Лицо Аэны

До них донесся сладковатый запах, выпущенный из специальной приставки к видеосистеме. Это был обычный рекламный видеосюжет.

— Это — Мария? — тихо спросил отшельник.

Агент бросил в рот еще одну «Алко» и отвернулся от мужчины, по небритым щекам которого катились слезы.

— Возможно, — сказал агент равнодушно. — И если это она, то ей еще повезло.

И он потянулся за следующей «Алко». Рука его повисла в воздухе. Прямо в глаза агенту глядел черный зрачок револьвера допотопного образца. Агент никогда бы не мог подумать, что подобное оружие может существовать где-либо, кроме музея.

Странное равнодушие парализовало агента, словно не его, а кого-то другого держал под прицелом пришелец из сельвы. Словно не ему, а кому-то бесконечно далекому адресовались слова:

— Из-за тебя я потерял Марию. Из-за тебя она превратилась в фантом. Ты заслужил эту смерть, торговец душами!

Последнее, что видел агент, была бабочка, слетевшая с плеча незнакомца. Она порхала так близко, словно громадные изумрудные глаза хотели получше разглядеть каждую черточку побелевшего лица.

А потом мир вокруг него оглушительно взорвался, чтобы навсегда погрузиться во тьму.

5

Руководитель службы безопасности мегалополиса неторопливо подошел к широкому окну, за которым простиралась панорама гигантского города. С огромной этой высоты виднелись и изгибы дрожащей, почти прозрачной стены, к которой подступала вечнозеленая сельва.

Створки бесшумно разошлись, и две пестрые бабочки впорхнули в кабинет, уселись на подоконнике, перебирая по нему тонкими лапками.

— Спрячьте наши летающие объективы, — приказал руководитель, и мгновенно вынырнувший из-за его спины адъютант бережно уложил биороботов в специальный футляр.

— Видеоматериал обработан?

— Да, шеф, — отозвался почтительно адъютант. — Я немного переживал из-за кафе, там ужасное освещение, но все вышло как нельзя лучше.

— Уничтожить! — жестко бросил руководитель службы безопасности. — Оставить лишь несколько заключительных фраз и само убийство. Это — размножьте и передайте всем видеопрограммам. Пусть крутят каждый день. Название следует придумать позабористей. «Кровавая месть отшельника», «Жертва живет в мегалополисе» или что-то в этом роде.

— Ясно, — сказал адъютант.

— Думаю, они обрадуются такому материалу. Это не какие-то дешевые актерские трюки, это настоящая смерть, настоящая кровь. А настоящее всегда в цене, так, кажется, говорил этот парень. По-моему, он был далеко не глуп. Итак, мы исключительно удачно провернули дельце, друг мой, — с довольным видом продолжал руководитель. — Избавили себя от опасного отшельника, а общество по спасению жителей сельвы — от неблагонадежного миссионера. И попутно выудили из этой истории первоклассный пропагандистский материал.

Адъютант не отозвался, и руководитель с удивлением обернулся.

Его помощник, задумавшись, застыл у окна. Взгляд его маленьких глаз, упрятанных под узкий, по-обезьянему нависавший лоб, был устремлен туда, где расстилалась, вскидываясь вверх кронами деревьев-исполинов, необъятная, загадочно темневшая сельва. Даже с этой высоты она казалась гигантским, застывшим на мгновение зеленым океаном, готовым смять, поглотить в своих бушующих глубинах крохотный островок мегалополиса.

— Вы согласны, друг мой?

— Да, шеф! — вздрогнув, механически отозвался адъютант.

Но в его глазах, все еще хранивших изумрудное сияние сельвы, не успели погаснуть искры страха.

БЕССПОРНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Сидя на траве, пожилой якут покручивал ручку настройки транзистора. Узкие глаза из-под морщинистого, коричневого, будто пропеченного, лба рассеянно наблюдали за безуспешными попытками Виталия Кирия отбиться от гнуса. Гнус нависал в воздухе живыми слоящимися пластами, проникал под противомоскитную сетку и, вопреки всем законам логики, в гибельном упоении кусал обильно политые диметилфталатом руки молодого кандидата наук.

Кирий неумело, по-детски ругался, с завистью поглядывая на якута, к дубленой коже которого гнус, казалось, не проявляет ни малейшего интереса.

Неподалеку два студента — помощники Кирия — пытались втиснуть в рюкзак баллоны аквалангов.

Подходила к концу их почти отшельническая жизнь в глухом углу края. И хотя экспедиция Кирия не нашла здесь того, на что могла рассчитывать, он не испытывал особого разочарования. Напротив, легкое сожаление покалывало сердце, когда биолог думал о том, что пора уходить, что завтра за ними прилетит вертолет.

С пригорка, поросшего тонкими, гнутыми ветром деревьями, где была раскинута палатка, открывался вид на озеро, неширокое, но протянувшееся почти до самого горизонта. Там, где дрожала вдали сизоватая дымка, скалистая гряда преграждала путь воде. Кирий знал, что за грядой — другое, размашистой подковой изогнувшееся озеро, такое же студеное и глубокое. А за ним — еще одно, и еще… С вертолета озера, блестевшие под солнцем, казались драгоценной цепью, оброненной меж лесистых взгорий рассеянным великаном.

В Якутию Кирия и его спутников привело письмо, вернее, несколько писем, поступивших в разное время в Академию наук от местных охотников и пастухов-оленеводов. Письма рассказывали о загадочных следах на берегу одного из лесных озер. Судя по всему, следы принадлежали неизвестному, огромных размеров животному. Были там строки о странном, устрашающем вое, доносившемся от воды по ночам. Об огромных лунках — чертовых окнах, пробивавших ледяной панцирь озера в самые жгучие морозы.

Письма передали в НИИ, где работал Кирий, и он без особого энтузиазма согласился возглавить небольшую экспедицию. Это была уже не первая такая экспедиция и все они кончались одинаково.

Глядя, как скептически посмеивается шеф, давая ему последние наставления перед дорогой, Кирий размышлял о том, что чудища сказочного он, конечно же, не разыщет, зато в Якутии побывает. В самой глухомани лесной…

Сложные приборы, как и предполагал Кирий, оказались для экспедиции лишним грузом. Скорлупа загадочного с треском лопалась на глазах теряющих энтузиазм исследователей, обнажая ничем не примечательное нутро обычных природных явлений. О них-то и рассказывал Кирий бесстрастному пастуху-якуту, отбиваясь от гнуса и пытаясь закончить хотя бы вчерне нехитрый отчет.

Десятки погружений в ледяную прозрачную воду ничего не дали. Лишь редкие стаи рыб пронизывали ее изумрудно мерцающую толщу. Правда, озеро оказалось неожиданно глубоким, но, судя по всему, и эта недоступная, скрытая в зеленоватой тьме глубина не хранила ничего, кроме одиноких пучков водорослей да скупых россыпей обкатанных водою камней.

Устрашающий вой заставил их поволноваться в одну ветреную ночь, но утром ему нашли объяснение. Протяжный трубный звук шел от источенных временем, нависших над водою скал. Ветер с размаху залетал в широкие устья похожих на крученые морские раковины сквозных отверстий и, проносясь сквозь них, вырывался наружу, словно из басовитого геликона. Чтобы скалы запели, пояснил Кирий, должен дуть сильный северный ветер.

Якут слушал молчаливо.

Со дна озера, питая его, били бесчисленные невидимые ключи. Экспедиция скоро выяснила, что некоторые из них относятся к термальным. Именно их горячие струи, доходя зимой до поверхности, размывали лед, образуя чертовы окна.

А со следами курьез вышел. Как-то на рассвете действительно обнаружились следы. Словно невиданный слон с массивными и к тому же когтистыми ногами пятнал пологий берег неуклюжими вмятинами. Неясная тревожная надежда затеплилась в душе Кирия, покуда не проснулся однажды от истошного детского вопля. Этот самый сидящий сейчас напротив ученого якут безжалостно припечатывал широкую ладонь к филейным частям внука. К рукам и ногам мальчишки были привязаны круглые обрезки коры…

— Такие вот дела, — приканчивая, наконец, злополучный отчет, подытожил кандидат. — Нет у вас здесь никакого чудища озерного. Жаль, конечно, но… Мы собрали бесспорные, вполне научные подтверждения.

И кандидат соединил скрепкой густо исписанные листки в жирных пятнах диметилфталата.

Якут кивнул. Из транзистора лились, рассыпаясь в воздухе невидимой серебристой пылью, электронные аккорды ансамбля «Зодиак».

— Ветер поднимается, — проговорил медленно якут, глядя падающее в красных сумерках солнце. — Холодный ветер. Опять дракон кричать будет.

— Да не дракон, — отозвался терпеливо Кирий. — Я же объяснял, скалы…

— Aгa! — кивнул якут. — Складно объяснил, хорошо. Наука! — после паузы с уважением произнес он. — Я вот не видел никакого дракона. И отец мой не видел. А вот дед, говорят, видел. Дракон редко со дна поднимается.

— Легенда! — сказал кандидат. И, вздохнув, тряхнул пачкой листов: — А это — аргументы, доказательства, понимаешь? Очевидные. Неопровержимые. Научные.

— Ясно! — сказал якут, поднимаясь. — Я к оленям пойду. Они волнуются, когда дракон… — взглянув виновато на Кирия, поправился, — когда скалы кричат.

И ушел, унося в густеющие лесные сумерки неземную мелодию «Зодиака».

Кирий, задумавшись, глядел ему вслед.

Тихий звук долетел от воды — словно запела протяжно невидимая в скалах труба, жалобно и тревожно спросила о чем-то.

Кирий вздрогнул и тут же отругал себя за это.

«Однако… — подумал он. — Понятно, откуда взялись эти легенды про дракона. Если мне не по себе от этого воя, то что должны были чувствовать предки этого пастуха…»

Ветер налетал резкими порывами. Озеро внизу темнело, было слышно, как частые мелкие волны с шорохом потухают в прибрежном песке.

Виталий Кирий вспомнил о том, что ожидает его дома. Попытался представить, чем будет заниматься, лица коллег… За последние месяцы он отвык от суматошной, нервной столичной жизни. В этой жизни не все складывалось так, как ему хотелось — ее непредсказуемое течение со всплесками страстей, ошибок, неудач разительно отличалось от логической выверенности глубоко чтимых им научных теорий.

Кирий вдруг осознал, что не прочь остаться в здешней почти отрезанной от цивилизованного мира глуши еще хотя бы на месяц. Несмотря на гнус. Несмотря на твердую убежденность, что мифического зверя нет и быть не может.

Поежившись от холода, он встал, поднял капюшон штормовки и пошел к палатке.

Густой, тяжелый, отдающий какой-то дремучей силой вой заставил его обернуться. Кирий застыл.

Неподалеку от берега вскипала, разрываемая гигантской тушей, черная вода. Крупная граненая чешуя тускло засверкала в последних лучах. На берег, тяжело покачивая зеленоватыми блестящими боками, выходил дракон.

Небольшая голова в причудливых костяных наростах на неправдоподобно вытянутой шее поднялась и медленно повернулась. Полуприкрытые мутноватой пленкой огромные глаза равнодушно, словно из невыразимо далекой дали глядели на человека.

Неподвижными изваяниями замерли у палатки студенты.

Дракон качнул головой, словно потянулся к почти невидимому светилу, и по барабанным перепонкам людей снова ударил густой и протяжный, как тягостное воспоминание, трубный глас.

Из бесчувственных пальцев Кирия выхватило забытый отчет. И на студеном ветру замелькали, взлетая, трепеща и падая, словно крылья диковинных, взбесившихся голубей, белые листки с очевидными, неопровержимыми, бесспорными доказательствами…

У ТАМОЖНИ ЕСТЬ ПРЕТЕНЗИИ

1

Неприметный, маленького роста человек с бледным и отрешенным лицом затворника более часа томился ожиданием в роскошной, отделанной панелями из мореного дуба приемной руководителя концерна «Зодиак».

Секретарша, которая эффектной внешностью могла бы соперничать с любой кинозвездой, безукоризненно вежливым тоном сообщила, что мистер Голдинг и на этот раз очень, очень занят и она очень, очень сожалеет. Пусть уважаемый… — тут секретарша на мгновение прервала заученный монолог, пустив глаза на лежащий перед нею блокнот, — Виктор Уайт извинит. Возможно, у главы концерна найдется несколько минут на следующей неделе. Впрочем, не исключено, что и на этот раз дела не позволят ему встретиться с мистером… — секретарша вновь стрельнула глазами в листок, — …Уайтом. Тем более что мистер Уайт упорно не хочет сообщать о причинах своего визита в «Зодиак».

Уайт подхватился с широкого кресла, нервическим движением поправил очки; глаза его сердито блеснули.

— Ваш Голдинг, — выпалил он скрипучей скороговоркой, — просто не понимает, что для него эта встреча куда важнее, чем для меня. Я уйду, мисс, не беспокойтесь. Но только передайте вашему боссу, стоит мне кое-что предложить другой, не менее солидной фирме, и от хваленого «Зодиака» останется лишь воспоминание. Да-да, так и скажите, некий Уайт обещает похоронить в ближайшие дни «Зодиак» со всеми потрохами. И лишь потому, что Голдинг, видите ли, не соизволил его принять.

Электронное устройство, предупредительно распахнувшее выход из приемной, не дало рассерженному человечку желанной возможности хлопнуть дверью.

Секретарша, на мгновенье позабыв о любезно-вежливой маске на лице, призадумалась. Потом, нажав клавишу, неуверенно произнесла в невидимый микрофон:

— Извините, патрон, возможно, я вмешиваюсь в свое дело, но… По-моему, вам следует повидать этого Уайта. Он обещал похоронить «Зодиак», если вы его не примете. И знаете, в его словах, вернее, в интонации было что-то такое… Словом, я испугалась.

Босс концерна отозвался не сразу.

— Ладно, я приму его, — сказал, наконец. — Обещал похоронить «Зодиак», говорите? Что если этот парень припрятал адскую машинку где-нибудь поблизости от комнаты, где заседает совет директоров? Скажите ребятам, пусть задержат его внизу и доставят сюда.

2

У босса концерна «Зодиак» были свои странности. Он не переносил, скажем, тех, кто допускал даже малейшую небрежность в одежде. Не в тон подобранный галстук мог сразу посеять в его душе неприязнь к собеседнику, отсутствие пуговицы на жилете вызывало приступ мигрени, а грязь на ботинках повергала в шок.

Взглянув на стоящего перед ним человека, Голдинг ощутил, как раздражение горячими толчками начинает подкатывать к горлу.

Виктор Уайт был удивительно, просто-таки сказочно неряшлив. Средней руки костюм из магазина готового платья был пусть и нов, но уже изрядно помят и хранил на себе многочисленные следы оброненного пепла. Из нагрудного кармана свисал край грязного носового платка. Туфли имели такой вид, словно их владелец только что совершил путешествие по каменистой пустыне. Если добавить, что галстук вообще отсутствовал, станет понятным, отчего Голдинг готов был встретить в штыки любую просьбу посетителя. А в том что Виктора Уайта привела к нему просьба, босс «Зодиака» не сомневался — иной причины появления такого рода людей в его апартаментах просто быть не могло.

Между тем Уайт не спешил начинать разговор.

Когда же он заговорил, многоопытный Голдинг вдруг позабыл о ярости. Голос странного человечка заворожил его. Судя по всему, Виктору Уайту было глубоко наплевать не только на свою внешность, но и на то, с кем именно он беседует. Взгляд маленьких тускловатых глаз был устремлен куда-то мимо Голдинга, мимо тяжелых дождевых облаков за окном кабинета, и в этом взгляде читалось такое глубочайшее равнодушие к окружающему миру, словно он был не более чем картонной декорацией.

И одновременно во взгляде была обжигающая, почти гипнотическая сила недюжинного ума.

Странное, поразившее Голдинга ощущение не сразу позволило ему вникнуть в смысл того, о чем говорил этот человечек. А говорил он о вещах удивительных.

— …моя формула давала возможность заглянуть в иное измерение, — наконец обрел способность внимать Голдинг. — Как бы завернуть краешек знакомого нам пространства и посмотреть, что творится за ним, в глубине… Но пока теоретическая возможность превратилась в практическую, понадобились тысячи экспериментов. На них ушел не один десяток лет. Я постарел за это время, расстался со всеми своими сбережениями. Наконец наступил миг торжества. Впрочем, триумфатором я себя чувствовал не долго.

Неприятное воспоминание затуманило глаза Уайта. Перехватив недоуменный взгляд Голдинга, он усмехнулся с горькой иронией:

— В это, наверное, трудно поверить. Человек, совершивший величайшее открытие, готов был выть от бессилия. Но все было именно так. О, я помню жестокий, как удар, миг прозрения. Когда стало до боли ясно: мне ни за что не осмыслить того, что я открыл. И никому этого не осмыслить. У человечества слишком мало знаний, чтобы понять такое. Я оказался в положении дикаря, заглянувшего в окуляр телескопа. Перед ним бездны, но он всего-навсего дикарь. Эта коробка, — он постучал согнутым пальцем по лбу, — сделала все, что могла, и большего от нее требовать бесполезно. Я распрощался с иллюзиями, а теперь прощаюсь с наукой. Что касается моей чудодейственной формулы, она останется тайной. Я не тщеславен. Всемирная слава, чествования, пресс-конференции, весь этот шум, который поднимется, если я обнародую хотя бы часть своих работ, попросту убьет меня. Нет, теперь я хочу одного — покоя.

Уайт вновь с тоской глянул в окно. Шел дождь, крупные капли с глухим шумом бомбардировали стекло. Голдинг вдруг ощутил с какой-то отчаянной, пронзительной ясностью, что все, рассказанное взъерошенным человечком, — правда. Все до последнего слова.

— Собственно, дело не в этом, — продолжал Уайт своим скрипучим, монотонным голосом. — Очевидно, вы знаете, всякое большое открытие дает побочные результаты. Пока я возился с пространством, выяснились некоторые любопытные эффекты, касающиеся времени. Время, время, — протянул он. — Как это просто и как сложно… Вы когда-нибудь бродили за кулисами театра? — неожиданно спросил Уайт.

Не в силах освободиться от магнетизма, который буквально излучал его странный собеседник, Голдинг лишь качнул головой.

— Жаль, — сказал Уайт. — Тогда бы вы могли хоть немного меня понять. Башни средневекового замка, пылящиеся рыцарские доспехи, а рядом громко орущий, забытый кем-то из рабочих сцены транзистор… Пластмассовый череп в ожидании знаменитого монолога Гамлета мирно почивает по соседству с миникомпьютером на столике режиссера… Прошлое и будущее, искусственное и настоящее — все смешано в кучу там, за кулисами.

Когда-то много лет назад я, зеленый мальчишка, впервые пошел в театр. Спектакль был изумителен. А в перерыве я пробрался за кулисы — и оказался словно в ином измерении. Стоило чуть отодвинуть краешек занавеса, и мир чудес исчезал… Знаете, — рассеянно вымолвил Уайт, — о чем я часто думаю? Если бы тогда, в детстве, я не попал в театр, мне никогда бы не пришло в голову отогнуть край совсем иного занавеса. За который еще никто не заглядывал… Впрочем, я отвлекся, — продолжал после паузы человечек. — В ходе экспериментов выяснилось, что пространство, при определенных условиях, разумеется, способно сжиматься, как пружина, бросая тебя, будто пылинку, сквозь века…

Уайт поглядел на застывшее лицо главы концерна «Зодиак», и снова задумчивая усмешка, словно он припоминал о чем-то совершенно недоступном для сознания собеседника, тронула его губы.

— У меня есть к вам предложение, — погасив усмешку, продолжал Уайт. — Как вы посмотрите на то, чтобы воспользоваться моим открытием и побывать в будущем?

Голдинг откинулся в кресле. Он был опытным бизнесменом и неплохо разбирался в людях. Но все же и он не застрахован от ошибок. Виктор Уайт с одинаковым успехом мог оказаться гениальным ученым и самым банальным шизофреником.

— Я не сумасшедший, — словно угадав его мысли, быстро произнес Уайт. — Я все могу доказать. Если хотите, завтра же отправимся в XXII век. Или стоит забраться подальше, в ХХV?

На столе Голдинга мелодично звякнул аппарат.

— К вам представители японской корпорации, патрон, — донесся до них голос секретарши. Нотки недоумения проступили в нем, когда она произнесла: — Японцы ожидают уже десять минут. Вы сами назначили время, патрон.

— А ну их к черту, этих желтонузых! — пробормотал Голдинг. Секретарша издала приглушенное восклицание, и это вернуло босса на землю.

— Придумай, придумай что-нибудь, детка, — раздраженно закричал он. — Я занят. Я очень занят! — и отключил аппарат.