Помоги проекту - поделись книгой:
А за несколько минут до десяти часов начинался другой концерт: куранты церкви св. Климентия на Стрэнде, прежде чем пробить десять раз, выводили чистую, бодрящую мелодию псалма. При первом ударе часов Лора начинала складывать свое рукоделие; в дверях появлялась Марта из Фэрокса, со свечей и с неизменной улыбкой на лице; майор говорил: "Господи, помилуй, неужели уже так поздно?" Не доиграв партии, он и Уорингтон вставали и прощались с мисс Белл. Марта из Фэрокса выходила на площадку посветить им и, спускаясь по лестнице, они слышали, как она запирает дверь на замок и засовы. Марта, все с той же улыбкой, уверяла, что в случае опасности она достанет ту "кривую саблю, что висит у джентльмена на стене", — она имела в виду ятаган из дамасской стали в красных бархатных ножнах и с текстом из Корапа на клинке, который Пэрси Сибрайт, эсквайр, вывез из путешествия по Леванту заодно с национальным албанским костюмом и который произвел такую сенсацию на маскараде у леди Маллинджер на Глостер-сквер, вблизи Хайд-парка. Ятаган зацепился за шлейф мисс Манти, которая появилась на бале в том платье, в котором была представлена ко двору (в тот же день, когда ее мамашу представила супруга лорд-канцлера), и это привело к событиям, никак не связанным с нашей повестью. Ведь мисс Манти теперь, если не ошибаюсь, зовется миссис Сибрайт? И Сибрайт стал судьей графства?.. Спокойной ночи, Лора и Марта из Фэрокса. Приятных тебе снов и веселого пробуждения, милая девушка!
Бывало, что в такие вечера Уорингтон вызывался немного проводить майора Пенденниса — совеем недалеко, только до ворот Темпла, до Стрэнда… до Чаринг-Кросса… до клуба… ах, он не будет заходить в клуб?.. Ну, тогда до Бэри-стрит, и он со смехом пожимал майору руку, доведя его до самого дома. Всю дорогу они говорили о Лоре. Просто чудо, как восторженно отзывался о ней майор, ведь мы знаем, что прежде он ее недолюбливал.
— Замечательная девушка, ей-богу. Чертовски хорошо воспитана. У моей невестки манеры герцогини, она любую девушку сумеет воспитать. Мисс Белл чуточку провинциальна, но запах боярышника — это, черт возьми, даже приятно. Как она краснеет! Лондонские девицы не пожалели бы гинеи за такой букет — живые цветы, это не шутка! И денег у нее немного есть… не бог весть сколько, но немного все же есть.
Со всеми этими соображениями мистер Уорингтон, несомненно, был согласен; и хотя он прощался с майором смеясь, но стоило ему остаться одному, как лицо его омрачалось; а воротившись к себе, он до поздней ночи курил трубку за трубкой и, выручая своего друга Пена, писал статью за статьей, одну другой свирепее.
Да, хорошее это было время почти для всех наших знакомых. Пен с каждым днем поправлялся. Он только и делал, что ел и спал. Аппетит у него был просто устрашающий. Он стеснялся есть при Лоре и даже при матери, а та только смеялась и хвалила его. Когда со стола уносили жареную курицу, он с тоской провожал ее глазами, как близкого друга, и тут же начинал мечтать о желе или чае. Он был ненасытен, как людоед. Доктор пытался его обуздать, но безуспешно. Природа оказалась сильнее, и благодушный врач кончил тем, что передал своего больного этой могучей целительнице.
Здесь уместно будет рассказать, очень деликатно и под большим секретом, об одном обстоятельстве, на всю жизнь оставившем у нашего героя тяжелые воспоминания. Когда он был в бреду, безжалостный Бальзам велел прикладывать ему к голове лед, а прелестные его волосы — сбрить. Это было проделано еще во времена Ф… его первой сиделки, которая, разумеется, собрала все волоски до единого в бумажный пакет, чтобы вдова могла их пересчитать и сберечь на память. Вдова, со своей стороны, была убеждена, что какую-то часть их девушка утаила — в этих делах женщины так подозрительны!
Утрата бесценного сокровища стала известна майору Пенденнису в первый же раз, как он увидел голый череп несчастного своего племянника; и когда опасность миновала, и Пен начал поправляться, майор однажды объявил, как-то странно подмигивая и даже чуть покраснев, что знает одного… человека… вернее сказать куафера… отличного мастера… он пошлет его в Темпл, и тот… гм… сумеет помочь в этой временной беде.
Лора с лукавой искоркой в глазах поглядела на Уорингтона, Уорингтон разразился громовым хохотом, даже вдова невольно рассмеялась; и майор, залившись багровым румянцем, проворчал что-то о нахальстве нынешней молодежи и добавил, что, когда сам острижется, сохранит прядь волос для мисс Лоры.
Уорингтон предложил другу носить адвокатский парик — вон хоть у Сибрайта можно взять, он будет Пену кай нельзя более к лицу. Пен, смущенный не менее своего дядюшки, сказал: "Ерунда!" Дело кончилось тем, что на следующий день к мистеру Пенденнису явился некий человек из Бэрлингтонского пассажа и имел с ним секретную беседу в его спальне; а через неделю тот же человек появился снова, с картонкой в руках и неописуемо любезной улыбкой на лице, и доложил, что принес мистеру Пенденнису его "шевелюру".
Интересно, хоть и печально, было бы увидеть, как Пен в укромном уголке спальни тоскливо созерцает в зеркало свою разоренную красу и искусственное средство для сокрытия ее гибели. Наконец он появился в новой "шевелюре". Но Уорингтон так хохотал, что Пен надулся, ушел и снова надел бархатную ермолку, которую сшила ему нежнейшая из мамаш. Тогда мистер Уорингтон и мисс Белл отпороли часть цветов со шляпок обеих дам, нацепили их на парик в виде венка, торжественно внесли парик в гостиную и, водрузив на столе, преклонили перед ним колена. И много еще они придумывали таких проделок, шалостей и невинных игр; давно уже в этих местах не звучало столько веселья и смеха, как сейчас — в Лемб-Корте.
Так продолжалось дней десять, а потом, когда маленькая соглядатая заняла однажды свой наблюдательный пост под фонарем, она не услышала музыки в третьем этаже, не увидела света в четвертом; окна и там и тут стояли настежь, а комнаты опустели. Миссис Фланаган рассказала бедной Фанни, что произошло. Все уехали в Ричмонд, пожить на свежем воздухе. Снова появилась древняя дорожная колымага, в которую для удобства Пена и его матери навалили кучу подушек; а мисс Лора с охотой поехала в омнибусе, под охраной мистера Уорингтона. Проводив ее, он водворился в своей опустевшей, словно потемневшей квартире, где его ждала старая, привычная постель, привычные книги и трубки и, может быть, не столь привычная бессонница.
На столе у него вдова оставила кувшин с цветами, — когда он вошел, вся комната ими благоухала. То была память о добрых, благородных женщинах, которые своим присутствием скрасили ненадолго уныние этого одинокого жилища. Теперь, когда они уехали, Джордж понял, что эти недолгие дни были счастливейшими во всей его жизни. Он взял букет в руки, понюхал его… может быть, поцеловал. Потом снова поставил на стол и, горько усмехнувшись, провел рукой по глазам. Он бы жизни не пожалел, чтобы завоевать ту, кого Артур отвергал. Нужна ей слава? Ради нее он бы добился славы. Он бы отдал ей большое сердце, полное нерастраченной нежности и любви. Но этому не бывать. Судьба решила иначе. "Да и все равно она бы за меня не пошла, — думал Джордж. — Чем могу я, старый, неотесанный урод, понравиться женщине? Я старею, а ничего не достиг в жизни. Нет у меня ни красоты, ни молодости, ни богатства, ни имени. Чтобы женщина тебя полюбила, мало глядеть на нее и на коленях предлагать ей свою нелепую преданность. А что я могу? Сколько молодых уже обскакали меня — мне всегда было лень ввязываться в борьбу за то, что именуют призами. Вот если бы ради нее… Будь она моей и пожелай ходить в брильянтах — клянусь, у ней были бы брильянты. Ох, какой я болван — туда же, расхвастался!.. Все мы в плену у судьбы. Каждому уготован свой удел. Мой-то мне давно известен. Что ж, закурим трубку, она живо заглушит запах этих цветов. Бедные бессловесные цветочки! Завтра вы увянете. И зачем только вы, со своими красными щечками, сунулись в эту закопченную берлогу?
У изголовья кровати Джордж обнаружил новенькую Библию, а в ней — письмо, в котором вдова писала, что, не найдя этой книги среди других, в комнате, где она провела много часов и где бог, услышав ее молитвы, сохранил жизнь ее сыну, она дарит другу Артура лучшее, что могла придумать, и умоляет его хоть изредка ее читать и хранить ее как знак уважения и симпатии благодарной матери. Бедный Джордж удрученно поцеловал книгу, как раньше цветы; и утро еще застало его за чтением этих вещих страниц, которые стольким израненным сердцам, стольким нежным и преданным душам служили укреплением в горе, прибежищем и надеждой в несчастье.
Глава LV
Фанни лишилась своего занятия
Как мы уже знаем, добрая Элен безраздельно завладела и своим больным сыном, и его шкафами и ящиками со всем их содержимым, будь то рубашки, которым не хватало пуговиц, или чулки, которые требовалось заштопать, или — как ни больно это признать — письма, которые валялись среди этих предметов туалета и на которые кто-то должен же был ответить, пока сам Артур по слабости здоровья не мог этим заниматься. Быть может, вдовой руководило похвальное желание проникнуть в страшную тайну, связанную с Фанни Болтон, — тайну, о которой она ни слова не проронила сыну, хотя все время о ней думала и неимоверно ею терзалась. Она велела отвинтить от наружной двери медный молоток, справедливо полагая, что двойной стук почтальона будет беспокоить больного, и не показывала ему писем, приходивших на его имя то от назойливого башмачника, то от шляпника, которому "в будущую субботу предстоит крупный платеж, а посему он будет очень обязан, если мистер Пенденнис соблаговолит рассчитаться…" и т. д. Подобных документов на долю щедрого и беспечного Пена доставалось хоть и не очень много, но все же довольно для того, чтобы встревожить его до щепетильности аккуратную мать. У нее были кое-какие сбережения: поразительное благородство, проявленное Пеном, и собственная бережливость, дошедшая при ее простом и замкнутом образе жизни почти до скупости, позволили ей отложить небольшую сумму, из которой она теперь была счастлива уплатить долги своего любимца. На таких условиях многие достойные молодые люди и уважаемые читатели согласились бы, вероятно, показать свою переписку родителям; и, пожалуй, нет лучшего доказательства того, что дела у человека в порядке и совесть чиста, чем его готовность в любую минуту впустить почтальона. Благо тому, кого стук в дверь наполняет радостью. Праведник ждет его с нетерпением; грешник его страшится. Таким образом, мисс Пенденнис сделала вдвойне доброе дело: избавила больного сына от необходимости вздрагивать при каждом стуке в дверь и отвечать на письма.
По-видимому, в шкафах и комодах молодого человека не нашлось ничего, что порочило бы его или проливало свет на историю с Фанни Болтон, ибо вдова была вынуждена спросить у своего деверя, известно ли ему что-нибудь о мерзостной интриге, в которой замешан ее сын. Однажды в Ричмонде, когда Пен и Уорингтон сидели на террасе, она призвала майора на совет и выложила ему свои сомнения и страхи, во всяком случае, те из них (ибо она, как свойственно людям, не сказала ему всего, и, думается мне, ни один мот, у которого просят список его долгов, ни одна модница, чей муж пожелал видеть ее счета от портнихи, еще не представили их в полном виде) — повторяю, те из своих сомнений, какие сочла возможным ему поведать.
Итак, когда она спросила майора, какой линии ей придерживаться в этой ужасной… этой отвратительной истории и насколько он о ней осведомлен, — старый джентльмен скорчил гримасу, которую можно было принять и за улыбку; бросил на вдову быстрый взгляд; снова вперил глаза в ковер и затем проговорил:
— Дорогая сестрица, я не знаю об этом решительно ничего; и ничего не желаю знать; и, раз уж вы спрашиваете моего мнения, считаю, что и вам лучше ничего об этом не знать. Молодые люди всегда одинаковы; и, ей-богу, сударыня, если вы думаете, что наш мальчик — Иос…
— Избавьте меня от этого, прошу вас, — надменно прервала его Элен.
— Дорогая моя, позвольте вам напомнить, что не я начал этот разговор, — сказал майор с учтивейшим поклоном.
— Я не могу слышать, когда о таком грехе… таком страшном грехе говорят в таком тоне, — сказала вдова, и на глазах у нее выступили слезы досады. — Мысль, что мой сын мог совершить такое преступление, для меня нестерпима. Иногда мне кажется — лучше бы он умер, чем дойти до такого. Не знаю, как я и сама-то не умерла, майор Пепденнис: меня убивает мысль, что сын такого отца… мой мальчик, которого я помню таким хорошим… таким благородным!.. Мог так низко пасть, что… что…
— Что позабавился с маленькой гризеткой, так, моя дорогая? — договорил майор. — Честное слово, если бы все матери в Англии умирали оттого, что… Ну, не буду, не буду. Ради бога успокойтесь, не плачьте. Не могу видеть женских слез… никогда не мог. Но откуда вы взяли, что произошло что-то серьезное? Артур вам что-нибудь говорил?
— Он молчит, а это еще хуже, — всхлипнула миссис Пенденнис, прижав к губам батистовый платочек.
— Ничего подобного. Есть вещи, моя дорогая, о которых молодой человек не станет говорить со своей матерью, — деликатно заметил майор.
— Она к нему писала! — воскликнула Элен, не отнимая платка от губ;
— До того как он заболел? Вполне возможно.
— Нет, после, — выдохнула скорбящая мать из-под батистовой маски. — Не до того… то есть я так думаю… то есть я…
— Значит, после; и вы… понятно. Когда он был так болен, что не мог читать свою почту, вы, очевидно, взяли это на себя?
— Я самая несчастная мать на свете! — воскликнула безутешная Элен.
— Самая несчастная мать на свете, потому что сын у вас не монах, а мужчина? Берегитесь, сестрица. Если вы утаили от него какие-нибудь письма, вы могли этим очень себе повредить; зная нрав Артура, я убежден, что это может привести к размолвке, о которой вы всю жизнь будете жалеть; к размолвке куда более существенной, нежели тот… тот пустяк, который ее вызвал.
— Письмо было только одно, — простонала Элен, — и совсем коротенькое… всего несколько слов. Вот оно. О, как вы можете говорить об этом такими словами!
Когда бедняжка сказала "совсем коротенькое", майор почувствовал, что и вовсе не может говорить: его душил смех, хотя муки несчастной возбуждали в нем искреннюю жалость. Каждый из них смотрел на дело по своему, сообразно своим понятиям о нравственности, а у майора, как известно читателю, эти понятия были далеки от аскетизма.
— Я вам советую, — заговорил он уже вполне серьезно, — снова запечатать письмо — такие послания обычно заклеивают облатками, — и убрать вместе с другими письмами Пена, а когда он их потребует — отдать. Если же запечатать не удастся, скажем, что вскрыли нечаянно, думали, что это счет.
— Я не могу лгать моему сыну, — возразила вдова.
Злополучное письмо было бесшумно сунуто в почтовый ящик за два дня до их отъезда из Темпла, и Марта отдала его миссис Пенденнис. Та, разумеется, никогда не видела почерка Фанни, но, взяв письмо в руки, сразу догадалась, от кого оно. Это письмо она подстерегала с первого дня. Чтобы не упустить его, она вскрыла несколько других писем. Мерзкий листок бумаги и сейчас осквернял ее ридикюль. Она достала его и протянула деверю.
— "Артуру Пенденису, эскв.", — брезгливо прочел он слова, написанные робким, неуверенным почерком. — Нет, сестрица, дальше я читать не буду. Но вы-то письмо прочли, вот и расскажите мне, что в нем есть. Только молитвы о его здоровье с ошибками в правописании? И что ей хочется его увидеть? Ну, это вполне безобидно. И раз уж вы… — тут майор в свою очередь немного смутился и сделал постное лицо, — …раз уж вы, дорогая, просите меня рассказать, что я знаю, — так и быть, могу сообщить вам, что… гм… Морган, мой лакей, навел кое-какие справки и… гм… мой друг доктор Бальзам тоже этим интересовался… и выяснилось, что эта особа была без ума от Артура; что он однажды купил ей билет в Воксхолл и водил ее туда гулять — это Морган узнал от одного нашего старого знакомого, от одного джентльмена-ирландца, который в свое время едва не удостоился чести сделаться вашим… словом, от одного ирландца; что отец этой девицы, человек неуравновешенный и к тому же пьющий, избил ее мать, а та, с одной стороны, продолжает уверять мужа, что ее дочь ни в чем не провинилась, а с другой стороны, сказала Бальзаму, что Артур поступил с ее бедной девочкой, как последний негодяй. Таким образом, тайна остается нераскрытой. Вам желательно прояснить ее? Давайте, я спрошу Пена, он мне сразу скажет, это же честнейший малый.
— Честнейший? — гневно переспросила вдова. — Ах, братец, это ли зовется честностью? Если мой сын виноват, он должен на ней жениться. Я бы сама на коленях стала просить его об этом.
— Да вы рехнулись! — взвизгнул майор; но, вспомнив кое-какие эпизоды из прошлого Артура и Элен, вдруг понял, что, если Элен обратится к сыну с такой просьбой, он и впрямь женится: он такой взбалмошный, такой упрямый — ради женщины с него станет совершить любую глупость.
— Дорогая сестрица, вы сами не знаете, что говорите, — продолжал он уже мягче, после недолгого молчания, во время которого у него и мелькнула жуткая мысль, приведенная выше. — Какое мы имеем право предполагать, что между ним и этой девушкой что-то было? Дайте-ка мне письмо… Истосковалась… пожалуйста, пожалуйста, напишите… дома нет житья… строгий отец… ваша сиделка… бедная Фанни… и правописание, как вы заметили, просто неприличное. Но боже мой, что тут такого? Просто она, дрянцо этакое, все еще за ним бегает. А ведь она и на квартиру к нему пришла в первый раз, когда он был без памяти, он ее и не узнал. Так сказала Моргану эта, как ее, Фланаган, уборщица. И с ней приходил один старичок, некий мистер Бауз, он потом был так любезен, что приехал за мной в Стилбрук… ох, кстати, я ведь его оставил тогда в кебе, и за проезд не заплатил… очень, очень любезно с его стороны. Нет, тревожиться вам решительно не из чего.
— Вы думаете? Благодарение богу! — вскричала Элен. — Я сейчас же отнесу письмо Артуру и спрошу его. Вон, посмотрите! Он сидит на террасе с мистером Уорингтоном. Они разговаривают с какими-то детишками. Мой мальчик всегда любил детей. Он невинен — слава богу… слава богу! Приду к нему.
Но майор Пенденнис не отпустил ее. Как бы энергично он только что ни обелял Артура, в душе он, по всей вероятности, держался иного взгляда и судил о племяннике по тому, как сам поступил бы на его месте. Если она пойдет к Артуру, подумал майор, и он скажет ей правду, — а он, негодяй, непременно скажет правду, — тогда все пропало. И он сделал еще одну попытку.
— Дорогая моя! — сказал он и, взяв руку Элен, поднес ее к губам. — Ведь сын не посвятил вас в это дело, так подумайте, вправе ли вы вмешиваться? Раз вы считаете его благородным человеком, что дает вам право именно в этом случае сомневаться в его благородстве? Кто его обвиняет? Какой-то анонимный мерзавец, который и улик-то никаких не приводит. Если бы улики были, уж поверьте, родители этой девушки не стали бы молчать. Он не обязан опровергать анонимную клевету, а вы не обязаны ей верить. А уж подозревать его в чем-то дурном только потому, что девица такого звания очутилась у него в квартире и ходила за ним, так, ей-богу, вы с тем же успехом можете предложить ему жениться на этой старой пьянчуге-ирландке, миссис Фланаган!
Вдова рассмеялась сквозь слезы — старый солдат одержал победу.
— Вот-вот, на миссис Фланаган, — повторил он, поглаживая тонкую руку невестки. — Нет. Артур вам ничего не говорил, и вы ничего не знаете. Он ни в чем не виноват — и точка. А какой линии нам теперь держаться? Допустим, он питает к этой девушке нежные чувства… да что вы опять загрустили, это ведь только предположение… и неужели уж молодому человеку и увлечься нельзя?.. Тогда он, как только будет здоров, опять кинется к ней.
— Его нужно увезти домой. Немедленно едем в Фэрокс! — воскликнула вдова.
— Дорогая моя, в вашем Фэроксе он умрет со скуки. Делать ему там нечего, он и будет с утра до вечера думать о ней. Уединенный загородный дом, полное безделье — вот тут-то человек и предается своим мыслям, и маленькое увлечение разгорается в большую страсть. Нет, его нужно занять, развлечь; нужно увезти его за границу. Он никогда не был за границей, только в Париж разок прокатился. Нужно нам попутешествовать. За ним требуется уход, ведь Бальзам говорит, что он был на волосок от смерти (да не пугайтесь вы, это уже позади), значит, и вам придется ехать; и вы, вероятно, захотите взять с собой мисс Белл; а я бы пригласил и Уорингтона. Артур в нем души не чает. Он жить не может без Уорингтона. Род Уорингтонов один из древнейших в Англии, а сам он — один из приятнейших молодых людей, какие мне встречались. Не могу выразить, до чего он мне нравится.
— А мистеру Уорингтону что-нибудь известно об этой… этой истории? — спросила Элен. — Его ведь два месяца не было в Лондоне, Пен мне об этом писал.
— Нет, ничего… я… я его спрашивал. Обиняком, разумеется. Он ничего не знает, даю вам слово! — в тревоге воскликнул майор. — И не советую вам, дорогая, заговаривать с ним об этом… лучше не нужно… прямо-таки не должно: очень уж это щекотливый и тягостный предмет.
Простодушная вдова пожала его руку.
— Спасибо вам, братец, — промолвила она. — Вы были очень ко мне добры. Очень меня утешили. Я пойду к себе и подумаю о ваших словах. Болезнь Артура и все эти… переживания совсем меня измучили, а здоровье у меня, как вы знаете, неважное. Пойду возблагодарю бога за то, что мой мальчик невиновен. Ведь он невиновен, правда?
— Правда, конечно, правда, моя дорогая, — сказал майор и ласково ее поцеловал, искренне растроганный ее прекраснодушием.
Он проводил ее взглядом, ощущая нежность тем более острую, что к ней примешивалась издевка. "Невиновен! — подумал он. — Я готов чем угодно поклясться, что он невиновен, лишь бы не огорчать эту святую душу".
Добившись победы, усталый, но счастливый воин растянулся на софе, прикрыл лицо желтым шелковым платком и сладко вздремнул; судя по тому, как равномерно он храпел, ему снились приятные сны. А молодые люди тем временем прохлаждались на террасе; оба чувствовали себя прекрасно, и Пен без умолку говорил. Он рассказывал Уорингтону план нового романа и новой трагедии. Уорингтона очень рассмешило, что Пен задумал писать трагедию. А почему бы и нет? И Пен стал декламировать уже готовые строки.
Соло, которое майор исполнял на духовом инструменте, было прервано появлением мисс Белл. Она ездила в гости к своей старой приятельнице леди Рокминстер: та снимала неподалеку виллу и, узнав, что Артур был болен и теперь находится с матерью в Ричмонде, навестила миссис Пенденнис, а потом задарила ее виноградом, куропатками и прочими деликатесами для сына, которого, впрочем, не жаловала. Лору же старая леди очень любила и звала к себе погостить, но Лора не решалась надолго покинуть Элен: ее здоровье, подорванное неустанными заботами об Артуре, сильно пошатнулось, и доктор Бальзам уже не раз прописывал лекарства не только сыну, но и матери.
Едва Лора вошла, как старый Пенденнис, всегда спавший чутко, вскочил с дивана. Он галантно приветствовал ее — в последнее время он проявлял к ней необычайную галантность. Где это она сорвала розы, что цветут у нее на щеках? Он счастлив, что его пробудила от сна такая прелестная действительность! У Лоры не было недостатка ни в прямоте, ни в чувстве юмора, а потому она питала к майору нечто очень близкое к презрению. Ей нравилось выставлять напоказ его суетность, и она нарочно заставляла этого завсегдатая клубов и светских гостиных хвастать именитыми друзьями и развивать свои воззрения на мораль.
Однако в этот день Лора и не думала насмешничать. Она рассказала, что каталась с леди Рокминстер в парке и привезла от нее дичи для Пена и цветов для маменьки. При упоминании о маменьке лицо ее омрачилось. Она только что от миссис Пенденнис — вид у нее ужасный, должно быть, она очень, очень больна. Большие глаза девушки наполнились слезами — так ее тревожило состояние нежно любимой ею матери. Неужели этот добрый, этот милый доктор Бальзам не может ее вылечить?
— Болезнь Артура и
Девушка вспыхнула, как видно, поняв его намек. Но она не отвела от майора глаз и промолчала.
"Он мог бы этого не говорить, — подумала она. — С какой целью он напоминает мне о нашем позоре?"
Что какую-то цель он преследовал — это вполне возможно. Старый дипломат редко говорил что-нибудь без задней мысли. Он тут же добавил, что советовался относительно здоровья миссис Пенденнис с доктором Бальзамом, и тот сказал, что ей необходим отдых и перемена места… да, да, именно так. Тяжелые переживания последнего времени нужно забыть, никогда и не упоминать о них. Он просит прощенья, что намекнул на них мисс Белл — больше он себе этого не позволит, и она, конечно, тоже. Нужно сделать все, чтобы успокоить и утешить их дорогого друга, и вот что он предлагает: поехать на осень за границу, в какое-нибудь курортное место на Рейне, где Элен сможет отдохнуть душой и телом, а Пен — снова стать человеком. Лора, конечно, не покинет свою мать?
Конечно, нет. Она только об Элен и думает… ну, и об Артуре, ради топ же Элен. С Элен она поедет и за границу, и куда угодно.
А сама Элен, обдумав все у себя в комнате, уже рвалась в это путешествие, как мальчик, начитавшийся книг о дальних плаваниях, рвется в море. Куда они направятся? Чем дальше, тем лучше… в такую даль, куда и воспоминания не найдут дороги, в такие чудесные места, что Артуру не захочется оттуда уезжать… куда угодно, лишь бы ему было хорошо. Дрожащими руками она отперла секретер, достала банковскую книжку и подсчитала свои скромные сбережения. Если этого мало, у нее есть еще брильянтовый крестик. И можно снова занять у Лоры. "Уедем, уедем, — думала она, — как только он достаточно окрепнет. Приезжайте, милый доктор Бальзам, приезжайте скорее и разрешите нам пуститься в путь".
А доктор как раз в тот день приехал к ним обедать.
— Если вы будете так волноваться, — заявил он, — и у вас еще раз будет такое сердцебиение, и если вы так упорно будете тревожиться за молодого человека, который поправляется на всех парах, — мне придется уложить вас в постель и поручить заботам мисс Лоры; а потом и она, в свой черед, заболеет, и на что тогда прикажете жить врачу, который всех вас должен лечить бесплатно? Миссис Бальзам и так уж ревнует меня, уверяет, что я влюблен в своих пациенток, и она, между прочим, права. Поэтому очень вас прошу, уезжайте вы как можно скорее из Англии, чтобы я мог наконец вздохнуть свободно.
Когда план заграничной поездки изложили Артуру, он принял его с величайшей готовностью, даже с восторгом. Ехать, ехать как можно скорее! Он сразу решил отрастить усы — для того, очевидно, чтобы приучить свой рот к наилучшему французскому и немецкому выговору; и его не на шутку обеспокоило, что усы эти, едва пробившись наружу, оказались явственно рыжего оттенка. До сих пор он думал, что его увезут в Фэрокс, и мысль о том, чтобы провести там два-три месяца, едва ли его прельщала.
— Там не с кем слова сказать, — жаловался он Уорингтону. — Проповеди и напыщенные речи старика Портмена мне осточертели. Все рассказы старика Глапдерса о войне в Испании я знаю наизусть. Единственные приличные люди во всей округе — это Клеверинги, а они приедут только к Рождеству, мне дядюшка говорил. И вообще, Уорингтон, я бы охотно уехал из Англии. Пока тебя не было, у меня тут возникло одно искушение, которого я, слава богу, избежал, да еще вовремя заболел, так что все кончилось само собой. — И он рассказал другу о том, что началось с Воксхолла и уже известно читателю.
Уорингтон выслушал его, озабоченно хмуря брови. Не говоря уже о нравственной стороне, он был рад за Артура, что тот избежал опасного шага, который мог бы испортить ему всю жизнь.
— И, уж конечно, это обернулось бы позором и гибелью для нее. А твоя матушка и… и твои друзья… подумай, какое горе это бы им причинило! — продолжал Джордж, не подозревая, сколько тревог и страданий уже перенесли эти достойные женщины.
— Ни слова матушке! — всполошился Артур. — Она этого не переживет. Этакая esclandre [23] способна убить ее… Знаешь ли, — присовокупил он с хитрым видом, точно был завзятый ловелас и всю жизнь занимался тем, что принято называть affaires de coeur [24], - когда человеку грозит такая опасность, самое лучшее — не искать с нею встречи, а повернуться к ней спиной и бежать без оглядки.
— И сильно ты был увлечен? — спросил Уорингтон.
— Как тебе сказать, — отвечал Ловелас. — С грамматикой моя дама не в ладах, но очень милая была девочка.
О вы, Клариссы нашей жизни, бедные, глупенькие, тщеславные девушки! Если б вы только знали, что говорят о вас Ловеласы; если б могли услышать, что Том кричит Джеку через всю кофейную в клубе; или увидеть, как Чарли в офицерском собрании вынимает из сигарницы ваши записочки и передает их через стол Нэду, Билли и Гарри, — вы не так спешили бы писать, не так жаждали бы слушать. Некое преступление не считается завершенным, пока удачливый негодяй им еще не похвастается; и помните, что человек, который предает вашу честь, рано или поздно выдаст и вашу тайну.
— Бороться трудно, а падать легко, — угрюмо произнес Уорингтон. — Ты прав, Пенденнис: когда грозит такая опасность — самое лучшее повернуться к ней спиной и бежать без оглядки.
После этого короткого отступления, посвященного предмету, на который Пен месяц назад потратил бы куда больше красноречия, разговор вернулся к путешествию, и Артур стал уговаривать друга ехать с ними. Ведь Уорингтон — член их семейного кружка, лучшее лекарство для больного. Без Уорингтона поездка потеряет для него половину своей прелести.
Но Джордж ответил, что никак не может ехать. Он останется и будет работать за Пена. Пен возразил, что в атом нет необходимости, ведь Шендон уже в Лондоне, а он, Артур, имеет право на отпуск.
— Не уговаривай меня, — сказал Уорингтон. — Я не могу ехать. У меня здесь есть дела. Дома мне лучше. А если хочешь знать — у меня нет денег на путешествие, ведь это удовольствие не из дешевых.
Последний довод показался Пену неоспоримым. Он упомянул о нем матери. Млссис Пенденнис сказала, что очень сожалеет… мистер Уорингтон был так добр к ним… но ему, конечно, виднее. А потом, вероятно, упрекнула себя за эгоистическое желание увезти сына так, чтобы ни с кем не нужно было им делиться.
— Что это я слышу от Пена, милейший мистер Уорингтон? — спросил однажды майор, когда они были одни. — Вы не хотите с нами ехать? Но это немыслимо! Пен без вас не поправится. Имейте в виду, я с ним нянчиться не буду. При нем нужен кто-то покрепче и повеселее, нежели старый подагрик вроде меня. Я-то по всей вероятности поеду в Карлсбад, как только устрою вас на месте. В наши дни путешествия ничего не стоят… во всяком случае, стоят очень дешево. И я… очень прошу вас, Уорингтон, вспомните, что я был старым другом вашего отца, и если вы с братом не в таких отношениях, чтобы… чтобы уже теперь тратить свою часть наследства, то я умоляю вас, считайте меня своим банкиром. Ведь Пен, черт возьми, уже три недели ваш должник, — он сам мне рассказал, что вы, в сущности, работаете за него, и притом с таким талантом и блеском!
Однако, несмотря на столь любезное предложение и столь неслыханную для майора щедрость, Джордж Уорингтон снова ответил отказом. Он упорно твердил свое, но голос его звучал неуверенно, и было видно, что ехать ему очень хочется.
А майор, однажды решившись на благотворительность, и не думал отступать. В тот же вечер за чаем, когда Элен вышла из комнаты приглядеть, как Пен будет ложиться в постель, старый Пенденнис снова пошел в атаку и стал отчитывать Уорингтона за то, что он отказывается от путешествия.
— Ведь правда, это нелюбезно, мисс Белл? — обратился он к Лоре. — Правда, это не по-дружески? У нас тут составилась такая чудесная компания, а этот противный упрямец и эгоист все портит.
Длинные ресницы мисс Белл опустились к ее чашке с чаем; Уорингтон густо покраснел и промолчал. Промолчала и мисс Белл; но когда он покраснел, она тоже залилась румянцем.
— Уговорите вы его, милая, — сказал старый благодетель. — Может быть, вас он послушает.
— Почему бы мистеру Уорингтону меня слушать? — спросила Лора, обращаясь с этим вопросом словно бы и не к майору, а к своей чайной ложечке.
— А вы попробуйте; вы ведь его еще не звали, — сказал простак-дядюшка.
— Я была бы очень рада, если б мистер Уорингтон с нами поехал, — сообщила Лора своей ложечке.
— В самом деле? — спросил Джордж.
Она подняла голову и сказала: "Да". Глаза их встретились.
— Я поеду, куда бы вы ни позвали, сделаю все, о чем бы вы ни просили, — медленно, как будто с болью выдавливая из себя слова, проговорил Джордж.
Старый Пенденнис пришел в восторг; он захлопал в ладоши и крикнул:
— Браво, браво! Сторговались, ей-богу, сторговались. Ну, молодежь, ударьте по рукам!
И Лора, обратив на Уорингтона ясный, ласковый взор, протянула ему руку. Он взял эту руку; странное волнение изобразилось на его лице. Казалось, он сейчас заговорит, но тут из спальни Пена вышла Элен со свечой, озарявшей ее бледное, испуганное лицо.
Лора еще пуще покраснела и отняла руку.
— Что случилось? — спросила Элен.
— Мы тут заключили сделку, моя дорогая, — произнес майор сладким голосом. — Мы связали мистера Уорингтона обещанием поехать с нами за границу.
— Вот как? — сказала Элен.
Глава LV,
в которой Фанни приглашает другого доктора
Неужели Элен опасалась, что, когда Пен наберется сил, воскреснет и его злополучная страсть к маленькой Фанни? Хоть миссис Пенденнис, после разговора с майором, ни словом не упоминала об этой молодой особе и, по всей видимости, даже думать забыла о существовании Фанни, она неустанно и зорко следила за каждым шагом сына, под предлогом забот о его здоровье почти не спускала его с глаз и особенно старалась о том, чтобы он не утруждал себя перепиской. Вполне возможно, что Артур трепетал в душе, получая письма; вполне возможно, что беря их в руки за общим столом и чувствуя настороженное внимание матери (хотя казалось, что она смотрит в чашку или в книгу), он каждый день ожидал увидеть почерк, которого не знал, но узнал бы с первого взгляда, и при виде пачки писем сердце его начинало громко биться. Что он сильнее ощущал, радость или досаду, когда день за днем обманывался в своих ожиданиях? Испытывал ли он облегчение, не получая писем от Фанни? Хотя в таких случаях, когда Ловелас наскучит Клариссой (или наоборот), самое лучшее для обоих — сразу расстаться и, убедившись, что союз невозможен, каждому идти своей дорогой и в одиночестве свершить свой жизненный путь; однако себялюбие, или жалость, или чувство приличия восстает против такого внезапного банкротства. Прежде чем объявить во всеуслышание, что наша фирма "Ловелас и Кo" прекратила платежи, мы пытаемся найти какой-то компромисс: проводим невеселые совещания компаньонов, оттягиваем минуту, когда нужно будет закрыть ставни и с прискорбием объявить о крахе. Эта минута неизбежна; но чтобы хоть немного отсрочить ее, мы несем в заклад свои драгоценности. Думается нам, что и Пену молчание Фанни было скорее обидно. Как! Неужто она могла уйти, ни разу не оглянувшись? Могла утонуть, ни разу не высунув из воды руку, не крикнув: "На помощь, Артур!" Ну что ж! Не все гибнут, кто пускается в это плавание. Когда корабль терпит крушение, кое-кто идет ко дну; но многие, искупавшись, выбираются на берег. И пусть читатель, которому А. Пенденнис, эсквайр, из Верхнего Темпла, уже давно знаком, сам решит, что вероятнее для джентльмена этого склада — утонуть или выплыть.
Пен считался еще недостаточно окрепшим для пешеходных прогулок, и отпускать его без присмотра кататься в коляске было страшно; но стеречь заодно и Уорингтона Элен не могла и не имела никаких оснований запретить ему ездить в Лондон, когда у него бывали там дела. Более того, если бы он уехал и не вернулся, у, вдовы, возможно, были бы причины этому радоваться; но она подавляла свои эгоистические желания, как только замечала их за собой, и, помня о том, как уважал ее Уорингтон, сколько услуг он ей оказал и каким верным другом был ее сыну, она принимала его почти как члена семьи, с обычной своей печальной, безропотной мягкостью. И все же, когда Уорингтон однажды утром отправился по делам в город, она сразу догадалась, что он, выполняя поручение Пена, поехал разузнать о Фанни.
Артур и в самом деле опять говорил с другом и на этот раз подробнее посвятил его в свой роман с Фанни (уже известный читателю) и в свое душевное состояние. Он выразил благодарность судьбе за то, что избежал самой страшной опасности, и Уорингтон ответил на это искренним "аминь"; он сказал, что ни в чем существенном не может себя упрекнуть; но если уж им суждено расстаться, ему хотелось бы передать ей прощальный привет и просьбу не поминать его лихом. Говорил он об этом так серьезно и с таким чувством, что Джордж, который с самого начала решительно высказался за полный разрыв, стал опасаться, что друг его рано хвалится своим исцелением и что, если эти двое опять встретятся, вся борьба с опасностью и с соблазном начнется сызнова. А к чему это приведет?..
Поделиться книгой: