Бог после шести

— Говори, я найду время — дело серьезное. Надо разобраться. А вдруг я могу тебе помочь? Учти, я ведь тоже была в таком разброде. Ты в армию ушел, а я год по глупости пропустила. Но сейчас сама довольна и мать довольна. Сергей Тимофеевич прав, тебе надо определиться.

Виктор с сомнением посмотрел на девушку. Потом нехотя, постепенно отходя, начал говорить.

— Ты же знаешь, Таня, что у меня за семья — потомственные труженики черт-те с какого поколения. Резинщики. Народ крепкий, правильный, соображающий. С самого рождения я только и слышал о заводе. Завод, завод и завод. Вулканизация, смеси, каландры, планы. У тебя аналогичный антураж. Деды наши резинщики, отцы наши резинщики, сестры и братья тоже резину тянут.

— Тут нет ничего плохого, — сказала Таня, — я тоже буду резинщицей.

— Чего же тут плохого, если люди труд уважают? Но главное тут индивидуальный подход. Все говорит за то, что мне нужно идти по стопам родителей. Здесь путь открыт. И, признаться, после десятилетки я ни о чем другом не думал. Морально приготовился к движению: сначала вулканизаторщик, затем мастер, потом начальник смены, потом начальник цеха, а там как повезет. Жизнь полна загадок, надежд и перемен.

— Директор? Министр? — засмеялась девушка.

— Чего стесняться? Не я первый, не я последний, алгоритм, как теперь говорят, известен. Но дело не в нем, не в карьеристическом алгоритме заковыка. Был я в армии и стал на многие вещи по-иному смотреть.

— Я это заметила.

— А я и не скрываю. Да и нечего мне скрывать. Я изменился?

— Да, в порядке вещей.

— Диалектика роста, ничего не скажешь. Со мной произошла обычная история. Завод меня теперь не прельщает. Он мне давно знаком, через родственников моих знаком. Мне даже порой кажется, что я на заводе этом много-много лет работаю. Чуть ли не с сознательного возраста. После того, что я узнал в армии, мнение у меня сейчас совсем другое.

— Трудно было, Витя? — осторожно коснулась его рукава Таня.

— Трудно? Конечно, трудно. Кроме всего прочего, это же Туркмения, сорок семь в тени… А тени нигде нет. Пустыня. Бронетранспортер накален, как сковорода, а ты сидишь в противогазе да еще в защитхалате. И снять нельзя, и нос высунуть нельзя: проходим район поражения. Трудно. Еще как трудно! Некоторые слабаки сознание теряли. У нас на учении водитель скис, и автомашина остановилась в зараженной зоне. Тут, как назло, у одного противогаз оказался пробитым, он чихать стал, что твой Карабас Барабас. Не до смеху было, ей-богу! Шутили, конечно, но шутка получалась деланная, напряженная. Спасибо, комсорг всех выручил: сел на место водителя и вывел машину. Вообще, скажу тебе, в армии комсомол не то что в школе. И дела и люди там выглядят иначе. Солидней, что ли. Обстановка обязывает, опасность всегда под боком… Трудно? Да я после учения из сапог своего резинового костюма по два стакана пота выливал. А танковая атака? Острое ощущение. И все же не это главное. К этому приспособиться можно.

— А что главное, Витя?

— А то, что там другим человеком становишься. Это уж точно. Взрослей, что ли. Может, это и смешно, но я почувствовал себя настоящим солдатом. Как-то дошло до меня, что воевать-то придется мне и умирать, если потребуется, тоже назначено мне. А раз так, то это и отношение к жизни меняет. Я уже сейчас не могу по материнской да по отцовской подсказке жить, по родственной дорожке шагать. Мне что-то другое надо, новое, необычное. Чувство такое после армии появилось, будто я имею на это право.

— Право в кредит? В долг будущего геройства? — Таня осуждающе покачала головой.

— Неважно. Не в том суть. Просто мне сейчас другое нужно, другое, понимаешь? Отсюда и кризис: родители тянут в одну сторону, а я в другую… Старики обижаются: к сестре вот, как приехал, еще не ходил. А что ходить? Там опять разговор о заводе, о таком же самом, откуда я намерен лыжи навострять. Такие пироги, Танюша, как говорил наш старшина.

Девушка сказала:

— Мне кажется, я тебя очень хорошо понимаю. Мне тоже все время хочется чего-нибудь такого… новенького.

Она повертела в воздухе рукой, воплощая мысль в объем, но, по-видимому, ее это не удовлетворило, и Таня пояснила словами:

— Интересно жить хочется.

— Да, — согласился Виктор, — жить надо интересно.

— Тебе надо побольше на людях бывать, Витя. Концерты, театры, вечера. Бери пример с меня. Я себе спуску не даю. Бегаю, успеваю, и мне хорошо. Я столько интересного узнаю за неделю, — другому на год хватит.

— Ладно, — засмеялся Виктор, — ты у нас, Танька, культ… Ключи от дачи у матери взяла?

— Да.

— Тогда до встречи. Звони,

4

“Отлично скроен малый, — думал Виктор, рассматривая свое отражение в стекле. — Рост сто восемьдесят, плечи широкие, высок, ноги длинные, нос короткий, прямой, глаза голубые. Куртка что надо — модная, с карманами в “молниях”. Шапка пыжиковая, джинсы моднейшие, ботинки тупорылые — всё на месте. Соблюден полный антураж. И девушки оглядываются. Не все оглядываются, но многие цепляют взглядом. Хорошо-то оно хорошо, но не совсем”. Он поморщился и отошел от витрины. Где-то в глубине души сидел маленький противный червячок. Какое-то физиологическое ощущение собственной неправоты. Уж Виктор на этого червячка и замахивался, и грозился, и делал вид, что тот вообще не существует, а он, червячок, хоть бы что — нет-нет да и пососет гадостно так, будто порченый зуб, который собирается болеть. И от этого светлое и самодовольное состояние Виктора рушилось. Он хмурился и двигался шагом сердитым и небрежным. Вот и сейчас, еще издали, завидя дом, где жила сестра с мужем, Виктор досадливо вздохнул. Неприятная предстояла встреча. Дом, куда он шел, был как все дома — таких сейчас много. Разделенные однообразными большими и малыми балконами бело-серые блоки равномерно развернулись на двенадцать этажей вверх. В одном из окон на шестом этаже должно было мелькнуть лицо сестры, но оно не мелькнуло, и это маленькое нарушение стереотипа порадовало Виктора. Работая на кухне или в комнатах, сестра имела привычку то и дело подходить к окну. Это ее невинное отвлечение порядком бесило Виктора. “Ты словно в деревне, к окошку липнешь! Что ты там видишь, со своего шестого?” Но Валя только отмахивалась: отстань, мол, много ты понимаешь! Виктор несколько секунд рассматривал знакомую, обитую черным дерматином дверь. И то, что она была такой, как раньше, и за три года ничуточки не изменилась и на ее тусклой лакированной поверхности не было ни пятен, ни царапин, ни порезов, показывало только одно: в этом доме все было и долго еще, по-видимому, будет в полном порядке.

Он нажал кнопку звонка. “Сейчас выскочит Валька, всплеснет руками, поругает, что забыл, станет кормить”.

И действительно, сестра открыла дверь, всплеснула руками, заявила, что он нахал, пришел к ним в последнюю очередь, и предложила пообедать. Виктор сел, закурил, осмотрелся, спросил:

— Меняете обстановочку?.. А сам на работе?

Валя ответила, что они совсем недавно решили сменить свой тонконогий модерн (ведь он совсем вышел из моды) и возвратиться к бабушкиным креслам, а Коля скоро придет, у него совещание, она его ждет с минуты на минуту. Виктор слушал сестру, и ему хотелось одного: встать и уйти. Конечно, приятно было увидеть Вальку, но одними улыбками здесь не отделаешься. Нутром своим он чувствовал приближение неприятных подробных разговоров и расспросов.

Мать зря втравила его в эту пустую затею. Никогда не стоит слушать советчиков. Даже самых добрых и близких. Они обязательно запутают дело. Только в моральные долги влезаешь. Получается двойной или даже тройной долг: тебе предлагают что-то сделать, и ты как бы уже должник. Но ты не принимаешь предложения, и твой долг удваивается, потому что даром морочил голову хорошим людям. А потом все равно кого-то приходится просить, — так появляется третий долг.

Виктору было совершенно очевидно, что нужно уходить, но он сидел, курил, сосал обслюнявленный окурок, пока огонек не обжег пальцы, а Валя сказала, что Виктор стал зеленого цвета, все от курева. Нужно было уйти еще и потому, что скоро придет зять с его румянцем и роскошной шевелюрой, довольный всем миром и собой, в свете ясных зорких глаз которого не скроется ни одна нелепая деталь его, Виктора, поведения. Что он мог противопоставить доводам зятя? Да ничего. Разве что предсказание этого безумца, спасенного им из-под колес троллейбуса! По нему выходило, что Виктору не надо ничего предпринимать, можно спокойно ожидать прихода удачи. Но Николай таких вещей не принимает, и ему их не втолкуешь. Зять верит только фактам, а факты были против Виктора. Внутренний монолог Виктора прервался: сестра потянула его к окну смотреть новую служебную автомашину мужа, Виктор упирался и сопел. А тут ввалился хозяин, точь-в-точь как и три года назад — бодрый, веселый, красногубый, — и заорал:

— Доблестным воинам Советской Армии привет!

Обнялись, облобызались, похлопали друг друга по спине, подержались за руки, ну, а потом и разошлись. Коля ушел в ванную, приводить себя в порядок, а сестра стала накрывать на стол.

Разговор шел сбивчивый, неровный: то зять что-то крикнет из ванной, то сестра словцо ввернет, то Виктор ответит невпопад. Однако когда все сели за стол, то тут же прояснилась и обнаружилась неприглядная Викторова ситуация. Оказывается, Николаю позвонил на работу отец Виктора и описал положение в самых черных красках. Зять своего отношения пока не высказывал, а просто сообщил, что ему все доподлинно известно, Виктор попытался сделать отвлекающий маневр.

— Ты, сестра, хоть присела бы с нами, — неодобрительно сказал он Вале, метавшейся из кухни в комнату.

— Вот приготовлю все и сяду, — отмахнулась она.

— Нужно заметить, Николай Николаевич, что жены руководящих работников при правильном воспитании свое место знают, — ядовито сказал он, обращаясь к Коле, — кухня, дети, магазины. А у Вальки тоже высшее образование. Могла бы соответствовать текущему моменту в нашей скоротечной жизни — работать и повышаться в должностях.

— Представь себе, что я об этом с ней не раз толковал, — ответил Николай Николаевич, — и у нас даже достигнуто соглашение.

— Какое же, если не секрет?

— Вот окончит Дениска детсад, пойдет в школу, и Валюша возвратится в науку. Так что положение у нее, в отличие от тебя, намного яснее.

Виктор умолк, смущенно и сердито посапывая. Зять промашки не давал. У них Виктору всегда было трудно, а особенно сейчас, когда предстоял разговор об устройстве на работу к Николаю Николаевичу, Вероятно, разговаривая по телефону, отец уже попросил зятя. Но окончательной договоренности еще не было, и Виктор сейчас чувствовал, что просьбу родителей он не выполнит. Он просто не сможет этого сделать. Почему? Он не смог бы объяснить. Неприятное, противоестественное ощущение сковало его. Будто ком в горле застрял и никак его оттуда не вытолкнешь. Виктор видел, что зять и сестра ждут его слов, хоть какого-нибудь мало-мальски вразумительного намека на просьбу. Он помнил данное матери обещание. Пусть оно было дано через силу, но Виктор обычно держал слово. А сейчас получалась накладка: он чувствовал себя обманщиком. Рушилась уверенность в себе, и ничего нельзя было поделать.

— “Спартак”-то, — неожиданно заявил он, — опять проиграл. Три шайбы пропустил за две минуты до конца. Лопухи. А этот защитник из “Крылышек” подрался… да, на десять минут удалили… да…

За столом наступила тишина. Сестра ничего не понимала в хоккее, зато Николай Николаевич зорко пригляделся к Виктору.

— Нашей современной молодежи, — сказал он, как бы между прочим наливая себе и Виктору, — свойственны некоторые гамлетовские замашки. И меня это радует. Представляешь?

— Почему это радует?

— А очень просто. Страдание Гамлета — это муки материально обеспеченного человека. Ведь у принца не было страха перед невзгодами объективного мира. Он знал, что всегда — и это надо понять, — всегда будет сыт, одет и найдет кров над головой. Нищета и безработица принцу не грозили. Поэтому мучения его относятся к области высокой морали. И поэтому очень субъективны. Как же здорово должны быть уверены в своем материальном благополучии наши молодые люди, если они находят силы, время и средства, чтобы повторять гамлетовские переживания! Значит, все в порядке, Витенька? Кое-чего мы достигли за эти годы! Если тебе нечего есть, ты не думаешь о том, быть или не быть, а ищешь кусок хлеба. Гамлетизм — показатель материального прогресса. Вот тебе новая концепция знаменитого шекспировского образа. А?

— Директорская концепция, — хмуро сказал Виктор. — Не хлебом единым, вот что существенно. И понял я это не дома, где много хлеба, а в армии. Ясно? В армии! Не в здоровом теле — здоровый дух, а наоборот: здоровый дух делает здоровым любое тело. А молодежь ругать — толку мало. Ругали ее при греках, ругали при римлянах, ругают сейчас.

— Я не ругаю, балда! — сказал Николай Николаевич. — Я радуюсь.

— Ругаете. В скрытой форме. Хвалите за недостатки, а это и есть антипохвала, то есть ругань.

Виктор покачал головой. Нет, точно, ему не работать под началом своего выдающегося родственника. Он поднял рюмку и сказал:

— За благополучие этого дома!

Тост вызвал понимание и согласие, к нему присоединилась и Валя.

После обеда Николай Николаевич и Виктор закурили и уселись на мягком пружинистом диване под огромным туркестанским ковром, где разместились не сабли и кинжалы, а блюда и в них — крошечные автомобильные покрышечки. Николай Николаевич посматривал на Виктора глазами чистыми, влажно блестящими после сытного обеда и молчал. Виктор глядел в сторону.

С точки зрения Николая Николаевича перед ним сидел пышущий здоровьем двадцатилетний оболтус, требовавший в лучшем случае хорошего нагоняя. И только странная дымчато-тоскливая, чем-то опасная тень, временами застилавшая глаза Виктора, останавливала Николая Николаевича от решительных слов. Он тихонько засмеялся, Виктор удивленно глянул на него.

— А ведь я знаю, что ты думаешь обо мне, — сказал, улыбаясь, Николай Николаевич. — Точно знаю.

— Да нет, — смутился Виктор. — Я о вас совсем не думал. У меня своих дел много.

— И одно другого хуже, не правда ли? — еще светлее улыбнулся Николай Николаевич.

— Возможно, — согласился хмуро Виктор. — Может, оно и так. Не всем же быть удачниками…

— Такими, как я? Ловкими и… нахальными? — подхватил Николай Николаевич!

— Да нет, — смутился Виктор, — я не то хотел сказать.

— Да чего уж там “не то”! Именно то! Вернее, именно это. Да ты не волнуйся, я не обижаюсь. Это мое хобби — быть уверенным в себе, не ныть, а действовать.

— Вам хорошо! — лениво отбивался Виктор.

— Да, мне очень хорошо! Мне бывает иногда так сладко, что выть волком хочется. Но, во-первых, выть неприлично, а во-вторых, это делу еще никогда не помогало. Поэтому я предпочитаю, стиснув зубы, действовать. Кстати, и тебе это рекомендую. Поступать сходным образом.

— Мне еще нужно разобраться во многом, — насупившись, ответил Виктор. — Я окончательно ничего не решил. Вот с работы ухожу.

— Думаю, что это глупость, — сказал Николай Николаевич, выпуская к потолку такую узенькую, ровную струйку дыма, будто она образовалась, проходя сквозь игольное ушко. — Но дело твое. У тебя еще есть время. Не так уж много, но есть. Осмотрись, подумай и тогда решай. Один раз и навсегда. На всю жизнь.

— Это страшно — на всю жизнь, — сказал задумчиво Виктор.

— Да, — кивнул Николай Николаевич, — страшновато, но необходимо, иначе останешься в дураках. А ты, я думаю, не захочешь выглядеть дураком. И вот тогда-то, когда примешь последнее решение, приходи. Будем думать, что делать. А сейчас рано. Не созрел ты еще, в глубине своей не созрел. Чего-то тебе хочется, а сам не знаешь, чего. Так что давай подождем. Подождем и посмотрим.

Виктор вдруг подумал, что Николай Николаевич не такой уж неприятный человек. Есть в нем деловая доброта: поможем, сделаем, выхлопочем. Что ж, это не так уж плохо. Виктор поблагодарил и стал прощаться.

После ухода Виктора Николай Николаевич прошел на кухню. Жена перемывала гору обеденной посуды. На покрасневшие руки била дымная струйка горячей воды.

— Сделали мне одно предложение, Валя, — сказал он. — Перспективная должность в новом министерстве. Солидное положение.

— А разве сейчас у тебя не солидное? — встревожилась жена.

Николай Николаевич поморщился:

— Не в том дело. Там размах другой. Масштабы. Ну, и соответствие, конечно, иное. Подумать стоит.

— Смотри, — осторожно заметила она, стряхивая капли с рук. — Тебе видней, но нужно все обдумать.

— Что и говорить, обдумать надо, — согласился Николай Николаевич и собрался уходить.

— А как насчет Вити?

— Подождем, — не оборачиваясь, сказал он. — Подождем. Не устоялся еще парень. Пусть сам.

В своем кабинете Николай Николаевич присел за письменный стол, большой и очень чистый. На лакированной поверхности стола отражался красный телефон, малахитовый чернильный прибор, подаренный к Новому году.

Директор сидел и курил, ожидая звонка с завода. Должны были звонить из строящегося полуавтоматического цеха. Уже не первый год тяжким грузом лежало это строительство на финансах завода, на совести директора. Николай Николаевич обещал своему начальству исправить положение и был уверен, что обещание выполнит. Но позвонили ему не из автоматики — у трубки оказалась Анна Петровна. Разговаривая с тещей, он ощущал сильное, тщательно сдерживаемое раздражение.

— Преждевременно, Анна Петровна, преждевременно. Парень сам должен понять, что ему нужно. Помочь — поможем, но нянчиться не будем. Сопли утирать двадцатилетнему мужику не годится. И непедагогично и бесполезно. А на будущее — пожалуйста. Я в вашем распоряжении… Все, что в моих силах.

Он положил трубку и облегченно вздохнул. Виктор со всеми его крохотными проблемками растворился, растаял. Текущие, важнейшие заботы овладели директором, и тревога ушла из его сердца.

5

Виктор поставил кружку на мраморную доску высокого стола и огляделся. В пивной было дымно и шумно. Под потолком плавал дым и разноголосый шум. В баре запрещалось курить, и никто этого правила явно не нарушал. Но дым возникал как бы сам собой, точась сквозь темные одежды мужчин, образуясь из сгустков их крепких выдохов.

Соседями Виктора по столику оказались личности незначительные: мозглячок с покрасневшим носиком и крепкий круглолицый мужчина, который истово пил пиво, делая большие глотки и закусывая тоненькими, нежно просвечивающими розоватыми ребрышками воблы. Рыба лежала на серой промасленной бумаге беспорядочной грудой и, видимо, вызывала неудержимую зависть мозглячка, у которого даже чуть подергивалась щека, обращенная к этой прославленной пивной закуске. Мужчина, однако, никакого внимания на эти маловыразительные поползновения не обращал и пил свое пиво в эгоистическом одиночестве.

Не испытывая интереса к случайным собутыльникам, Виктор глядел поверх их голов на присутствующих.

И здесь он увидел Татьяну.

Девушка появилась в дверях неприметно, будто нарисовалась, а не вошла. Розовое свежее лицо, горящие потаенным любопытством и веселым страхом глаза сразу привлекли внимание. Близстоящие примолкли и уставились на нее. Таня смутилась.

Виктор подошел к ней и, взяв за рукав, подвел к своему столику.

— Ты как меня нашла?

— Мать сказала. Должно быть, говорит, в нашей пивной, это у него клуб вечерних размышлений. Ну, я и мотнула сюда. А здесь… Интересно, одни мужики…

Она улыбнулась и круглым, восхищенным взором запрыгала по залу. Неподдельное удовольствие мелькнуло на ее личике. Еще бы, снова приключения: попала в заповедные земли — в забегаловку. Потом Таня нахмурилась.

— Только вот дышать нечем, накурено. Безобразие, надо запретить.

Виктор хотел было сказать, что запрещают, но мало помогает, как вдруг мозглячок как-то осуждающе передернулся и недоуменно произнес:

— Хм, только вошла, уже свои порядки наводит. Вот…

И тут же замолк, споткнувшись о тяжелый взгляд Виктора. Было в этом взгляде нечто, заставившее недовольного замолкнуть. И он, глядя по сторонам, даже снял свою кружку со столика, как бы освобождая место и всем видом показывая, что он не так уж привязан именно к этому столу и в зале найдется не один его добрый приятель, с которым можно потолковать по душам. Татьяна вспыхнула, но Виктор погладил ее по плечу:

— Тебе дать кружечку?

Она успокоилась, улыбнулась, кивнула: