История Пенденниса, его удач и злоключений, его друзей и его злейшего врага (книга 2)

— Бороться трудно, Артур, а падать легко, — сказал Уорингтон. — Самое лучшее для нас, горемык, бежать от опасности. Я не был бы тем, чем ты меня видишь, если бы сам поступал, как советую другим.

— А как ты поступил, Джордж? — живо подхватил Пен. — Я знаю, у тебя есть тайна. Расскажи, дорогой.

— Я смолоду непоправимо исковеркал свою жизнь. Я обещал тебе об этом рассказать, и расскажу когда-нибудь, но не сейчас. Пока, мой милый, прими одну мораль без басни. Если хочешь видеть человека, который еще юнцом наткнулся на камень, и этот камень вдребезги разбил всю его будущность, — вот он пред тобой. Так что берегись.

Как, вероятно, помнит читатель, мистер Хакстер упомянул в письме к своим клеверингским друзьям о некоем фешенебельном клубе, где он был своим человеком и где встречал доблестного ирландского офицера, сообщившего ему среди прочих новостей и те сведения о Пенденнисе, которые молодой медик передал в Клеверинг. Клуб этот был не что иное, как Черная Кухня, где ученик св. Варфоломея частенько видел генерала и вместе с другими молодыми людьми, приходившими сюда по вечерам поужинать и развлечься, от души потешался особенностями его наружности, нрава и разговора. Хакстер, от природы наделенный даром ловко подражать кому и чему угодно — будь то любимому актеру, трагику либо комику, или петуху на навозной куче, или скрипу штопора и хлопанью пробки, или ирландскому офицеру со связями в высшем свете, который, словно напрашиваясь на карикатуру, заносился в облака и плел своп жалкие небылицы всякий раз, как ему подворачивался удобный случай, стакан вина и человек, готовый его слушать, — Хакстер, повторяем, с особенным смаком наблюдал генерала и сам не раз вызывал его на разговор. Приманку в виде стакана дешевого грога старик глотал безотказно и под действием этого напитка с великой радостью пускался в россказни о триумфах своей дочери и о собственных победах любовных и военных, застольных и светских. Таким образом, Хакстер получил возможность представлять Костигана своим приятелям в различных видах: Костиган дерется на дуэли в Феникс-парке; Костиган беседует с герцогом Йоркским; Костиган за столом у своего зятя, среди первых аристократов Англии; Костиган, проливая пьяные слезы, сетует на неблагодарность дочери и твердит, что она безвременно сведет его в могилу. И, таким образом, тот же Хакстер привлекал в Черную Кухню все новых молодых людей, которые, наслаждаясь чудачествами генерала, исправно поглощали напитки, так что хозяин смотрел сквозь пальцы на многие слабости Костигана, поскольку фирме от него была сплошная польза. Что и говорить, незавидна была его жизнь, и едва ли мы пожелали бы такой доли старому человеку, если бы он пользовался нашим уважением; но этот дряхлеющий шут просто не сознавал, что его положение — не из самых высоких, и в его напоенной алкоголем крови не было ни капли яда, а в затуманенном мозгу — ни тени обиды на кого бы то ни было. Даже свою дочь, свою жестокую Эмили, он готов был со слезами прижать к груди и простить; а есть ли лучшее свидетельство христианского милосердия, нежели готовность человека прощать тех, кто всемерно о нем заботился и перед кем он всегда неправ?

Среди молодых людей, посещавших Черную Кухню и развлекавшихся обществом капитана Костигана, было распространено мнение, что капитан скрывает свой адрес — либо из страха перед кредиторами, либо из любви к уединению, — и обитает в каком-нибудь диковинном месте. Хозяин Черной Кухни, когда его расспрашивали на этот счет, не отвечал на вопросы. Он поставил себе за правило, что с джентльменами, которые здесь бывают, он знаком только здесь; когда они, проведя вечер, как джентльмены, и заплатив по счету, как джентльмены, отсюда уходят, всякие его сношения с ними прекращаются; и сам будучи джентльменом, он полагает, что справляться, где живет любой другой джентльмен, значит проявлять назойливое любопытство. Костиган, даже в минуты наибольшего опьянения и доверительной болтливости, тоже уклонялся от ответа на всякие вопросы и намеки по этому поводу: особого секрета тут не было, — мы-то, не раз удостоившиеся чести побывать в его жилище, хорошо это знаем, но на протяжении своей долгой, беспокойной жизни капитану нередко доводилось пребывать в домах, где уединение было ему необходимо и далеко не всякий гость оказался бы желанным. Поэтому зубоскалы и легковеры изощрялись во всевозможных домыслах на его счет. Утверждали, что он ночует в Сити, в уличной будке, в кебе в некоем каретном сарае, владелец которого дает ему приют; в Колонне герцога Йоркского и так далее, причем самыми фантастическими из этих легенд он был обязан шутливому складу ума и богатому воображению Хакстера. Ибо в своей компании, не стесненный обществом "богачей", Хакси был совсем не похож на того юношу, что робел перед высокомерными замашками Пена: его семья в нем души не чаяла, и он бывал душой любого кружка, собиравшегося за столом, будь то праздничным или секционным.

Однажды ясным сентябрьским утром, когда Хакстер, протанцевав всю ночь в Воксхолле, подкреплялся чашкой кофе у лотка на Ковент-гарденском рынке, он увидел, что по Ганриетта-стрит бредет, пошатываясь, генерал Костиган, а по пятам за ним — орава гогочущих оборванных мальчишек, которые спозаранку покинули свои постели под мостами и уже рыскали по улицам в поисках завтрака и любой возможности просуществовать лишний день. Несчастный старик был в таком состоянии, что свист и шутки маленьких оборванцев никак его не задевали; извозчики и конюхи на стоянке, хорошо его знавшие, судачили на его счет; полисмены глядели ему вслед с презрением и жалостью и отгоняли мальчишек; но что значили для генерала презрение и жалость взрослых, озорные шутки детей? Он брел, держась за стенки, с остекленевшими глазами, и сознания у него хватало только на то, чтобы помнить, куда он идет, и не сбиться с привычной дороги. Часто ему, как и многим другим, доводилось ложиться в постель, понятия не имея, как он до нее добрался, и, проснувшись, он принимал это как должное. Вот и сейчас, когда Хакстер завидел его со своего места у кофейного лотка, он совершал это привычное, но опасное путешествие. В мгновение ока проворный Хакстер заплатил два пенса за кофе (у него всегото оставалось в кармане восемь пенсов, иначе он поехал бы из Воксхолла в кебе). Костиган юркнул в узкие переулки за Друрилейнским театром, полные костюмерных, кабаков и устричных лавок, чьи владельцы сейчас мирно спали за закрытыми ставнями, пока утро освещало розовыми лучами крыши над их головой; и по этим переулкам и дворам Хакстер следовал за генералом до самой Олдкасл-стрит, на которую выходят ворота Подворья Шепхерда.

И здесь, в двух шагах от дома, злополучная апельсинная корка, затесавшись между тротуаром и каблуком генерала, свалила несчастного наземь.

Хакстер тотчас подбежал к нему и, переждав, пока старый ветеран кое-как оправится от головокружения, вызванного ушибом и выпитым ранее виски, помог ему встать и очень любезно и дружелюбно предложил проводить его до дому. В ответ на расспросы молодого медика пьяный генерал сперва не желал говорить, где он живет, уверял, что тут совсем близко, что он отлично дойдет один; порываясь домой, он даже оттолкнул руку Хакстера и метнулся куда-то вбок; но его так шатало, что Хакстер настоял-таки на своем и, всячески утешая и подбадривая несчастного старика, в конце концов продел его грязную руку под свою, как он выразился, лапу и повел жалобно стонущего генерала через улицу. У старинных ворот, увенчанных гербом достославного Шепхерда, Костиган остановился, сказал: "Пришли", — и сам потянул за ручку звонка, а на звонок вскоре вышел сторож мистер Болтон, заспанный и злой, каким он всегда бывал, когда приходил его черед впускать по утрам эту раннюю птицу.

Костиган пытался было вступить с Болтоном в светскую беседу, но тот грубо прервал его:

— Отвяжитесь вы от меня, капитан. А то сами не спите и порядочным людям спать не даете.

Капитан покорно побрел через двор, дошел до своего подъезда и с трудом поднялся по лестнице, а Хакстер ни на шаг не отставал от него. У Костигана был свой ключ, и Хакстер вставил его в замочную скважину, так что не понадобилось будить мистера Бауза, который только недавно уснул; затем Хакстер помог своему пьяненькому другу раздеться, удостоверился, что кости у него целы и, уложив его в постель, обернул компрессом ногу, которую Костиган при падении сильно разодрал заодно с облекавшей ее штаниной. В том возрасте, какого достиг генерал, да еще при его образе жизни, такие раны заживают медленно; началось воспаление, и старик несколько дней промучился от боли и лихорадки.

Мистер Хакстер охотно и с полной уверенностью в своих силах взялся за этот трудный медицинский случай и проявил изрядное искусство. Изо дня в день он навещал своего больного, вознаграждая его забавной болтовней за отсутствие общества, по которому тот скучал и которого сам служил украшением; сиделкам капитана он дал точные указания относительно дозы спиртного, которое ему следовало принимать, и эти указания бедняга не мог нарушить, поскольку много дней не мог без посторонней помощи встать с постели или с дивана. У его изголовья дежурили Бауз, миссис Болтон и наша маленькая приятельница Фанни, когда бывала пободрее, — словом, все старались о том, чтобы облегчить страдания старого воина.

Вскоре Хаксгер, который при своей дружелюбной общительности быстро сходился с новыми людьми, стал своим человекам в Подворье Шепхерда — как в квартире под крышей, так и в сторожке. Ему все казалось, что Фанни он уже где-то видел; да, безусловно видел, но где — он не мог точно припомнить, да это и понятно: бедная девушка никогда не упоминала об их первой встрече, а сам он в тот вечер, под действием вина и танцев, лишь очень смутно отличал одно лицо от другого, правого от виноватого; к тому же Фанни сильно изменилась: испытания, свалившиеся на нее за последний месяц, — болезнь и тревоги, любовь и отчаяние, — не прошли для бедняжки даром. Головка ее поникла, лицо побледнело и осунулось; уже сколько, сколько раз печальные ее глаза встречали почтальона, когда он входил в Подворье, и сердце сжималось болью, когда он проходил мимо. Несчастный случай с Костиганом пришелся для нее кстати: тут она могла быть полезной, делать что-то нужное, что поможет ей забыть о собственных горестях, — ей было легче переносить их, когда она исполняла свой долг, хотя не одна слеза, вероятно, упала в кашу старого ирландца. Ну что ж, получше размешивай кашу, малютка Фанни, и не падай духом. Если бы все умирали от твоей болезни, то-то хорошо жилось бы гробовщикам!

Движимый состраданием к своему единственному пациенту, а может, скучая по его обществу, мистер Хакстер стал теперь посещать Костигана и по два и по три раза на дню, и если он не заставал у больного никого из обитателей сторожки, всегда находил нужным дать им какиенибудь важные указания по их местожительству. Он был добрый малый: покупал или сам мастерил детям игрушки; приносил им яблоки и леденцы; один раз принес маску, которая их до смерти напугала и вызвала улыбку на бледном; личике Фанни. Он называл миссис Болтон "дражайшая" и держался по-свойски, развязно и весело, не то что этот "спесивый, бессердечный негодяй", как миссис Болтон именовала теперь одного нашего знакомого, которого она, оказывается, "сразу раскусила".

От этой-то особы, не привыкшей стеснять себя в разговоре, Хакстер узнал, какой недуг подтачивает Фанни и как с нею обошелся Пен. Рассказ миссис Болтон, как нетрудно себе представить, был не вполне беспристрастным. По ее словам выходило, что этот молодой джентльмен пошел на самые гнусные уловки, чтобы покорить сердце бедной девушки, что он нарушил самые священные клятвы, которые давал ей; словом, что он достоин ненависти и кары со стороны всякого поборника женской чести. Хакстер, еще не забывший того, как дерзко и презрительно с ним держался Артур, готов был, разумеется, принять на веру все, что порочило репутацию нашего несчастного, обессиленного болезнью героя. Но почему он на этот раз не написал родным в Клеверинг о предосудительном поведении Пена, не развлек их новыми подробностями, которые только что узнал? В одном из писем к Хобнеллу он упомянул, что мистер Пенденнис, этот _приятнейший молодой человек_, едва не умер от горячки и, наверно, весь Клеверинг, _где его так любят_, порадуется его выздоровлению; упомянул также, что у него есть очень интересный больной, видный офицер, со сложным переломом кости, почему он и задержался в Лондоне; что же до Фанни Болтон, то о ней в письмах говорилось не больше, чем… чем в свое время в письмах Пена. О вы, матери, оставшиеся дома, не воображайте, что вы много знаете о своих сыновьях. Не обольщайтесь этой мыслью!

Но таиться от Бауза у Хакстера не было причин, и поэтому он, вскоре же после разговора с миссис Болтон, рассказал музыканту о своем давнишнем знакомстве с Пенденнисом, обрисовал его как надутого индюка и последнего мерзавца и выразил твердую решимость набить ему морду, как только он достаточно окрепнет, чтобы выйти на бой.

Тогда заговорил Бауз и представил свою версию истории, героем и героиней которой были Артур и Фанни: к их знакомству привели не злостные козни Артура, а всего лишь оплошность старого ирландца, который сейчас лежит в постели с пораненной ногой; Пен проявил в этом деле большое мужество и самообладание, а миссис Болтон — дура. Рассказал Бауз и о своем разговоре с Пеном, и о похвальных чувствах, высказанных молодым человеком. Слушая его, обличитель Артура, видимо, ощутил уколы совести: он честно признал, что был неправ, и отказался от намерения набить мистеру Пенденнису морду.

Но, перестав враждовать с Пеном, Хакстер не сделался менее предупредителен к Фанни, и незадачливый мистер Бауз отметил это с присущей ему ревнивой горечью. "Стоит мне к кому-нибудь привязаться, — думал он, — как предпочтение непременно окажут другому. Так со мной бывало всегда — с юных лет и до сих пор, а ведь мне скоро шестьдесят стукнет. Чего же мне и ждать, кроме насмешек? Успех и счастье — удел молодых, где уж нам, старым дуракам, с ними тягаться. Я-то всю жизнь играл вторую скрипку, — тут он горько рассмеялся, — так с чего бы теперь, на старости лет, мне вдруг повезло?"

Вот как эгоистически рассуждал мистер Бауз, хотя едва ли кто-нибудь, взглянув на бледное, застывшее лицо покинутой девочки, которую он ревновал, поверил бы, что для его ревности есть причины. Фанни благосклонно принимала внимание Хакстера, его искренние попытки развеселить ее и утешить. Порой она смеялась, когда он шутил или когда затевал игру с ее маленькими сестрами; но очень скоро снова впадала в уныние, из чего мистер Бауз мог бы заключить, что новый знакомый пока не затронул ее сердце, — мог бы, когда бы не был ослеплен ревностью.

Но в глазах у него стоял туман. Фанни объясняла себе молчание Пена вмешательством Бауза. Фанни его ненавидела. Фанни была к нему жестока и несправедлива. Она не желала с ним разговаривать — злобно отмахивалась от его утешений. Тяжело приходилось мистеру Баузу, и жестокая то была отплата за его преданность.

Когда Уорингтон прибыл в Подворье Шепхерда с дипломатической миссией от Пена, он (несомненно, по предварительному соглашению с высоким лицом, уполномочившим его на столь деликатные переговоры) спросил, как пройти к мистеру Баузу, и, пока стоял у ворот, даже мельком не увидел мисс Фанни. Музыкант оказался дома — он вышел к гостю из спальни больного, которого перед тем ублажал. С Уорингтоном они, как известно, уже встречались и теперь поздоровались довольно сердечно. Поговорив немного о том о сем, Уорингтон сказал, что по просьбе своего друга Артура Пенденниса и его родных приехал поблагодарить мистера Бауза за помощь, оказанную Пену в начале его болезни, и за то, что он был так любезен съездить за майором в деревню.

Бауз отвечал, что только исполнил свой долг: разыскивая родственников молодого человека, он уже не надеялся, что тот выживет; он очень рад, что мистер Пенденнис поправляется и окружен друзьями.

— Счастливы те, у кого есть друзья, мистер Уорингтон, — сказал он. — Я мог бы лежать на этом чердаке хоть год, и никто даже не поинтересовался бы, жив я или умер.

— Полноте, мистер Бауз! А генерал?

— Генерал больше всего на свете любит бутылку. Мы живем вместе по привычке и ради удобства, но дела ему до меня не больше, чем вам. О чем вы хотите меня спросить, мистер Уорингтон? Вы ведь не ради меня пришли, это я знаю. Ко мне никто не приходит в гости. Вы пришли из-за Фанни, дочки нашего сторожа, я сразу это понял. Может быть, мистер Пенденнис снова желает ее видеть, раз он теперь здоров? Может быть, султан милостиво решил бросить ей платок? Она очень больна, сэр, с того са^ мого дня, когда миссис Пенденнис ее выгнала, — очень красивый поступок для светской дамы, не правда ли? Мы с этой бедной девочкой застали вашего друга в бреду, в горячке — он никого не узнавал, и при нем никого не было, кроме пьяной уборщицы. Фанни день и ночь от него не отходила. А я поехал за дядюшкой. Является мамаша и вышвыривает Фанни за дверь. Является дядюшка и предоставляет мне платить извозчику. Передайте от нас низкий поклон всем леди и джентльменам, да скажите, что мы им очень благодарны, очень. Графиня — и та не могла бы держаться достойнее, а уж для супруги аптекаря… сколько я знаю, миссис Пенденнис ею была… ее поведение просто на диво аристократично и благородно. Ей бы на карету герб — позолоченную ступку с пестиком.

О происхождении Пена Бауз, надо полагать, узнал от Хакстера, а если он принимал сторону Пена против молодого медика и сторону Фанни против мистера Пенденниса, то лишь потому, что от неистовой обиды и раздражения готов был перечить кому угодно.

Уорингтону язвительные речи музыканта показались забавны и любопытны.

— Обо всем этом я слышу впервые, — сказал он. — Впрочем, майор мельком что-то упоминал. А что было даме делать? Вероятно (с ней я об этом не говорил), миссис Пенденнис вообразила, что эта девушка состоит с моим другом Пеном в… в близких отношениях, которых она, разумеется, не могла признать…

— Ну еще бы, сэр. Не стесняйтесь, сэр, скажите сразу, что у вас на уме: что молодой джентльмен из Темпла соблазнил девушку из Подворья Шепхерда, так? А раз так, ее надлежало выгнать на улицу, а еще лучше — заживо истолочь в позолоченной ступке, ха-ха! Нет, мистер Уорингтон, ничего такого не было, а уж если говорить о соблазнении, то жертвой скорее был мистер Артур, а не Фанни. Он честный малый, хоть любит поважничать и порисоваться. Он умеет и чувствовать как мужчина, и бежать от соблазна как мужчина. Это я признаю. Хоть и страдаю от этого, но признаю. У него есть сердце. А у нее нет, сэр. Эта девушка на все пойдет, лишь бы завлечь мужчину, а потом выкинет его, как ненужную вещь, и глазом не сморгнет. Если с ней так поступить, вот тогда она заплачет. Она даже слегла, когда миссис Пенденнис ее выгнала, и тут же стала обхаживать доктора Бальзама — он приезжал ее лечить. А теперь нашла себе нового дружка, тоже доктора — умора, да и только! Полюбилась ей эта чертова ступка с пестиком, а уж на коробочки с пилюлями прямо не надышится, вот и завела себе какого-то малого от святого Варфоломея, чтобы строил рожи ее сестренкам и разгонял ее тоску. Ступайте, убедитесь сами, сэр: скорее всего, он сейчас в сторожке. Если вам надобно узнать про мисс Фанни, обратитесь к докторам, сэр, а не к какому-то старому скрипачу. Всего наилучшего, сэр, — меня зовет мой больной.

Из спальни капитана и в самом деле раздался знакомый голос, говоривший: "Мне бы попить, Бауз, очень пить хочется". И Уорингтон, которого отнюдь не огорчило известие, что покинутая Пеном девушка утешается, как умеет, распростился с сердитым музыкантом.

Случилось так, что он прошел мимо двери сторожки как раз в ту минуту, когда мистер Хакстер пугал девочек маской, о которой упоминалось выше, и Фанни томно улыбалась на его проказы. "Неужели все женщины таковы? — подумал он с горьким смехом и, вздохнув, добавил про себя: — Нет, одна, по-моему, не такая".

На Пикадилли, пока Джордж ждал омнибуса в Ричмонд, к нему подошел майор Пенденнис, направлявшийся туда же, и он рассказал старому джентльмену обо всем, что видел и слышал касательно Фанни.

Майор Пенденнис остался чрезвычайно доволен и, как и можно было ожидать от этого философа, произнес те самые слова, которые раньше вырвались у Уорингтона.

— Все женщины одинаковы, — сказал он. — La petite se console [25]. Черт побери, когда я в школе читал Телемака… помните, Уорингтон, Calypso ne pouvait se consoler [26] и так далее… я еще тогда говорил, что это чепуха. Чепуха и есть, клянусь честью. Стало быть, у маленькой сторожихи появился новый soupirant? [27] А девочка мила, чертовски мила. То-то Пен взбеленится, а, Уорингтон? Вы сообщите ему об этом поосторожнее, не то он опять к ней побежит. Нужно menager [28] молодого человека.

— Мне кажется, миссис Пенденнис следует узнать, что Пен вел себя в этой истории очень достойно. Она, по-видимому, считает его виновным, а по словам мистера Бауза выходит, что он поступил, как порядочный человек.

— Дорогой мой Уорингтон, — возразил майор, сразу насторожившись. — Не забудьте, что здоровье миссис Пенденнис внушает опасения… по-моему, самое лучшее — не говорить ей ни слова… или вот что: предоставьте это мне. Я с ней поговорю… осторожно, чтобы не взволновать ее, ну, вы понимаете. Даю вам слово. Так, стало быть, Калипсо утешилась?

И пристроившись в углу омнибуса, майор всю дорогу посмеивался этой приятной мысли.

Пен сидел как на иголках в ожидании минуты, когда он сможет расспросить Уорингтона о результатах возложенной на него миссии, и, как только молодые люди остались одни, посланник заговорил.

— Ты помнишь свою поэму "Ариадна на острове Наксос", Пен? Отвратительные, между прочим, были стихи.

— Apres? [29] — перебил его Пен.

— Припомни-ка, что случилось с Ариадной, когда Тезей ее бросил?

— Это ложь! — крикнул Пен, вскакивая с кресла. — Этого не может быть!

— Сиди, дуралей, — сказал Уорингтон и, легонько толкнув его в грудь двумя пальцами, усадил на место. — Ни о чем лучшем ты и мечтать не мог, — добавил он печально, увидев, как вспыхнуло от ярости лицо Артура.

Глава LVI

Чужие края

Обещание, данное Уорингтону, майор выполнил ровно настолько, чтобы успокоить свою совесть и немного утишить страхи бедной Элен, дав ей понять, что всякие сношения между Артуром и юной злодейкой-привратницей кончены и сыну ее уже не грозит ни безрассудная привязанность, ни унизительный брак. Да и сам Артур, когда оправился от удара, нанесенного его самолюбию, почувствовал облегчение при мысли, что мисс Фанни не умрет от любви к нему и что эта неудачная и мимолетная связь не повлечет за собою неприятных последствий.

Теперь ничто не мешало нашим друзьям осуществить задуманное путешествие, и вот Артур Пенденнис, rentier, voyageant avec Madame Pendennis et Mademoiselle Bell [30], a также Джордж Уорингтон, particulier, age de 32 ans, taille 6 pieds (Anglais), figure ordinaire, cheveux noirs, barbe idem [31] и т. д., выправили паспорта у консула его величества короля бельгийского в Дувре и совершили переезд из этого порта в Остенде, а оттуда не спеша, с остановками в Брюгге и Генте, отправились в Брюссель и дальше, на Рейн. Мы не будем подробно описывать этот многим знакомый маршрут, ни подробно рассказывать, как Лора восхищалась тихими старинными городами, которые она видела впервые, как изумили и заинтересовали Элен бегинские обители, которые они посетили, и как она с чувством, близким к ужасу, смотрела на коленопреклоненных монахинь в черных покрывалах, простирающих руки к ярко освещенным алтарям, или созерцала пышные обряды католического богослужения. Босые монахи на улицах; фигуры святых и богородиц в золотых венцах, перед которыми люди падали ниц, что в ее глазах было прямым нарушением заповедей господних; священники, словно кичащиеся роскошными облачениями, либо прячущиеся в темных исповедальнях; театры, открытые в воскресенье, и воскресные танцы — все эти невиданные ранее картины и нравы оскорбляли ее чувства; и когда Пен с Уорингтоном возвращались с вечерней прогулки, они еще заставали на столе Библию, из которой Лора до самого их прихода читала вдове вслух излюбленные ею страницы. Волнения, пережитые Элен из-за сына, жестоко подорвали ее здоровье; Лора, затаив щемящую тревогу, зорко следила за каждым движением своей названой матери; бедный Пен тоже был с нею неизменно внимателен и ласков, и ее израненное сердце исходило любовью к нему, хотя их разделяла тайна и мать с болью душевной, чуть ли не с яростью сознавала, что сердце сына уже не принадлежит ей целиком, что в нем есть тайники, куда она не должна или не смеет заглядывать. С тоской вспоминала она священные дни его детства, когда все было по-другому: когда сын ничего от нее не утаивал и она была для него всем на свете; когда он нес в ее объятия, всегда для него раскрытые, свои радости и надежды, свои детские огорчения, а затем и победы; когда Фэрокс еще был для него родным гнездом; когда судьба, природа, эгоизм еще не нашептали ему, что пора расправить вольные крылья — пуститься в самостоятельный полет — запеть собственную песню — самому строить гнездо и искать подругу. Видя, как снедают Элен эти заботы и сожаления, Лора однажды сказала ей:

— Если бы Пен любил меня, как вы того желали, маменька, я бы завоевала его, но вас я тогда наверняка потеряла бы; а я лучше хочу, чтобы меня любили вы. По-моему, мужчины не умеют любить так, как мы, женщины.

И Элен согласилась с последними ее словами, хотя первые пыталась оспорить. На мой же взгляд, мисс Лора была права и в том и в другом, а уж под конец и вовсе выразила старую, всеми признанную истину: нас любовь посещает на час, с женщиной она не расстается ни днем, ни ночью. У Дамона мысли заняты налогами, проповедями, парадами, счетами от портного, парламентскими обязанностями и черт его знает чем еще; у Делии мысли заняты Дамоном. Дамон — это прямой, могучий дуб (или столб), а Делия — нежная жимолость или повилика, обвивающая его. Разве не так, Делия? Разве не свойственно тебе цепляться за его ноги и целовать их, обвивать его ствол и не отпускать, пока Дамой стоят, крепко упершись в землю, как британец, заложивший руки в карманы панталон?..

Старший Пенденнис проводил наших друзей только до Дувра и посадил их на корабль, препоручив заботам Уорингтона. Сам он был связан обещанием погостить у некоего вельможи, своего близкого друга, после чего собирался встретиться с невесткой на немецком курорте, который они выбрали для житья. Майор считал, что уделил достаточно внимания болящим родичам и теперь вправе немного отдохнуть; правда, лучших куропаток уже перебили, но фазанов еще можно было пострелять, и высокородный владелец еще проживал в Стилбруке, так что майор отбыл в этот гостеприимный дом и провел там время с превеликим удовольствием и комфортом. Среди гостей был один герцог королевской крови, несколько знатных иностранцев, несколько видных государственных деятелей и несколько просто приятных людей; и у старого Пенденниса сердце радовалось, когда, раскрывая "Морнинг пост", он видел свое имя в перечне именитых особ, гостящих у маркиза Стайна в поместье Стилбрук. А сам майор был весьма полезным человеком в любом загородном доме. На охоте или в курительной комнате он забавлял молодых гостей изящными анекдотами и гривуазными сплетнями, и они смеялись над пим и вместе с ним. По утрам он угодливо любезничал с дамами в отведенных им покоях. Он водил вновь прибывших по парку и по цветникам, объяснял, как распланировано поместье и с какого места открывается особенно красивый вид на дом, или на озеро; показывал, где будут сводить лес и где проходила старая дорога до того, как построили новый мост и сровняли бугор; и поляну в лесу, где старый лорд Линкс застал сэра Фелима О'Нийла на коленях перед миледи, и так далее и тому подобное. Он звал по именам сторожей и садовников; ему было известно, сколько слуг обедает у экономки, а сколько в людской; он умел поговорить со всеми обо всех и о каждом в меру позлословить. Словом, ему цены не было, так что отдых, которым он наслаждался после своих трудов, был им честно заработан. И, заслуженно наслаждаясь жизнью среди своих знатных друзей, майор, возможно, не жалел о том, что передал руководство семейной экспедицией Уорингтону, тем самым обрекая его и на дальнейшее служение обеим дамам — на рабский труд, который Уорингтон был счастлив взвалить на себя ради своего друга и ради общества той, кого видеть было ему день ото дня все большей отрадой. Уорингтон хорошо знал немецкий язык и предложил давать уроки мисс Лоре; она с радостью на это согласилась, не то что Пен, которому после болезни было трудно, а может, и просто лень возобновить занятия немецким. Уорингтон заменял и гида и переводчика; Уорингтон следил за погрузкой и выгрузкой багажа на пристанях и в гостиницах, платил по счетам и строил свой маленький отряд в походный порядок. Уорингтон узнавал, где находится английская церковь, и если миссис Пенденнис и Лора выражали желание ее посетить, чинно следовал туда вместе с ними. Уорингтон шагал рядом с осликом, на котором миссис Пенденнис совершала по вечерам прогулки; нанимал для нее экипаж; покупал ей "Галиньяни"; находил для нее самую удобную скамейку под липами, когда приезжая публика разгуливала после обеда на променаде, пока в курзале того городка, где поселились наши утомленные путешествием друзья, так мелодично играл оркестр. Немало усатых пруссаков и франтоватых французов, приехавших сюда ради "trente-et-quarante" [32], поглядывало на свеженькую английскую мисс, верную спутницу бледной вдовы, и подумывало о том, как приятно было бы пройтись с ней в вальсе или в галопе. Но Лора появилась на танцах всего раз или два, когда ее соизволил сводить туда Пен, а что до Уоринггона, то этот увалень не побывал в руках у учителя танцев и не умел вальсировать, — впрочем, с такой дамой, как Лора, он был бы не прочь поучиться… с такой-то дамой!.. О господи, и на что ему, закоренелому холостяку, сдались дамы и вальсы? И о чем он думает, что ходит тут на задних лапках, что впивает этот сладкий яд, не сулящий ему в будущем ничего, кроме тоски, одиночества и поздних сожалений. И все-таки он не уезжал. Глядя, как неустанно он заботится о вдове, впору было подумать, что он ее сын или что он авантюрист, задумавший жениться на ее деньгах, или, на худой конец, выманить у нее какое-нибудь сокровище, — а так оно, по всей вероятности, и было, ибо, как уже мог заметить читатель, наша повесть — это Повесть об Эгоизме, и почти каждый, кто в ней выведен, соответственно своей натуре, будь то менее или более благородной, чем у Джорджа, и, как нам кажется, в соответствии с общепринятым обычаем, занят Самим Собой. И вот Уорингтон эгоистически ублажал Элен, которая эгоистически ублажала Пена, который эгоистически ублажал себя, поскольку в эту пору ему не о ком и не о чем больше было думать, исключая, правда, здоровье матери, не на шутку его беспокоившее; но с ней, даже оставаясь вдвоем, они разговаривали мало, и отчуждение между ними не уменьшалось.

С каждым днем Лора все более нетерпеливо ждала Уорингтона и встречала его все ласковее. Он ловил себя на том, что в разговорах с нею обнаруживает красноречие, какого и не знал за собой; что совершает галантные поступки, которым сам потом удивляется; что тупо разглядывает в зеркале морщинки у глаз, и белые прядки в волосах, и серебряные щетинки, закравшиеся в его грозную синюю бороду; что, глядя на молодых щеголей в парке — на белокурых немцев в узких сюртуках, на вертлявых французов с их нафабренными усиками и лакированными сапожками, на английских денди, в том числе и на Пена, с их невозмутимой надменностью и вызывающе томным видом, он завидует молодости одних, красоте или ловкости других — словом, всему, чего ему недоставало. И каждый вечер, когда наступало время покинуть тесный семейный кружок, он делал это все более неохотно, а вернувшись к себе, испытывал все большее одиночество и тоску. Вдова не могла не заметить его состояния. Теперь она понимала, почему майор Пенденнис (который, хоть и не говорил этого вслух, всегда осуждал ее заветную мечту) так уговаривал Уорингтона ехать с ними. Лора не скрывала своей горячей симпатии к Джорджу; а Пен ничего не хотел знать. Пен словно не видел, что происходит; или не желал этому мешать; или даже сам этому потворствовал. Недаром он любил повторять, что не понимает, как может мужчина два раза делать предложение одной и той же женщине. Вдова терзалась — и тайной враждой с сыном, дороже которого у ней никого не было на свете; и сомнениями по поводу Лоры, которые она даже себе боялась высказать; и своей неприязнью к Уорингтону, такому великодушному и доброму. Не удивительно, что целебные воды Розенбада мало ей помогали и что доктор фон Глаубер, здешний врач, навещавший ее на дому, не находил у ней улучшения. А Пен тем временем быстро поправлялся, — с неослабным прилежанием спал по двенадцать часов в сутки; ел за четверых; и вскоре был не слабее и весил не меньше, чем до своей болезни.

Они уже недели две как отдыхали в Розенбаде, когда пришло письмо от майора Пенденниса, извещавшее о его скором приезде, а вслед за письмом явился и сам майор со своим верным слугою Морганом, без которого он и помыслить не мог пуститься в путешествие. В дорогу майор одевался очень молодо и франтовато; со спины его все еще можно было принять за одного из тех молодых людей, чьи тонкие талии и цветущий вид возбуждали зависть Уорингтона. Лишь когда этот достойный человек сдвигался с места, наблюдатель мог заметить, что Время расслабило его почтенные колени и безжалостно сковало движения узких щегольских лакированных сапожек, в которые неунывающий старый путешественник по-прежнему втискивал свои ноги. Той осенью в Розенбад съехалось много знатных особ, как англичан, так и чужеземцев. В первый же вечер старший Пенденнис с большим удовольствием прочитал список приезжих знаменитостей, в котором оказалось несколько старых знакомых, и уже предвкушал удовольствие в ближайшие дни отрекомендовать своего племянника супруге немецкого эрцгерцога, русской княгине и английскому маркизу; и Пен со своей стороны был очень не прочь познакомиться с этими важными особами — блеск и мишура высшего света всегда его прельщали. В тот же вечер бодрый старый майор, опираясь на руку племянника, вошел в курзал и не то выиграл, не то проиграл несколько луидоров в trente-et-quarante. Он уверял, что играет не ради выигрыша, а просто так, чтобы не отстать от других. Жадность русских и испанцев, зарящихся на горы золота, он осуждал как варварство: английский джентльмен должен играть — там, где это модно, но не позволять себе за зеленым столом никаких изъявлений восторга или отчаяния. Он рассказал Пену, как маркиз Стайн, когда был еще лордом Гонтом, на его глазах проиграл в Париже восемнадцать тысяч в один присест, а потом три вечера подряд срывал банк и одинаково бесстрастно встретил поражение и победу. "Вот это, мой дорогой, и значит быть английским джентльменом, — присовокупил старик, воодушевленный воспоминаниями о прошедших днях. — Только у нас, да еще в немногих французских семействах, сохранилось умение держаться с достоинством". Встречая на улице русских княгинь, чья репутация уже давно не вызывала сомнений, или скомпрометированных английских леди с их верными (до завтра) рыцарями, какие не переводятся в этих убежищах легких нравов, старый майор многословно и со смаком посвящал племянника в интересные подробности о жизни этих героинь и без устали развлекал его скандальными сплетнями. "Ей-ей, как будто молодость вернулась", — шепнул он Пену, заметив, что его узнала, и широко улыбаясь, направляется к нему нарумяненная княгиня Обстровская в сопровождении великана-лакея, нагруженного ее шалью. Он помнил ее с четырнадцатого года, когда она была актрисой театра "Париж-Бульвар" и на ней женился адъютант императора Александра (способнейший человек, много чего знавший о кончине императора Павла, и к тому же завзятый игрок). Как нельзя более учтиво и почтительно он испросил у княгини позволения побывать у нее и представить ей своего племянника мистера Артура Пенденниса, после чего показал племяннику еще нескольких дам, со столь же громкими фамилиями и столь же красочным прошлым. Что бы подумала бедная Элен, если б слышала эти речи и знала, с какими людьми майор знакомит ее сына? Лишь однажды, опираясь на руку Пена, прошла она через залу, где были расставлены зеленые столы и охрипшие крупье выкликали роковые слова "Rouge gagne" и "Couleur perd" [33]. Она в ужасе бежала из этого ада и потом заклинала Пена, даже исторгла у него торжественное обещание никогда, никогда не играть. А старый ветеран при виде этой картины, так перепугавшей неискушенную вдову, только радовался и молодел! Он полной грудью вдыхал тот воздух, в котором она задыхалась. Ее правила были не по нем; его пища была для нее отравой. Так по-разному устроены люди, и такою смесью из несхожих между собой созданий населен наш удивительный мир. К чести Пена должно сказать, что слово, данное матери, он сдержал и о своем намерении не нарушать его сразу же предуведомил дядюшку.

Приезд майора несколько испортил настроение по меньшей мере трем членам нашего тесного кружка: Лоре, которая отнюдь не питала к нему уважения; Уорингтону, который невольно принимал с ним презрительно-высокомерный тон; и робкой вдове, смертельно боявшейся, что он помешает осуществлению ее заветной, хотя и почти несбыточной мечты. А майор, сам того не ведая, и вправду привез вести, которым суждено было нарушить жизнь всех наших друзей подобно взрыву бомбы.

Пен и его дамы заняли в Розенбаде квартиру; верный Уорингтон нашел комнату на той же улице; майор, как и подобало его достоинству, остановился в одном из больших отелей — "Римский Император" или "Четыре Времени Года", — где за огромным табльдотом ежедневно собиралось и объедалось двести — триста человек игроков, прожигателей жизни и больных. Сюда-то и направился Пен наутро по приезде майора, чтобы засвидетельствовать дядюшке свое почтение. В номере Морган уже успел навести порядок: шляпы майора были почищены, сюртуки развешаны; сумки, зонты, паспорта, путеводители, карты и прочее, без чего не путешествует ни один англичанин, разложены по местам так же аккуратно, как в квартире его барина на Бэри-стрит. Все было для него приготовлено — от склянки с лекарством, только что долитой у аптекаря, до молитвенника, который старый Пенденнис всегда брал с собою в дорогу, ибо поставил себе за правило посещать английскую церковь в каждом городе, который он удостаивал хотя бы кратким пребыванием. "Так поступают все, — говаривал он. — Всякий английский джентльмен так поступает". Не показаться в отечественной церкви на континенте этот богомольный человек посчитал бы таким же грехом, как не зайти в английское посольство.

С утра майор успел принять ванну — в Розенбаде все ходят на ванны, — и, когда пришел Пен, он был еще занят своим туалетом. Он бодрым голосом приветствовал Артура из-за двери спальни, где одевался с помощью Моргана, и вскоре лакей вынес оттуда небольшой пакет — письма и газеты мистера Артура, пояснил Морган, за которыми он съездил на его лондонскую квартиру. То были главным образом номера "Пэл-Мэл", которые, по мнению мистера Финьюкейна, могли заинтересовать его сотрудника. Газеты были связаны в пачку, письма сложены в конверт, надписанный тем же Финьюкейном.

Среди прочих в конверте оказалось маленькое письмецо, адресованное, как и другое, о котором мы уже слышали, "Артуру Пенденису, эсквайру"; при виде его Артур вздрогнул и покраснел, а читая, испытал острое любопытство, и боль, и жалость. Фанни Болтон писала, что заходила к Артуру на квартиру, и ей сказали, что он уехал… уехал в Германию и не оставил ей весточки, даже не ответил на ее первое письмо, а она так ждала от него хоть одного ласкового слова… и книжки не оставил, которые обещал ей в счастливые времена, до того как заболел, и которые ей так хотелось сохранить на память о нем. Она не хочет упрекать людей, которые застали ее у него, когда он был в горячке и никого не узнавал, и выгнали, даже поговорить с ней не пожелали. Она тогда думала, что умрет от горя, но доктор Бальзам пожалел ее и выходил, сохранил ей жизнь, которую и сохранять-то, может, не стоило, и она всех прощает, а за Артура будет молиться до последнего вздоха. А когда он был так болен и ему состригли волосы, она осмелилась оставить себе одну маленькую прядку, в этом она признается. Можно ей сохранить эту прядку, или его мамаша потребует, чтобы и ее тоже вернуть? Она во всем будет ему послушна и всегда будет помнить, как добр, о, как добр он когда-то был к своей бедной Фанни.

Когда майор Пенденнис, улыбаясь и охорашиваясь, вышел из спальни, Артур сидел, держа это письмо перед собой, и лицо его выражало такой неистовый гнев, что старик опешил.

— Какие вести из Лондона, мой мальчик? — спросил он осторожно. — Что это ты такой мрачный? Уж не донимают ли тебя заимодавцы?

— Вам что-нибудь известно об этом письме, сэр? — спросил Артур.

— О каком письме, милейший? — сухо возразил майор, сразу поняв, что произошло.

— Вы прекрасно знаете, в чем дело… что речь идет о мисс… о бедной, милой Фанни Болтон! — взорвался Артур. — Когда она была у меня? Когда я был в бреду? Мне так и казалось… так это была она? Кто ее прогнал? Кто перехватил ее письма? Кто посмел? Неужели вы, дядюшка?

— Не в моих привычках читать чужие письма, а также, черт возьми, отвечать на дерзкие вопросы! — в сильнейшем негодовании вскричал майор Пенденнис. — Какая-то девушка была у тебя в квартире, когда я приехал — приехал, черт возьми, не посчитавшись ни с временем, ни с удобствами… и вот награда за мои заботы о тебе… нехорошо это, ей-богу, нехорошо.

— Это к делу не относится, сэр, — резко сказал Артур, — и… и простите меня, дядюшка. Вы всегда были ко мне очень добры. Но я хочу знать: вы чем-нибудь обидели эту бедную девочку? Вы ее прогнали?

— Я с ней ни слова не сказал, — ответил майор. — И никуда я ее не прогонял; и знать о ней ничего не знаю, и не желаю знать.

— Стало быть, это матушка! — снова вскипел Артур. — Это она прогнала бедняжку?

— Говорю тебе, я ничего не знаю, — с раздражением сказал майор. — И, пожалуйста, довольно об этом.

— Тому, кто это сделал, я никогда не прощу! — воскликнул Артур, вскакивая с места и хватаясь за шляпу.

Майор крикнул: "Погоди, Артур, ради бога погоди!" — но Артур уже выбежал из комнаты, и через минуту майор увидел в окно, что он быстрым шагом удаляется в сторону своего дома.

— Подавайте завтрак, — приказал майор Моргану, а потом, глядя в окно, покачал головой и вздохнул. — Бедная Элен — жаль мне ее. Будет скандал. Я все время этого боялся, а теперь уж беды не миновать.

У себя в гостиной Пен застал одного Уорингтона — он дожидался Элен и Лору, чтобы проводить их до дома, где маленькая английская колония Розенбада собиралась на воскресное богослужение. Сами они еще не выходили: Элен нездоровилось, и Лора была при ней. Артура так душил гнев, что он не мог ждать молча.

— Полюбуйся, Уорингтон, — сказал он, бросая письмо на стол. — Она ухаживала за мной во время болезни, вырвала меня из лап смерти, а они вот как поступили с бедняжкой. Скрыли от меня ее письма, обошлись со мной, как с младенцем, а с ней — как с собакой. И это сделала моя мать!

— Если и так, ты должен помнить, что она твоя мать, — возразил Уорингтон.

— Тем более это непростительно. Ей бы следовало не гнать бедную девочку, а заступиться за нее; она должна на коленях просить у нее прощенья. И я должен. И сделаю это! Поступить с ней так жестоко! Какой стыд! Она ничего для меня не пожалела, и вот как ее отблагодарили! Она всем для меня жертвует, а ее гонят в шею!

— Тише, — сказал Уорингтон. — Тебя могут услышать.

— Пусть слышат! — крикнул Пен еще громче. — Тем, кто перехватывает мои письма, не возбраняется подслушивать мои разговоры. С бедной девушкой обошлись бесчеловечно, и я постараюсь это искупить, вот увидишь.

Дверь из соседней комнаты отворилась и вошла Лора, бледная и строгая. Во взгляде ее, обращенном на Пена, была гордость, вызов, отвращение.

— Артур, маменька нездорова, — сказала она. — Нехорошо говорить так громко, это ее беспокоит.

— А что я вообще был вынужден заговорить, это хорошо? — подхватил Пен. — И я еще не все сказал, далеко не все.

— То, что ты намерен сказать, мне едва ли подобает слушать, высокомерно заметила Лора.

— Хочешь — слушай, хочешь — нет, как угодно. А теперь я должен поговорить с матушкой.

Лора быстро вышла на середину комнаты, чтобы больная не могла ее услышать.

— Только не сейчас. Ты можешь ее этим убить. Ты и так достаточно измучил ее своим поведением.

— Каким еще поведением? — в ярости вскричал Пен. — Кто смеет меня осуждать? Кто смеет вмешиваться в мои дела? Уж не ты ли затеяла эту травлю?

— Я уже сказала, что об этом предмете мне не подобает ни слушать, ни говорить. Но если б маменька поступила иначе с этой… с этой особой, в которой ты принимаешь такое участие, тогда не эта особа, а я была бы вынуждена уйти из твоего дома.

— Проклятье, вот еще не хватало! — воскликнул Пен.

— Может быть, ты этого и добивался, — сказала Лора, гордо вскинув голову. — А теперь, будь добр, замолчи. Я не привыкла ни к разговорам о таких вещах, ни к таким выражениям.

И молодая леди, бесстрашно глядя в лицо своему противнику, сделала церемонный реверанс и удалилась в комнату Элен, затворив дверь перед носом у Пена.

Эти чудовищные, нелепые упреки окончательно вывели его из себя. Разъяренный, сбитый с толку, он разразился громким, злобным смехом и, как человек, бодрящийся под ножом хирурга, стал выкрикивать язвительные, бранные слова, глумясь и над собственной мукой, и над гневом своей гонительницы. Горький этот смех, которым он, пожалуй, даже мужественно глушил боль жестокой и незаслуженной пытки, был услышан в соседней комнате, как и вырвавшиеся у него до этого неосторожные выражения, и, подобно им, был истолкован превратно. Он вонзился как кинжал в нежную, израненную грудь Элен; он хлестнул Лору, и душа у ней загорелась гневным презрением. "И этому человеку, который похваляется гнусными интрижками, этому закоснелому распутнику я когда-то отдала свое сердце!" — думала она. "Он преступил самые священные заповеди, — думала Элен. — Родной матери он предпочел предмет своей страсти! Он сказал "она ничего для меня не пожалела". И еще хвастается этим и смеется, надрывает мое сердце". Ей казалось, что она не переживет этого стыда, этого горя, этой обиды.

У Уорингтона звучали в ушах слова Лоры: "Может быть, ты этого и добивался". Она все еще любит Пена, думал он, это в ней ревность говорила…

— Пошли, "Пен. Давай сходим в церковь, успокоимся. А матери ты должен все объяснить. Она, видимо, не знает, как обстоит дело; да и ты не все знаешь, мой милый.

Ему опять вспомнилось: "Может быть, ты этого и добивался". Да, она его любит. А почему бы и нет? Кого еще ей прикажете любить? Чем она может быть для меня? Только лучшей, прекраснейшей из женщин, не более.

Оставив мать с дочерью дома, друзья вышли на улицу и, занятые каждый своими мыслями, довольно долго шли молча. "Я должен все это уладить, — думал честный Джордж. — Раз она его все еще любит, я должен успокоить его мать относительно той женщины". И, вдохновленный этим благим намерением, он более подробно пересказал Пену то, что узнал от Бауза касательно непостоянства мисс Фанни, изобразив ее как самую обыкновенную ветреную кокетку; возможно, он при этом несколько преувеличил веселость и довольство, которые усмотрел в ее поведении с мистером Хакстером.

Надобно помнить, что слова Бауза были подсказаны неистовой ревностью и озлоблением; а у Пена рассказ Уорингтона не отбил охоту снова увидеть покоренную им красотку, но, напротив, рассердил и раззадорил его, и ему еще больше захотелось, как он снова мысленно выразился, искупить свою вину перед Фанни. Они вошли в церковь, но, вероятно, ни тот, ни другой не воспринял ни слова из богослужения, и, уж конечно, они пропустили мимо ушей всю проповедь мистера Шембла, так глубоко были они погружены в свои раздумья. После службы к ним подошел майор, в начищенной шляпе и парике, бодрый и молодцеватый. Он похвалил их за то, что они показались в церкви; снова повторил, что посещать английскую церковь за границей — долг каждого порядочного человека; пошел с ними вместе домой, ни на минуту не прекращая веселой болтовни и раскланиваясь со знакомыми; и воображал в простоте душевной, что Пен и Джордж наслаждаются его анекдотами, в то время как они угрюмо молчали, предпочитая не перебивать его.

Во время проповеди мистера Шембла (бродячего англиканского священника, который нанимался на сезон в разных городах, посещаемых англичанами, залезал в долги, пьянствовал и даже, как говорили, играл в рулетку) Пен, до предела разозленный травлей со стороны Лоры и матери, обдумывал важный шаг — мятеж во имя справедливости, как ему удалось себе внушить; а Уорингтон, со своей стороны, думал о том, что в его делах тоже наступил кризис, и что пора положить конец отношениям, которые с каждым днем делаются для него дороже и мучительнее. Да, пора. Роковые слова "может быть, ты этого и добивался" он взял эпиграфом к унылому назиданию, которое читал себе в темном склепе собственного сердца, пока мистер Шембл нудно бубнил свою проповедь.

Глава LIVII

Фэрокс отдается внаймы

Наша бедная вдова (с помощью верной Марты из Фэрокса, которая ведала их скромным хозяйством, не переставая дивиться и смеяться на немецкие обычаи) приготовила небольшое пиршество в честь приезда майора Пенденниса, но участвовали в нем только сам майор и два его молодых друга, так как Элен велела передать, что больна и к обеду не выйдет, а Лора осталась с нею. Майор говорил за всех, не замечая или не желая замечать, как молчаливы и мрачны два другие участника скромного обеда. Был уже вечер, когда Элен и Лора вышли в гостиную. Вдова шла, опираясь на руку Лоры, спиной к меркнущему свету, так что Артур не мог видеть, какое у нее бледное и скорбное лицо; когда она приблизилась к сыну, которого еще не видела в этот день, и, положив ему руки на плечи, ласково его поцеловала, Лора отодвинулась от нее, а потом отошла в другой конец комнаты. Пен почувствовал, что мать дрожит всем телом, дрожал и ее голос, а рука, которой она коснулась его лба, робко его обнимая, была холодной и влажной. Жалкий ее вид только пуще разжег гнев и досаду молодого человека. Он едва ответил на ее поцелуй, и лицо, к которому она обратила молящий взгляд, было замкнуто и жестоко. "Она меня травит, — подумал он, — и сама же ко мне идет с видом мученицы".

— Ты плохо выглядишь, мой мальчик, — сказала она. — Уж не заболел ли снова? — И без сил опустилась на диван, не выпуская его вялой руки из тонких, холодных, липких пальцев.

— У меня было много неприятностей, матушка, — сказал Пен, и кровь застучала у него в висках; а у Элен сердце так заколотилось, что она не могла вымолвить ни слова и сидела полумертвая от страха.

Уорингтон, Лора и майор Пенденнис затаили дыхание, поняв, что буря вот-вот разразится.

— Я получил письма из Лондона, — продолжал Артур, — и среди них одно, которое причинило мне неимоверную боль. Я узнал из него, что некоторые другие мои письма были перехвачены и не дошли до меня; что… что к одному юному существу, которое выказало мне бездну любви и заботы, была проявлена страшная жестокость… вами, матушка.

— Ради бога замолчи! — воскликнул Уорингтон. — Она больна, неужели ты этого не видишь?