домики, веселиться и прыгать. Я смотрела на них, и меня не оставляла тревога. Что-то должно было произойти. Я ждала, и оно произошло. Человечки росли все больше и больше, а я уменьшалась. Я уже не возвышалась над берегом моря. Вскоре я была такой же маленькой, как и мои создания. И тогда они набросились на меня, стали тянуть в разные стороны. Они дразнили меня и пинали, кусали, мучили. Было не так больно, как обидно. А потом пришла боль. Они что-то оторвали от меня. Я не поняла, что именно. Но вдруг я закричала. И тогда я увидела их лица: раньше я не различала их, очень уж они мелькали и суетились. Но боль поставила все на место, раскрыла мне глаза.

Маримонда снова медленно затянулась, выпустила дым из сжатых губ. Все ждали.

— Я узнала их, — повторила она, — то были вы, ребята. Ты, Худо, Танька, Пуф, йог, — одним словом, все наши. Но было и одно мне незнакомое лицо. Теперь я знаю, кто это.

Маримонда печально взглянула на Виктора. Он ждал, что сейчас этой маленькой лживой женщине всыпят по первое число. По крайней мере, поднимут на смех. Но ничего подобного, гости промолчали.

После долгого молчания Худо произнес:

— По-моему, это фрейдистский сон, и символика его очевидна. А твоя игра с песком — это подавленная тяга к рисованию. Тебе не удалось стать художницей, Мари, сейчас ты даже забросила самодеятельность. Подавленное желание проникает сквозь запрет в твой сон, и происходит одновременно сложное переплетение с материнским инстинктом. Акт творения человечков из песка перебрасывает тебя к твоей умершей дочке. И тут же проявляется Эдипов комплекс — ты вспоминаешь, как боялась своей дочери, ее болезненных желаний и поступков. Ее претензии были множественны и раздирали тебя, и память о них делает воспоминания особенно болезненными. Элементарная символика: родное — больное. Все подавленные желания ходят в одной связке, понимаешь? Недаром Фрейд определил для них общее место, названное подсознанием или ОНО. Там все и собирается. И если одно выходит оттуда, то и другое за ним тянется.

Они немного помолчали.

“Как они все стараются показать себя!” — подумал Виктор, но промолчал. Он ничего не понял.

И тут вдруг взвилась Яна. Вскочила с места.

— Да нет же, нет! — закричала она. — Фрейд этим не занимался! Он историю человека изучал, психологическую биографию то есть. Но этого мало. Человек не живет прошлым, хотя прошлое живет в человеке. Человек живет для будущего, думает о нем, мечтает. Это же очевидно. Будущее — вот в чем соль! И сны даются для будущего, не зря название — провидческие сны. Человек во сне перебирает варианты: как, что станется завтра со мною. Прогнозирует человек во сне, вот в чем дело! Человек сам себе предсказывает. И Маримондочка напредсказывала себе неприятности. Случится что-то с ней, а может быть, и с нами. Не знаю, что именно, но будет нехорошо. Беда какая-то будет, наверное…

Яна оборвала себя на половине фразы и села, на щеках у нее расползался нервный румянец.

“Истеричка, — решил Виктор. — Посмотрим, кто следующий…”

Все снова немножко помолчали. Потом выступила Танька. Похоже, что они соблюдали какую-то пока еще не понятную для Виктора очередность. Таня сказала:

— Я не гожусь в толкователи сновидений. То, что говорил Олег, интересно. Фрейдистские сны! Наверное, есть люди, которым снятся сны только по Фрейду. А есть такие, кому за всю жизнь перепало от силы один-два фрейдистских сна. Но возможны сны без всякой фрейдистской бредятины. Это сны-ожидания, предвидения. Здесь Янка права. Что-то должно случиться. Когда мне предстояло провалить подряд два экзамена, мне целую неделю снилось, будто я работаю мясником в лавке на рынке. Торгую мясом. Говядиной, бараниной. Очень много было мяса!

Таня передернула плечами, покривилась, показывая, как противно было торговать мясом. Худо, как бы подытоживая, заметил:

— Так или иначе, Таня, выходит, что нашей Маримонде приснился очень интересный и нужный сон.

Все как-то вяло улыбнулись, будто по обязанности. И вдруг Маримонда сказала:

— А вам, как вам показался мой сон? — и ожидающе посмотрела на Виктора.

Виктор считал себя человеком вежливым. Он немного смутился, но уклончиво пробормотал:

— Да, знаете ли, я еще хуже, чем Татьяна, могу сны толковать. Не обучен…

— Он только что из армии, — объяснила Таня.

— Ах, из армии! Ну, тогда понятно: солдатский уровень не позволяет рассчитывать на многое. Но все же, ваши ощущения? Что подсказывает вам интуиция, чувства? Если они имеются в наличии, так сказать…

Маримонда смотрела прямо в лицо Виктору. У нее были глаза рассерженной кошки: огромные черные зрачки, окаймленные светлыми ободками. Она ждала, где-то в темной глубине ее глаз притаилась усмешечка. Эта крохотная искорка и решила дело. Виктор даже встал со своего низенького креслица.

— Да, солдатский уровень, — сказал он, — дело известное. Вечером валишься с ног от трудной военной работы, а утром не то что снов — себя не помнишь. Встал и пошел, и начинай все сначала. Двигай и двигайся без конца. Так что действительно, с толкованием снов в армии не развернешься. Обстановка не та.

Маримонда опустила голову, как бы показывая всем своим видом, что именно этого она и ждала. Таня смущенно посмотрела в окно, а Янка в открытую улыбнулась. Худо сидел вполоборота. Похоже, и он не одобрял того, кто явно нарушал стиль разговора.

— Но дело не в армии, — продолжал Виктор. Он слегка покраснел от волнения. Самолюбив был и обидчив. — Солдаты тоже кое-что читают. Мне случайно попалась одна книга, я вижу ее у вас на полке, вон там… Может быть, потому и запомнил, что случайно… Сейчас прочту вам из нее отрывочек…

Виктор с удовольствием подошел к книжной полке и вытянул оттуда книгу в желтом матерчатом переплете. Он полистал оглавление, страницы при этом лязгали, как жестяные листы, в абсолютной тишине, нашел нужное место и стал читать: — “Нюйва проснулась внезапно. По-видимому, что-то разбудило ее, когда ей снился сон. Какой именно сон, она уже не помнила и ощущала лишь досаду, словно чего-то ей не хватало, а что-то было в избытке. Мягкое теплое дуновение ветра разносило переполнявшую ее энергию по всей Вселенной. Она протерла глаза. В розовом небе плавали извилистые полосы малахитовых облаков. А меж ними, то зажигаясь, то угасая, мигали звезды…” Ну, и так далее, — прервал себя Виктор. — Если вы прочитаете эту легенду, то узнаете, как Нюйва вылепила человечков из грязи и они стали с ней играть, как человечки вскоре обернулись в человечество и что дальше произошло. Одним словом, схема вашего сна хорошо изложена в сказке Лу Синя “Починка неба”. Москва, издательство Художественной литературы, 1971 год.

Вот когда они замолчали прочно и надолго. Маримонда по-прежнему не отрываясь смотрела в лицо Виктору. Только усмешечка ее слиняла. Она просто смотрела. Просто и нехорошо.