Метаморфозы Душевной жизни. Путь внутреннего опыта. Часть 1

Откуда же берутся силы, которые человек использует с утра до вечера? Они приходят из ночного бытия, из состояния сна. В течение жизни, которой живет душа от засыпания до пробуждения, она как бы полностью пропитывается теми силами, которые ей нужны, чтобы творить перед нами в течение дня свое волшебство. Она может проявлять силы в дневной жизни, но не может черпать из нее силы для созидания. Внешней наукой, разумеется, выдвигаются различные — известные и духовному знанию — гипотезы о компенсации израсходованных за день сил, но у нас нет необходимости сейчас на них останавливаться. Таким образом, мы можем сказать: душа, переходя из состояния сна в состояние бодрствования, приносит как бы со своей духовной родины силы, которые должна использовать в течение дня для созидания душевной жизни, творящей на наших глазах свое волшебство. Итак, мы знаем, что приносит с собой душа из духовного мира при пробуждении.

Теперь поставим вопрос иначе: разве душа ничего не несет с собой в духовный мир, погружаясь по вечерам в сон?

Что вносит душа из состояния бодрствования в то состояние, которое мы называем сном?

Если мы хотим понять, что душа вносит в духовную сущность сна из внешнего мира физической действительности, в котором она во время бодрствования переходит от переживания к переживанию, нам следует остановится прежде всего на том, что мы называем личным развитием человека между рождением и смертью. Это развитие человека проявляется в том, что в позднем возрасте он становится более зрелым, все больше проникаясь жизненным опытом и житейской мудростью, приобретает определенные способности и силы, которых не имел прежде.

В том, что человек воспринимает в себя нечто из внешнего мира и преобразует его в своем внутреннем существе, мы можем убедиться хотя бы на следующем примере: между 1770 и 1815 годами происходили определенные события, имевшие для истории необычайное значение. В них приняли участие различные люди. Среди участвовавших были такие, которыми эти события не были осознаны; но были и другие, которым эти события дали богатый жизненный опыт и мудрость, благодаря чему они подняли свою душевную жизнь на более высокую ступень.

Почему так случилось?

Лучше всего показать это на простом примере из человеческой жизни. Возьмем развитие человека в отношении умения писать. Что, собственно, происходит, когда мы однажды оказываемся в состоянии взять перо и изложить свои мысли на бумаге? Этому должен предшествовать целый ряд опытов от первой попытки взять в руки перо и вывести первую букву, пока, наконец, все усилия не приведут к тому, что мы по-настоящему овладеем этим искусством. Если мы вспомним все, что при этом происходило в течение месяцев и лет, если мы вспомним все, что мы пережили при этом, может быть, даже наказания, порицания и т. п., пока, наконец, ряд опытов не преобразится в умение писать, то скажем: эти опыты как бы сливаются и переплавляются в то, что, подобно волшебному эликсиру, проявляется позднее в нашей способности, в нашем умении писать.

Духовная наука показывает, как это происходит, как ряд опытов сливается, как бы сплачиваясь в одну способность. Но этого никогда не произошло бы, если бы человек все вновь не погружался в состояние сна. Кто наблюдает жизнь, тот уже в повседневных явлениях замечает: если мы стараемся удержать что-то в памяти, в этом нам очень помогает последующий сон об избранном предмете; тогда он становится достоянием нашей памяти. То же происходит повсюду в человеческой жизни.

Чтобы наши переживания могли быть преобразованы в способность, они должны соединиться с душой, должны быть ею переработаны, должны сплотиться воедино.

Весь этот процесс происходит в душе в состоянии сна. Протекающие во времени дневные переживания в ходе ночного сна сливаются и перетекают в то, что мы называем сплотившимся воедино опытом, человеческой способностью. Мы видим, что внешние переживания, которые мы берем с собой в сон по вечерам, затем преобразуются, и из них заново ткутся наши способности. Так наша жизнь возрастает благодаря тому, что переживания дня переливаются за ночь в способности и силы.

Сознание современного человека едва ли даже догадывается об этом; но так было не всегда, было время, когда об этих вещах хорошо знали от древних ясновидящих. Достаточно привести лишь один пример. Один поэт совершенно необычным способом образно выразил свое знание об этом преобразовании. Этот древний поэт — Гомер, который по праву может быть назван ясновидящим, — в своей «Одиссее» рассказал, как Пенелопу во время отсутствия супруга осаждало множество женихов, как она обещала принять решение только тогда, когда закончит ткать ковер. Но по ночам она распускала сделанное за день. Если поэт хочет изобразить, как ряд наших дневных переживаний, ряд переживаний, подобных Тем, какие были у Пенелопы в отношении женихов, не Могут быть преобразованы в решимость, не в состоянии Сплотиться в соответствующую способность, то ему нужно изобразить, как ткань дневных переживаний вновь распускается по ночам, иначе она неизбежно будет преобразована в способность принимать решения. Ограниченному современными представлениями человеку такие вещи могут казаться казуистикой, произвольным толкованием поэмы. Но великими среди людей были лишь те, чье творчество действительно исходило из великих мировых тайн, и тот, кто сегодня красиво рассуждает об аутентичности текста и т. п., не имеет ни малейшего представления о том, из каких мировых глубин приходят по-настоящему значительные произведения искусства.

Итак, мы видим, как внешние переживания, которые сопровождают нас в состояние сна, переплавляются в способности и силы, как человеческая душа благодаря этому продвигается вперед между рождением и смертью, как она вносит что-то в духовный мир, чтобы, будучи вынесенным оттуда вновь, оно способствовало ее возвышению. Но, изучая это развитие души между рождением и смертью, мы должны сказать: человеку в ходе этого развития поставлены довольно узкие границы. И эти границы более отчетливо предстанут перед душой, если мы обдумаем следующее: хотя мы и можем работать над нашими душевными способностями и развивать их, можем их преобразовать и достичь в позднем возрасте более совершенной душевной жизни, но этому развитию здесь поставлена граница. Можно развить определенные способности, но не те, благодаря которым только и возможно продвигаться вперед, преобразуя органы физического и эфирного тел. Эти последние с их определенными свойствами даны нам от рождения. Мы, например, можем достичь некоторого понимания музыки лишь в том случае, если изначально имеем соответствующую способность — музыкальный слух. Этот пример показывает, что преобразование может не удаться и что хотя эти переживания и могут соединиться с нашей душой, но мы оказываемся не в состоянии органически усвоить их.

Найдя в нашей телесной жизни такие границы, мы вынуждены отказываться, проживая свою жизнь между рождением и смертью, от восприятия этих переживаний в жизнь нашего тела. А поскольку это так, то мы, созерцая человеческую жизнь с более высокой точки зрения, должны рассмотреть возможность порвать с этим телом, оставить его как нечто невероятно целительное, невероятно значительное для всей нашей жизни в целом. Наша способность к преобразованию физического тела терпит неудачу потому, что каждое утро мы вновь находим эти физическое и эфирное тела. Мы оставляем их только после смерти. Через врата смерти мы вступаем в духовный мир. Здесь, в этом духовном мире, где физическое и эфирное тела не препятствуют нам, здесь, внутри духовной субстанции, мы можем развить все полученные нами между рождением и смертью переживания, от которых, натолкнувшись на границы, вынуждены были тогда отказаться. Только вступая из духовного мира в новую жизнь, мы даем возможность этим вплетенным нами ранее в духовный прообраз способностям войти в бытие, которое мы можем теперь пластически сформировать в поначалу мягком человеческом теле. Только теперь мы можем воспринять в наше существо то, что, хотя и могли усвоить в предшествующей жизни, но не могли ввести в свое существо. Так благодаря смерти становится возможным возрастание бытия, ибо только в следующей жизни мы можем органически усвоить плоды опыта жизни предшествующей. То, что является подлинным внутренним существом человека, что у человека получает бытие через работу над телами, переходит через врата смерти из одной жизни в другую. И человек имеет теперь не только возможность до некоторой степени грубо работать над своей пластической телесностью, запечатлевая в ней то, чего не мог запечатлеть прежде, но и возможность запечатлеть во всем своем существе более тонкие плоды предшествующих жизней.

Видя вступающего в бытие через рождение человека, мы можем сказать: когда Я и астральное тело с душой ощущающей, душой рассудочной, или душой характера, и душой сознательной вступают через рождение в бытие, им свойственны не любые, но вполне определенные отличительные черты и качества, которые они унаследовали от прежней жизни. В более грубой форме человек встраивает в пластику своего тела уже до рождения все, что получил в качестве плодов предшествующих жизней; но в более тонкой форме — и это отличает его от животного — он и после рождения, на протяжении детства и юности, встраивает в более тонкие слои организации своей внешней и внутренней природы все, что Я унаследовало от своей предыдущей жизни в качестве признаков и основ его индивидуальности. И то, что встраивается здесь этим Я, что оно вырабатывает из человека, запечатлеваясь в опыте, — все это и есть характер вступающего в мир человека. Человеческое Я работает между рождением и смертью, озвучивая на инструменте своей души, души ощущающей, рассудочной и сознательной, то, что оно в себе выработало. Но Я, работая в душе, не противопоставляет себя живущим в душе ощущающей влечениям, желаниям и страстям как нечто внешнее — нет, оно присваивает себе эти влечения, желания и страсти как принадлежащие своей внутренней сущности: Я образует с ними единство, образует единство и со своими познаниями, и со своим знанием в душе сознательной.

Поэтому человек, проходя через врата смерти, берет с собой то, что выработал в этих душевных членах в гармонии и дисгармонии, а в новой жизни встраивает это в человеческую внешность. Так человеческое Я несет в своей жизни печать того, чем оно было в жизни предшествующей. Поэтому характер предстает перед нами и как нечто определенное заранее, врожденное, и как то, что все вновь и вновь вырабатывается в ходе жизни.

Характер животного с самого начала определен и полностью выражен; пластически работать над своей внешностью животное не умеет. Человек же имеет преимущество: он рождается без определенного, выраженного внешне характера; но в том, что дремлет в глубоких подземельях его существа, что унаследовано из прежней жизни, у него есть способности, которые, встраиваясь в это неопределенное внешнее бытие, постепенно формируют характер настолько, насколько он обусловлен предшествующей жизнью.

Мы видим, что человек в определенном отношении обладает врожденным характером, постепенно изживающим себя лишь в ходе жизни. Имея это в виду, мы поймем, почему в своих суждениях о человеческом характере могли ошибаться даже выдающиеся личности. Некоторые философы полагают, что характер дан человеку как нечто вполне определенное и не может меняться. Но это верно лишь настолько, насколько то, что исходит из предыдущей жизни, проявляется как врожденный характер. То средоточие человека, что вырабатывается в глубинах человеческого существа и накладывает на все отдельные члены человека общую печать, и наделяет его целостным характером. Этот характер проникает, можно сказать, в самую суть души, проникает оно и во внешние члены тела. Мы видим, как это внутреннее начало как бы изливается вовне и определенным образом формирует все в соответствии с собой; мы ощущаем, как этот внутренний центр связывает воедино отдельные члены человека. Мы ощущаем, как отпечаток внутренней сущности может проявиться во внешнем бытии человека вплоть до внешней телесности.

То, на что обычно должным образом не обращают внимания теоретики, совершенно изумительно показал однажды художник. Он изображает человеческую природу в тот момент, когда человеческое Я, которое образует связывающее все члены и дающее им единство средоточие, покидает их. Он показывает, как отдельные сущностные члены, будучи предоставлены самим себе, распадаются. Есть великое известное произведение искусства, запечатлевшее человеческое существо как раз в тот момент, когда человек теряет то, что лежит в основе его характера, что принадлежит целостной человеческой сущности. Здесь имеется в виду произведение искусства, которое довольно часто понимали неправильно. Не думайте, что здесь прозвучит поверхностная критика мыслителя, к работам которого я отношусь с высочайшим почтением; но трудность человеческого пути к истине как раз в том и состоит, что именно по причине необычайного к ней стремления даже великие умы ошибаются в истолковании определенных явлений.

Одному из крупнейших немецких знатоков искусства, Винкельману, довелось, исходя из всех предпосылок своего духовного склада, дать неверное толкование произведения искусства, известного под названием «Лаокоон». Это толкование Винкельманом Лаокоона во многих отношениях удивительно. С точки зрения большинства, невозможно лучше, чем Винкельман, сказать об образе Лаокоона, жреца из Трои, который вместе с двумя сыновьями был обвит и задушен змеями. Винкельман, восторгаясь этой скульптурной группой, сказал примерно следующее: посмотрите на жреца Лаокоона, который каждой формой своего тела благородно и величественно выражает бесконечную боль, прежде всего боль отцовскую. Его окружают сыновья, тела которых обвили змеи. Отец, полагает Винкельман, видя страдания сыновей, переживает боль, которую причиняет чудовище, сжимая нижнюю часть их тел. Мы можем понять образ Лаокоона, исходя из того, что он, забыв себя, бесконечно сострадает сыновьям.

Такое красивое объяснение дал Винкельман этому страданию Лаокоона. Но человек с совестью будет все вновь — именно потому, что почитает Винкельмана как выдающуюся личность — рассматривать Лаокоона и в конечном счете скажет себе: Винкельман здесь ошибся, в этой группе нет никакого мотива сострадания. Голова отца повернута так, что он совсем не смотрит на сыновей. Винкельман совершенно неверно толкует эту скульптуру. Если мы поглядим на нее, положившись на непосредственное ощущение, нам станет ясно, что в ней изображен совершенно определенный момент: сплетенные змеи выдавливают из тела Лаокоона то, что мы называем человеческим Я, а отдельные, оторванные от Я влечения, вплоть до телесных, направлены каждое в свою сторону. Мы видим, как нижняя часть тела, голова, каждый отдельный член изолируются от остальных, не образуя характерной гармонии с целым именно потому, что Я покинуло их.

Момент, когда во внешней телесности выявляется, как человек теряет единство характера, когда Я, мощное, объединяющее телесные члены средоточие, исчезает, — такой момент представлен нам в «Лаокооне». И, глубоко проникнувшись подобным зрелищем, мы подходим к тому единству, которое выражается в согласованности телесных членов и запечатлевает то, что мы называем человеческим характером.

Но теперь нужно спросить: если верно, что характер человека в определенном отношении врожден, — а отрицать это невозможно, ибо в жизни мы всегда найдем подтверждение тому, что несмотря на все усилия, человек по ту сторону некоторой границы не в состоянии изменить то, что несет с собой, — если характер человека в определенном отношении врожден, то может ли он сделать хоть что-то, чтобы преобразовать его?

Да, поскольку именно характер принадлежит душевной жизни, поскольку он принадлежит тому, что не ограничивает нас пределами внешних телесных членов при утреннем пробуждении, а может быть преобразовано в согласованность отдельных душевных членов, в укрепление способностей души ощущающей, души рассудочной, или души характера, и души сознательной — постольку характер может усовершенствоваться благодаря образу нашей жизни между рождением и смертью.

Знание об этом имеет для воспитания большое значение. Как для настоящего педагога совершенно необходимо знание о различиях и свойствах человеческих темпераментов, так необходимо для него и знание о человеческом характере, а еще знание о том, что может сделать человек между рождением и смертью для преобразования этого характера, который в определенном отношении обусловлен предшествующей жизнью и ее плодами. Если мы хотим это знать, то нам следует уяснить себе, что человек в своей жизни проходит определенные и типичные для всех периоды развития. Отправную точку того, о чем сейчас говорится лишь вкратце, вы найдете в моей статье «Воспитание ребенка с точки зрения духовной науки». Сначала человек проходит период с момента рождения до того времени, когда, приблизительно в 7 лет, происходит смена зубов. В этот период благодаря внешним влияниям развивается преимущественно физическое тело. В следующее семилетие, от смены зубов до 13–15 лет, до полового созревания, развивается в основном эфирное тело, второй член человеческого существа. Затем наступает третий период, в течение которого развивается преимущественно астральное тело, низшее астральное тело. Затем, примерно с 21 года, наступает время, когда человек как бы противопоставлен миру как самостоятельное, свободное существо и сам работает над развитием своей души. Эти годы, от 20 до 28, важны для развития способностей души ощущающей.

Следующее семилетие — все это, конечно, лишь средние цифры — примерно до тридцатипятилетнего возраста, имеет особое значение для развития души рассудочной, или души характера, которую мы можем развивать, главным образом взаимодействуя с жизнью. Кто не желает наблюдать жизнь, тот, пожалуй, увидит в этом бессмыслицу; но кто смотрит на жизнь без шор на глазах, тот знает, что определенные сущностные члены человека могут быть развиты каждый в определенный период жизни. В первые годы между двадцатью и тридцатью благодаря взаимодействию с жизнью мы обладаем особой способностью развивать наши желания, влечения, страсти и т. д., отталкиваясь от впечатлений и влияний внешнего мира. Благодаря соответствующему взаимодействию души рассудочной с миром мы можем почувствовать возникновение у нас способностей. И тот, кто знает, что такое настоящий опыт, знает также, что все усвоенные прежде знания были лишь подготовкой, а жизненная зрелость, когда усвоенные знания могут быть использованы по-настоящему, наступает лишь, по сути дела, примерно в тридцатипятилетнем возрасте. Таковы жизненные закономерности. Их не замечает лишь тот, кто вообще не желает наблюдать жизнь.

Обратив на это внимание, мы увидим, как расчленяется человеческая жизнь между рождением и смертью. Эта работа Я над гармонизацией душевных членов и членение того, что оно таким образом проработало в соответствии с внешней телесностью, показывают нам, насколько важно для воспитателя знать, что развитие внешнего физического тела происходит до семилетнего возраста. Вес, что может воздействовать на физическое тело из физического мира, придать ему силу и крепость, может быть дано человеку лишь в этот первый период. Но между физическим телом и душой сознательной существует Таинственная связь, причины которой можно установить При точном наблюдении жизни.

Теперь, чтобы это Я стало сильным, чтобы в зрелом возрасте, т. е. после тридцати пяти лет, оно могло пропитаться силами души сознательной, чтобы Я, работая таким образом в душевной жизни, благодаря пропитыванию душой сознательной могло выйти из себя к знанию о Мире, оно не должно находить ограничений в физическим теле, ибо именно физическое тело воздвигает наибольшие препятствия перед душой сознательной и Я, когда Я не хочет замыкаться внутри себя, а хочет выйти вовне для открытого общения с миром. Но если мы в известных пределах сможем в ходе воспитания способствовать усвоению физическим телом ребенка до семи лет соответствующих способностей, то увидим здесь замечательную жизненную закономерность. Для человека зрелого возраста отнюдь не безразлично, как его воспитывали в детстве! Только тот, кто смотрит на жизнь без понимания, не знает о таких жизненных тайнах ничего; но кто может сравнить раннее детство с тридцатипятилетним возрастом, когда человек вступает в обоюдную свободную связь с миром, тот знает, что тем людям, которые вступают в открытое общение с миром, которые не замыкаются в себе, а выходят в мир, мы оказываем самое большое благодеяние, соответствующим образом воздействуя на них в первый период их жизни. То, что мы даем ребенку в радостях непосредственной физической жизни, в любви, исходящей от окружающих, наделяет физическое тело силами, сообщающими ему способность формироваться, сообщающими ему мягкость и пластичность.

И чем больше радости, чем больше любви и счастья дадим мы ребенку в этот первый период, тем меньше препятствий и трудностей будет у человека позднее, когда благодаря работе Я, как бы играющего на струне души сознательной, ему придется строить на основе этой души вступающий в свободную и открытую взаимосвязь с миром характер. Все переживания, связанные с отсутствием любви, с превратностями судьбы, с печалями, которые мы доставляем ребенку в возрасте до семи лет, делают его физическое тело жестким, создавая препятствия для его развития в зрелом возрасте. У такого человека в зрелом возрасте это проявится в так называемой замкнутости характера, который всецело запирается в душе, не будучи пригодным к свободному и открытому общению со всеми впечатлениями внешнего мира. Вот сколь таинственными бывают взаимосвязи в этом мире.

Свои взаимосвязи есть и между эфирным, или жизненным телом, и тем, что формируется преимущественно во второй период жизни. Это связь между эфирным телом и душой рассудочной. В душе рассудочной скрыты способности, которые могут быть реализованы игрой Я на струнах этой души. Это все те способности, которые формируют или инициативный, мужественный характер, или характер нерешительный, малодушный, вялый. В зависимости от способности или слабости Я у человека вырабатывается более малодушный или более мужественный характер. Но даже когда человек благодаря взаимосвязям с жизнью имеет благоприятную возможность особо запечатлеть в себе это свойство души рассудочной, выработать ее в особо твердый характер, он тем не менее может столкнуться с препятствиями со стороны своего «эфирного, или жизненного тела. Но если мы дадим эфирному, или жизненному телу в возрасте от 7 до 13–14 лет все, что снабдит его такими способностями, которые в более позднем возрасте, от 28 до 35 лет, не создадут никаких препятствий, то сделаем для воспитания этого человека то, за что он будет нам от души благодарен. Если мы сможем завоевать уважение ребенка в возрасте от 7 до 13 лет, если мы лично сможем стать для него носителями Истины, если в этом возрасте, когда авторитет действует особенно благотворно, ребенок сможет сказать о нас как родителях или педагогах: «То, что они говорят, правильно», тогда мы усилим эфирное тело, тогда человек позже, В возрасте от 28 до 35 лет, встретит в эфирном, или жизненном теле минимум препятствий, тогда он в меру задатков своего Я сможет стать мужественным и инициативным человеком. Следовательно, зная эти таинственные связи жизни, мы можем необычайно благотворным образом воздействовать на людей.

В нашей современной хаотической образовательной системе утеряно сознание этих связей, о которых прежде знали инстинктивно. Прежде всегда с удовольствием внимали тому, что говорили об этом учители старых времен, руководствуясь знанием, полученным еще из глубокого инстинкта или вдохновения. Например, старую «Всемирную историю» Роттека сегодня можно кое-где и подправить; но если мы с точки зрения здравого смысла рассмотрим эту старую «Всемирную историю», которую в молодости встречали в библиотеках своих отцов, ибо тогда ее читали, то, прочитав ее, найдем способ ее изложения весьма своеобразным — оказывается, этот уроженец Бадена, преподававший историю во Фрайбурге, излагал свой предмет не так уж скучно и сухо. Даже прочитав лишь предисловие к этой «Всемирной истории», которая по своей манере представляет собой нечто исключительное, чувствуешь, что этот человек обращается к молодежи, проникнутый следующей мыслью: в людях этого возраста, от 14 до 21 года, когда развивается астральное тело, ты должен укреплять способности, связанные с прекрасными, великими идеалами. Роттек повсюду стремится отыскать то, что воодушевит человека величием идеи героев, тем, к чему стремились и что претерпели люди в ходе истории. И такой подход вполне оправдан; ибо то, что вливается подобным образом в астральное тело в возрасте от 14 до 21 года, пойдет впоследствии на пользу душе ощущающей, когда Я в свободном взаимодействии с миром будет вырабатывать характер. В душе ощущающей будет запечатлено, т. е. характером будет органически усвоено то, что воспринято душой в возвышенных идеях, в воодушевлении энтузиазма. Это будет органически усвоено самим Я и наложит свой отпечаток на характер.

Таким образом, мы видим, как человеческие оболочки, физическое тело, эфирное, или жизненное тело, и тело астральное, оставаясь еще пластичными, могут удержать полученное ими в юности при воспитании, благодаря чему позднее человек получает возможность работать над своим характером. Если этого не произойдет, тогда работать над характером будет труднее, тогда потребуются более сильные средства. Тогда человеку будет необходимо совершенно сознательно предаваться глубокому внутреннему медитативному созерцанию определенных качеств и чувств, которые он сознательно запечатлевает в душевной жизни. Такой человек должен не просто теоретически рассуждать о разных культурных явлениях, например, о вопросах религии, но попробовать пережить их суть. Мы должны постоянно, а не от случая к случаю, заниматься великими мировоззрениями, теми вопросами, которые позже введут нас вместе с нашими понятиями, чувствами и идеями в великие, всеобъемлющие мировые тайны. Если мы сможем углубляться в такие мировые Тайны, постоянно будучи заняты ими, если мы запечатлеем их в ежедневно повторяемой молитве, то уже в позднем возрасте при помощи Я мы сами сможем перечеканить свой характер.

Самое важное при этом, чтобы то, что усвоило Я, то, чем оно овладело, запечатлелось в душевных членах человека — в душе ощущающей, душе рассудочной, или душе Характера, и в душе сознательной. Человек тут в общем Может достичь еще не слишком многого, работая над своей телесностью. Мы видели, что в ней он сталкивается с некоторой границей, что эта внешняя телесность снабжена определенными задатками; но, наблюдая более внимательно, мы заметим, что тем не менее эта граница позволяет человеку работать над своей внешней телесностью и в данной жизни, между рождением и смертью.

Кто не наблюдал человека, предающегося в течение, Например, десятилетия действительно глубокому познанию — такому познанию, которое не остается сухой теорией, но преобразуются в радость и страдание, в блаженство и боль, которое только благодаря этому и становится действительным познанием и сплавляется с Я, — кто не наблюдал, как, по мере того как работа Я проникает вплоть до внешней телесности, меняются даже выражение лица, жесты, поведение!

Но не очень многое из того, что человек приобрел в жизни между рождением и смертью, он может запечатлеть в своей внешней телесности. От большей части приобретенного ему приходится отказываться, чтобы сохранить для следующей жизни. Зато человек очень многое берет с собой из предыдущей жизни, а развив соответствующие душевные способности, может и усилить принесенное благодаря тому, что вырабатывает между рождением и смертью.

И вот мы видим, что человек может работать над собой вплоть до телесного уровня, что характер не ограничивается только внутренней душевной жизнью, но проявляется и во внешних телесных членах. У человека самое внешнее проявление наиболее внутренних свойств характера — это в первую очередь мимика; затем черты лица, то, что изучает физиогномика, и, наконец, пластическая форма костей его черепа, то, чем занимается френология.

Если мы теперь спросим: «Каким же образом характер человека выражается во внешности, в жестах, чертах лица и строении костей?» — то, вновь взяв за отправную точку духовнонаучное изучение человека, скажем: Я формирует прежде всего душу ощущающую, включающую в себя влечения, желания, страсти — словом, все, что можно назвать внутренними импульсами воли. Та мелодия, которую Я исполняет на струнах этой области душевной жизни, звучит затем во внешности человека, выражается в его жестах. То, что в душе ощущающей внутренне реализуется как характер, вовне проявляется в мимике, в жестах, которые могут многое рассказать нам о внутренней сущности человека в отношении его характера.

Когда Я посредством сущностных свойств характера работает преимущественно в душе ощущающей, звуки, которые оно как бы извлекает игрой на струне этой души, проникают в другие душевные члены. Если Я работает преимущественно над душой ощущающей, то эта душа и звучит особенно сильно, а другим душевным членам приходится подстраиваться; это же выражается и в жестах. Все, что самым грубым образом запечатлевается в душе ощущающей, выражается в жестах нижней части человеческого тела. О человеке, который при хорошем самочувствии хлопает себя по животу, мы совершенно точно можем сказать, что он со своим характером живет исключительно в душе ощущающей, что у него слабо выражены волевые импульсы высших душевных членов.

Но если Я, живущее преимущественно в душе ощущающей, поднимает все ее желания, влечения, волевые решения, до уровня души рассудочной, то это выражается в Жестах, относящихся к тому органу, который в основном является внешним выражением души рассудочной, или души характера, а именно к сердцу. Поэтому люди, для Которых характерен так называемый авторитетный тон, Хотя и говорят, исходя из своих ощущений, но в состоянии облечь эти ощущения в слова и выразить их, — эти люди бьют себя в грудь. Они говорят, руководствуясь не объективным суждением, но страстью. Такой страстный Характер, поднявшийся до уровня души рассудочной, такого человека, который хотя и живет полностью в душе ощущающей, но благодаря сильному Я способен посылать отзвук души ощущающей в душу рассудочную, мы можем узнать, глядя на то, как вольготно он привык устраиваться.

Некоторые народные трибуны просовывают большие пальцы в прорези жилета и в такой позе красуются Перед публикой. Эти люди говорят, исходя непосредственно из души ощущающей; свои эгоистичные и сугубо личные, необъективные ощущения они перечеканивают в слова и подкрепляют этим жестом — просовыванием больших пальцев в прорези жилета.

У тех людей, которые дают звучать в душе сознательной тому, что Я выражает в душе ощущающей, жесты связаны с органом, являющимся в основном выражением уши сознательной. Такие люди, находясь в очень затруднительном положении, требующем определенного решения, ясно показывают свои внутренние чувства: внешнее выражение состояния нерешительности мы видим, когда человек прикладывает палец к носу, желая прежде всего показать, сколь трудно ему поднять это решение из глубин души сознательной.

На этих примерах мы видим: то, что выражается в душевных членах как характерная работа Я, простирается вовне вплоть до жестов.

Еще мы можем видеть, что если человек живет в душе рассудочной, или душе характера, которая уже ближе к его внутреннему существу, которая не обусловлена внешними, гнетущими его обстоятельствами, а в большей степени уже является его достоянием, то это проявляется в выражении его лица. Если Я касается струны души рассудочной и это находит отзвук в душе ощущающей, если человек хотя и способен поначалу всем своим Я жить в душе рассудочной, но все, что находится в ней, вытесняется в душу ощущающую; если он, проникнувшись своими суждениями, воодушевляется ими, то мы видим, что это выражается в покатом лбе, в выступающем подбородке. То, что переживается собственно в душе рассудочной и лишь посылает отзвук в душу ощущающую, выражается в нижних частях лица. Если человек развивает то, что может раскрыть душа рассудочная — гармонию внешнего и внутреннего, когда человек ни уходит в себя при глубоком размышлении, ни выходит вовне при полной самоотдаче, опустошая душу, когда царит прекрасная гармония внешнего и внутреннего, если, стало быть, Я при чеканке своего характера живет преимущественно в душе рассудочной, то это выражается в средних частях лица — во внешнем выражении души рассудочной, или души характера.

И здесь мы можем видеть, сколь плодотворна духовная наука для изучения культуры. Она показывает, что последовательно возникающие свойства сменяющих друг друга в мировом развитии народов выражаются совершенно по-разному. Так, душа рассудочная, или душа характера, особенно была выражена у древних греков. Тогда внутреннее и внешнее пребывали в счастливой гармонии, И было то, что в духовной науке зовется характерным выражением Я в душе рассудочной, или душе характера. Поэтому во внешнем облике греков выделялся своим совершенством так называемый греческий нос. И впрямь, подобные вещи доступны нам только тогда, когда мы понимаем внешнее, запечатленное в материи, исходя из Тех духовных подоснов, которые его сформировали.

А физиогномическим выражением, которое возникает, когда человек поднимает до знания то, что живет преимущественно в душе рассудочной, или душе характера, когда он дает ему жизнь в душе сознательной, является выпуклый лоб. Это физиогномическое выражение — откровение души рассудочной, или души характера; поэтому работа Я в душе рассудочной, как бы вливаясь в душу Сознательную, выражается в особой форме лба.

Но когда человек проявляет свое Я в жизни на совершенно особый лад, когда он характерно выражает сущность своего Я в душе сознательной, тогда то, что Я производит, касаясь струн души сознательной, он может, например, послать вниз, в душу рассудочную, или душу характера, и в душу ощущающую. И последнее — одно из высших достижений человеческого развития. Только в Нашей душе сознательной мы можем проникнуться высокими нравственными идеалами, всеобъемлющими познаниями о мире.

Все это должно жить в нашей душе сознательной. Те из сил, которые Я может дать душе сознательной для достижения всеобъемлющих познаний о мире, то, что Я Может дать душе сознательной, чтобы в ней жили высокие нравственные идеалы, высокие эстетические воззрения, — все это может быть послано вниз и стать энтузиазмом, страстью — тем, что можно назвать внутренним теплом души ощущающей. Это происходит, если человек воспламеняется тем, что познает. Тогда все самое благородное, до чего может подняться человек, вновь опускается в душу ощущающую. Так возвышает человек душу ощущающую, пронизывая ее тем, что сначала содержится в душе сознательной. Разумеется, то, что мы переживаем таким образом в душе сознательной, то, что может проявиться в ней благодаря работе Я как идеальный характер, не может быть выражено в человеческой телесности, ибо она ограничена задатками, привнесенными в нее при рождении. Мы вынуждены отказаться от запечатления всего этого в телесности; оно может стать выражением благородного душевного характера, но мы никогда не будем в силах выразить его во внешней телесности. И только в следующей жизни, когда мы возьмем это с собой через врата смерти, оно станет мощнейшей силой.

То, что в душе ощущающей пронизано пылом страсти, которая может воспламениться для высоких нравственных идеалов, то, что может быть таким образом излито в душу ощущающую и взято нами с собой через врата смерти, мы можем перенести в следующую жизнь и развить в мощнейшую формообразующую силу. И тогда, в этой новой жизни, мы видим в формах черепа, в его выпуклостях и углублениях выражение того, что мы выработали себе в соответствии с высокими нравственными идеалами. Итак, то, что человек сделал из себя, переходит в следующую жизнь вплоть до строения костей. Поэтому мы должны признать: все, что касается непосредственно формы черепа, выпуклостей и углублений в его строении, все это позволяет понять характер, все это индивидуально. Всякие попытки установить в области френологии всеобщие схемы, всеобщие принципы, несерьезны. Здесь не может быть ничего подобного. Для каждого человека существует своя особая френология; ибо то, что он приносит в эту жизнь с собой в формах черепа, переходит из предшествующей жизни — это и следует познавать для каждого человека. Стало быть, здесь нет никаких всеобщих принципов. Лишь мыслящие абстрактно люди, желающие все свести к схемам, могут заниматься обоснованием отвлеченной френологии. Кто знает, чем формируется человек вплоть до своих костей, как только что было показано, тот будет говорить только о познании индивидуального строения костей. Так и в форме черепа мы видим то, что у каждого проявляется по-своему; и причины «того всегда следует искать в индивидуальной жизни. Формы черепа дают нам возможность прикоснуться к тому, что мы называем перевоплощением, ибо в них мы видим то, что сделал из себя человек в своей предшествующей жизни. Здесь реинкарнация, или перевоплощение, становится осязаемой. Нужно только знать, как подступиться к таким вещам.

Итак, мы видим: то, что некоторым образом произрастает из человеческого характера, вплоть до самых твердых образований, следует искать в его происхождении, и мы видим в человеческом характере удивительную загадку. Мы начали это описание характера с того, как Я чеканит его в образованиях души ощущающей, души рассудочной, или души характера, и души сознательной. Затем мы видели: то, что вырабатывает в них Я, запечатлевается во внешней телесности вплоть до жестов, до физиогномики, до строения костей. И в то время как человеческое существо проходит от рождения к смерти и к новой жизни, мы видим, как его внутреннее существо работает во внешнем бытии, накладывая отпечаток характера на внутреннюю душевную жизнь человека, а также на внешнюю его телесность, образ и подобие этого внутреннего. И тогда МЫ хорошо понимаем, сколь глубоким может быть восприятие «Лаокоона»: это изображение распада внешнего Телесного единства на отдельные члены; мы видим в этом Произведении искусства как бы исчезновение сущностного характера человека во внешнем бытии. Здесь перед Нами то, что так ясно показывает эту проработку материи, а, с другой стороны, демонстрирует, как прежние задатки, которые мы принесли с собой, определяют нас, как в ходе жизни материальная форма фактически направляет дух, как дух, порывая с этой жизнью, может проявить в следующей жизни тот характер, который он взрастил как плод для этой новой жизни. Тогда нами может овладеть настроение, созвучное тому, которое испытал Гете, держа в руках череп Шиллера и говоря примерно так: в формах этого черепа я вижу материальное выражение духа, вижу характерное выражение того, что звучало в поэзии Шиллера, в обращенных ко мне словах дружбы; да, здесь я вижу, как дух работал в материи. И, рассматривая эту частицу материи, в ее благородных формах я вижу то, что подготовили прежние жизни и что с такой мощью выразилось в духе Шиллера.

Итак, то, что мы сейчас рассмотрели, поможет нам сознательно повторить строки, сложившиеся у Гете при созерцании черепа Шиллера:

Того из всех счастливым назову я, Пред кем природа-бог разоблачает, Как, плавя прах и в дух преобразуя, Она созданье духа сохраняет.

АСКЕЗА И БОЛЕЗНЬ

Берлин, 11 ноября 1909

Жизнь человека колеблется между трудом и праздностью. Та жизнедеятельность, которую мы рассмотрим сегодня и которая может быть обозначена словом «аскеза», в зависимости от тех или иных жизненных предпосылок, от принадлежности к тому или иному направлению, относится или к труду, или даже к праздности. Объективное, беспристрастное изучение этого явления, каким оно и должно быть в духовной науке, возможно лишь тогда, когда мы примем во внимание, каким образом то, что называется «аскезой» — если понимать ее в высочайшем смысле, отбросив произвольные толкования, — воздействует на человеческую жизнь, укрепляя или ослабляя ее.

Прежде всего следует отметить, что большинство людей в настоящее время имеют, и притом не без причины, довольно искаженные представления о том, что означает слово «аскеза». В греческом языке оно может равным образом относиться как к атлетам, так и к аскетам. В наше время слово «аскеза» приобрело совершенно определенную окраску благодаря тому образу, который приняла соответствующая жизнедеятельность в период средневековья. А для других людей это слово имеет ту окраску, которую придал ему в XIX столетии Шопенгауэр. Сегодня это слово вновь получает определенную окраску благодаря различным влияниям восточной философии и религии, а именно тому, что в Западной Европе довольно часто называют «буддизмом». Сегодня речь пойдет об истинном Источнике аскезы в человеческой природе. И именно духовная наука, уже охарактеризованная здесь в ряде докладов, призвана внести в эту область ясность, и притом фундаментальную, поскольку все ее основные принципы непосредственно связаны с тем, что выражено в значении греческого слова «askesis».

Духовная наука, духовное исследование, в том виде, в каком оно уже на протяжении ряда лет преподносится с этой кафедры, в отношении человеческой природы занимает вполне определенную позицию. Духовная наука исходит из того, что ни на одной ступени развития нельзя сказать: человеческому познанию положены те или иные границы. Вопрос о том, что может и чего не может знать человек, вопрос, который в широких кругах считается правомерным, с точки зрения духовной науки поставлен совершенно неверно. Духовная наука не спрашивает: что можно знать на определенной ступени человеческого развития? Что доступно человеческому познанию на данной ступени развития, а что еще нет? Что остается непознанным, поскольку познавательных способностей человека для этого недостаточно? Всеми этими вопросами духовная наука как таковая не занимается. Она твердо придерживается принципа развития, включая и развитие душевных способностей человека. Она говорит, что душа человека способна к развитию. Как в растительном семени дремлет будущее растение, которое произрастает благодаря скрытым в семени силам и силам, действующим на семя извне, так и в человеческой душе всегда дремлют скрытые способности и силы. А то, чего человек еще не может познать на определенной ступени развития, он познает, продвинувшись дальше в развитии своих прежде скрытых духовных способностей.

Какими способностями мы можем овладеть для все более глубокого познания мира, для постоянного расширения горизонтов познания? Вот какой вопрос решает духовная наука. Она спрашивает не о том, где границы познания, а о том, как можно преодолеть их благодаря развитию своих способностей. Таким образом, духовная наука не окружает горизонт человеческого познания стеной, но, напротив, всеми своими методами и идеалами стремится постоянно расширять этот горизонт познания, как нам будет становиться все яснее в ходе этих докладов. Духовная наука не в туманных выражениях, но совершенно определенным образом показывает, как человек может подняться над теми познавательными способностями, которые он получил, можно сказать, не приложив к этому рук, а благодаря развитию, в коем он сам сознательно не участвовал. Ведь эти познавательные способности сначала занимаются лишь доступным человеческим чувствам миром, постижимым рассудком и связанными с ним чувствами. Благодаря дремлющим в душе способностям человек в состоянии проникнуть дальше, в миры, которые изначально не даны чувствам и не достижимы для связанного с чувствами рассудка. И лишь для того, чтобы с самого начала не вызвать упреков в неясности изложения, следует очень кратко указать на тот путь достижения высшего познания, который более подробно описан в моей книге «Как достичь познания высших миров?».

Если человек должен превзойти данную ему меру познавательных способностей, то ему нужно идти не наугад, не в туман, но искать путь в новый мир, опираясь на твердую почву. Как это сделать?

Сегодня жизнь нормального человека протекает обычно в двух сменяющих друг друга состояниях, которые мы называем сном и бодрствованием. Не вдаваясь сегодня в детальную характеристику обоих состояний, можно сказать, что в отношении познавательных способностей они различаются тем, что, бодрствуя, человек получает стимулы для своих чувств и связанного с ними рассудка. Исходя из этих стимулов, он развивает свое внешнее познание. В этом состоянии он полностью покорен внешнему чувственному миру. В состоянии сна человек изъят из этого внешнего чувственного мира. Даже рассуждая просто и логично, любой поймет, что вовсе не бессмысленно положение духовной науки о сущностном ядре человеческой природы, которое во сне отделяется от того, что вообще мы называем физическим человеком. В ходе этих докладов уже обращалось внимание на то, что в понимании духовной науки физическое тело человека, т. е. то, что можно, так сказать, увидеть и потрогать руками, является лишь одним из членов человеческого существа. В качестве второго члена человеческой природы мы можем рассматривать так называемое эфирное, или жизненное тело. Физическое и эфирное тела во время сна остаются в постели. От этих членов мы отличаем затем то, что называем телом сознания, или — пусть нас не смущает это выражение — астральным телом, носителем радости и страдания, удовольствия и боли, влечений, желаний и страстей, и, кроме того, четвертый член — тот самый, благодаря которому человек и является собственно венцом земного творения: Я. Оба последних члена человеческого существа отделяются во время сна от физического и эфирного тел. Простое логическое размышление, как я уже сказал, может показать, что положения духовной науки отнюдь бессмысленны. Стоит только обдумать следующее: то, что в человеке проявляется как радость и горе, удовольствие и боль, как принадлежащая Я способность суждения, не исчезает по ночам и не возникает каждое утро вновь, но существует постоянно. Рассматривайте этот выход астрального тела и Я, если угодно, просто как образ: все равно нельзя отрицать, что астральное тело и Я возвращаются в физическое и эфирное тела.

Но характерно, что именно наиболее глубинные члены человеческого существа, астральное тело и Я, в которых человек переживает свой душевный опыт, во время сна погружаются как бы во тьму неразличимости. Но это означает, что эти глубочайшие слои человеческого существа (собственно человеческой жизни, каковой она обычно сегодня предстает) нуждаются в стимулах, поступающих от внешнего мира, если хотят осознавать себя и внешний мир. Таким образом, мы можем сказать, что в тот момент, когда при засыпании прекращается приток воздействий извне, когда прекращается действие возбуждающих сознание извне сил, человек оказывается не в состоянии удержать в себе сознание. Если бы в ходе своей обычной жизни он умел стимулировать, укреплять и оживлять эти внутренние члены своего существа в такой степени, что мог бы сохранять в них сознание без стимуляции со стороны внешнего мира, без чувственных впечатлений, без работы связанного с чувственным миром рассудка, то благодаря такому сознанию, благодаря таким способностям он был бы в состоянии воспринимать и нечто иное помимо того, что поступает к нему через стимуляцию чувственного восприятия. И как бы удивительно, даже парадоксально это ни звучало, но если бы человек достиг состояния, которое, с одной стороны, было бы подобно сну, а с другой — существенно отличалось бы от него, то он смог бы прийти к сверхчувственному познанию. Это состояние подобно сну потому, что человек, так же как и во сне, не получает стимулов извне или по крайней мере не поддается им; отличается же оно от сна тем, что человек не впадает в бессознательность, но вопреки отсутствию внешних стимулов чувственного мира раскрывает в себе одушевленные внутренние содержания.

Тогда человек сможет — и об этом свидетельствует опыт духовной науки — достичь такого состояния, которое, избегая злоупотребления этим словом, столь распространенным в наше время, можно назвать ясновидческим состоянием. Краткости ради приведу лишь один пример многообразных духовных упражнений, посредством которых человек может прийти к подобному состоянию.

Человек, если он хочет чувствовать себя в этом состоянии уверенно, должен выйти из внешнего мира. Здесь человек не получает из внешнего мира через чувства представлений, которые называет истиной, если приводит их в соответствие с внешними предметами, с внешней действительностью. Но благодаря таким истинам он не может выйти за пределы чувственного мира. Теперь речь пойдет о том, как навести мосты между внешним чувственным восприятием и тем, что от него свободно, но тем не менее должно обеспечить истинное восприятие. К первой ступени упражнений для достижения такого рода познания относится создание так называемых образных, или символических представлений. Приведем в качестве примера один из символов, применяемых для стимуляции духовного развития. Представим себе, что говорит учитель ученику, которого он обучает духовной науке.

Чтобы привести ученика к пониманию определенного символического представления, учитель может сказать ему примерно следующее: «Посмотри на растение, как оно коренится в земле, как оно по мере роста выпускает лист за листом, развиваясь до стадии цветения и плодоношения». Я обращаю внимание на то, что дело не в усвоении каких-либо естественнонаучных представлений; мы увидим, что речь идет не об отличии растения от человека, но о приобретении пригодных для развития символических представлений. Затем учитель может сказать: «Теперь посмотри на человека, каков он в действительности. У него перед растением есть несомненные преимущества. Он может испытывать влечения, желания, страсти, иметь представления, благодаря чему восходит от слепых ощущений и влечений к высшим нравственным идеалам. Когда речь идет о сравнении человека с растением, только естественнонаучная фантастика может приписать растению содержание сознания, подобное тому, каким обладает человек. Но зато на низшей ступени мы видим у растения, можно сказать, определенные преимущества перед человеком. Мы видим, что у растения есть определенные гарантии развития, исключающие возможность отклонения. И наоборот, человек в любое мгновение может отклониться от своего от природы правильного жизненного пути. Мы видим, что человек во всем своем существе пронизан влечениями, желаниями и страстями, способными склонить его к заблуждениям, лжи и иллюзиям. Природа же растения, напротив, всего этого лишена; это чистое и непорочное существо. Только облагородив всю жизнь своих влечений и желаний, человек может надеяться стать на высшей ступени таким же чистым и непорочным, каким в своей надежности и устойчивости является растение на низшей ступени. А теперь мы можем нарисовать себе следующий образ: растение пропитано зеленым красящим веществом, хлорофиллом, которое придает его листьям зеленую окраску. Человек же пропитан носителем влечений и страстей — красной кровью. Она дает возможность восходить по ступеням развития. Но зато человеку приходится мириться со свойствами, которыми растение еще не обладает. Теперь человек должен поставить перед собой в качестве цели высокий идеал: достичь однажды на соответствующей ступени той внутренней надежности, того господства над собой и чистоты, пример которых он видит на низшей ступени в растении. А теперь мы можем спросить: что должен делать человек, желая подняться на такую ступень?

Для этого он должен стать господином и повелителем того, что прежде хозяйничало в его душе — желаниях, влечениях и страстях — помимо его воли. Он должен перерасти самого себя, заставить замереть в себе то, что владело им прежде, и поднять на высшую ступень то, что было во власти низшей. Таким образом человек поднялся над ступенью, на которой стоит растение. То, что было для него естественно на этой ступени, он должен рассматривать как то, что необходимо преодолеть, или, иначе говоря, заставить отмереть, чтобы извлечь отсюда возможность высшей жизни. Эту устремленность человека в будущее Гете выразил в прекрасных словах:

И так долго пока ты это не имеешь, Этого: Умри и будь! Есть ты только сумрачный гость На темной Земле.

Следует добиваться не умерщвления человеком своих влечений, желаний и страстей, но облагораживать и очищать их, умерщвляя их как полноправных хозяев. Значит, взирая на растение, человек может сказать: «Во мне есть нечто, что выше растения, но именно это должно быть во мне преодолено и умерщвлено».

Образом этого преодоления пусть будет то, что в растении нежизнеспособно, что в нем омертвело: высохшая древесина. А в качестве части нашего символа представим себе для начала высохшую древесину в форме креста. Но затем человек должен очистить и облагородить носителя своих влечений, желаний и страстей, свою красную кровь, до такой степени, чтобы она стала чистейшим и благороднейшим выражением его высшей сущности, того, что Шиллер назвал «высшим человеком в человеке», чтобы она стала как бы отображением чистого, непорочного сока растения, который пропитывает субстанцию растения.

«А теперь посмотрим, — продолжал бы учитель, обращаясь к ученику, — на тот цветок, где этот растительный сок, постоянно поднимаясь от одного листа к другому, превратился в красный цвет лепестков розы. Теперь представь себе красную розу как образец того, чем может стать эта твоя облагороженная и очищенная кровь: растительный сок пронизывает красную розу так, что она лишается желаний и страстей; твои желания и страсти должны стать выражением чистой сущности твоего Я.» Таким образом, древко креста, символизирующее то, что следует преодолеть, дополняется установленным на этом кресте венком из красных роз. Этот образ, этот символ, обращаясь не только к сухому рассудку, но и ко всем чувствам, олицетворяет высший идеал, к которому должна стремиться человеческая жизнь.

Кто-то может сказать: «Этот пример — не соответствующая действительности фантазия. Образ, который ты перед собой вызвал, этот черный крест с красными розами, просто пустая фантазия!» Конечно, нет никакого сомнения в том, что этот образ, каким он предстает перед духовным взором того, кто хочет подняться к духовным мирам, существует только в воображении. Но он и должен быть таким! Ведь ему не надо, подобно чувственному познанию, отражать нечто существующее вовне. Будь он таким, мы не нуждались бы в нем, и тогда нам пришлось бы положиться исключительно на все поступающие извне впечатления, из которых мы можем складывать лишь отображения. Однако хотя в сложенном нами образе и присутствуют элементы внешнего мира, но мы собрали их в соответствии с ощущениями и представлениями нашей собственной души. Нам нужно лишь, делая очередной шаг, отдавать отчет себе в том, что мы делаем, чтобы не потерять нить внутренних процессов, ибо в противном случае мы вскоре окажемся во власти фантазмов. Кто благодаря размышлению, медитации и т. д. хочет подняться в высшие миры, живет не только в абстрактных образах, но в мире чувств и представлений, ставших ему доступными при создании подобных образов. Эти образы пробуждают в нем совокупность внутренних душевных процессов, и тот, кто хочет достичь высших миров, исключив все внешние побуждения, всеми силами отдается созерцанию подобных образов. Они даны ему не для отображения внешних состояний, но для пробуждения дремлющих в человеке способностей. Ибо если человек обладает терпением и выдержкой, то заметит — на это уйдет долгое время, но произойдет оно непременно, — что спокойное созерцание таких образов может дать ему возможность развития. Он увидит, что его внутреннее существо меняется, что фактически наступает состояние, которое можно сравнить с состоянием сна. Но если при засыпании все представления, вся душевная жизнь исчезают вообще, то благодаря упомянутому смирению, благодаря медитации, благодаря таким представлениям внутренние силы пробуждаются. Человек вскоре начинает чувствовать, что преображается, что в нем, хотя он поначалу отказался от впечатлений внешнего мира, благодаря этому пробуждается внутренняя жизнь. Так посредством подобных совершенно «фантастических» символов человек пробуждает внутренние силы и сознает, что эти пробудившиеся силы можно к чему-то приложить.

Конечно, можно опять-таки возразить: если человек развил такие способности и действительно, как он полагает, проник в духовный мир, как он может быть уверен в том, что воспринимаемое им там является действительностью? Это может доказать только опыт, как только опыт может доказать существование внешнего мира. Представление принципиально отличается от восприятия. Лишь тот, кто в этом отношении не вникает в суть дела, путает представление и восприятие. Сегодня, особенно в кругах, затронутых философскими веяниями, укоренилось определенного рода недоразумение. Например, философия Шопенгауэра в своей первой части исходит из того, что мир есть человеческое представление. Вы поймете различие между представлением и восприятием, поглядев хотя бы на свои часы. Пока Вы в контакте с часами, это восприятие; отворачиваясь от часов, Вы сохраняете в себе их образ, и это — представление. В практической жизни Вы очень скоро научитесь отличать представление от восприятия, а кто не сумеет сделать это, впадет в заблуждение. Уже приводился другой пример: если Вы представите себе раскаленное железо, оно не будет жечь; но взяв в руки само раскаленное железо, Вы сразу же заметите, что восприятие есть нечто иное, чем представление. Так же обстоит дело с приведенным Кантом примером, который, хотя с определенной точки зрения и верен, но в последнем столетии вызывал только ошибки. Кант пытается перевернуть известное понятие Бога, утверждая, что между сотней представленных и сотней реальных талеров в содержательном смысле нет никакого различия. Но нельзя ссылаться на отсутствие разницы в содержании вообще; ибо тогда восприятие и непосредственный контакт с действительностью легко спутать с тем, что является только содержанием представления. Тот, кому надо отдать долг в сотню талеров, уж точно заметит разницу между сотней действительных и сотней воображаемых талеров.

Так же дело обстоит и с духовным миром. Если из внутренней сферы человека выявляются дремавшие там силы и способности, и вокруг него как бы из темной духовной глубины начинает светиться прежде незнакомый ему мир, то лишь несведущий в этой области скажет, что все это просто самовнушение или галлюцинация. Но тот, у кого есть в этой области опыт, хорошо отличит действительное от воображаемого, и притом точно так же, как в физическом мире можно различать воображаемый и реальный куски раскаленного железа.

Итак, вполне возможно вызвать в себе некоторое другое состояние сознания. Я лишь вкратце описал вам, как из души благодаря духовным упражнениям извлекаются дремлющие в ней способности. Пока человек таким образом упражняется и извлекает эти дремлющие способности, он, естественно, не воспринимает духовный мир, поскольку занят пока только развитием своих способностей. В зависимости от обстоятельств такие занятия могут продолжаться не только годы, но и всю жизнь. Но все эти усилия в конечном счете приводят к тому, что человек учится применять дремлющие в нем познавательные способности для постижения духовного мира, точно так же как под воздействием неведомых ему духовных сил он научился применять зрение для созерцания внешнего мира. Такая работа над собственной душой, такое развитие души для мира, в который человек еще не вступил, который будет воспринят как раз благодаря развившимся способностям и который открывается благодаря тому, с чем человек в него входит, — такая работа над собственной душой может быть названа «аскезой» в истинном смысле этого слова. Ибо греческое слово «аскеза» означает «упражняться, делаться способным на что-то, приводить в действие дремлющие способности». Таково первоначальное значение слова «аскеза». Оно может быть таковым и для нашего времени, если не напускать тумана и не придерживаться ставших общепринятыми в течение столетий заблуждений относительно этого слова. Понять же смысл аскезы, как мы ее сейчас охарактеризовали, можно, лишь приняв во внимание, что человек посредством развития таких способностей стремится открыть для себя новый мир. А чтобы лучше понять этот смысл, мы, применив слово «аскеза» только к духовному миру, применим его теперь к некоторым внешним явлениям жизни.

Применив таким образом слово «аскеза» к развитию духовных способностей, мы затем можем применить его и в жизни. Это произойдет, когда разовьются определенные силы и способности, еще не прилагавшиеся непосредственно к тому, для чего они предназначены; они сначала должны быть извлечены из какой-то сущности или из чего-то еще, чтобы лишь потом их можно было приложить к тому, для чего, собственно, они и предназначены. Сколь бы странным это ни казалось, есть один напрашивающийся сам собой пример того, к чему можно приложить слово «аскеза» в его истинном смысле; и тогда уж мы увидим, почему его неверное применение может привести к пагубным последствиям. Правильно применяя слово «аскеза» во внешней жизни, мы можем назвать аскезой, например, и действия войск на маневрах. Это вполне соответствует греческому словоупотреблению. Как тут нужно применять силы, чтобы узнать, могут ли они быть использованы правильно в настоящей войне, — это аскеза, упражнение. Пока силы не направляются на непосредственный объект, для работы с которым они предназначены, пока, прилежно совершенствуя их, человек лишь испытывает их, это аскеза; таким образом, маневры относятся к настоящим военным сражениям так же, как аскеза к жизни вообще.

Я уже сказал в начале, что человеческая жизнь колеблется между работой и досугом. Но их разделяет очень многое, например, игра. Игра всюду, где она настоящая игра, противоположна аскезе. На примере этой пары противоположностей очень хорошо видна сущность аскезы. Игра — это такое применение наших способностей во внешнем мире, которое доставляет непосредственное удовлетворение. Сам же предмет этого удовлетворения — то, во что играют, — не является, так сказать, твердой почвой, твердой основой внешнего мира, к которой мы прикладываем усилия. То, во что играют, остается в отношении наших способностей мягким, пластичным и послушным материалом. Игра остается игрой, пока мы не столкнемся с противодействием внешних сил, как, например, во время работы. Следовательно, в игре мы имеем дело с тем, что непосредственно относится к способностям, которые при этом применяются, и в деятельности этих способностей заключается само по себе удовлетворение игрой. Игра не готовит ни к чему дальнейшему, она находит свое удовлетворение в себе самой. Прямой ее противоположностью является то, что в правильном смысле должно пониматься как аскеза. Тут нет никакого удовлетворения предметом приложения способностей во внешнем мире. То, что мы комбинируем в аскезе, даже если соединяем крест с красными розами, не имеет значения само по себе, но является той оживляющей игрой, которая пробуждает наши способности тем, что происходит в нас самих и должно применяться лишь тогда, когда мы будем внутренне к этому готовы. Самоотречение, следовательно, выражается в том, что мы совершаем внутреннюю работу, осознавая: прежде всего нам не следует поддаваться стимулам внешнего мира, мы работаем над собой, чтобы вызвать к жизни способности, которые позднее смогут проявиться во внешнем мире. Так, подобно двум крайностям, противостоят друг другу игра и аскеза.

Как в человеческую жизнь входит то, что мы называем в нашем смысле аскезой?

Останемся при этом в сфере духа, где аскеза может проявить как светлую, так и теневую стороны: в сфере постижения сверхчувственных миров, когда человек ставит себе целью восхождение в духовные миры. Тогда мы можем сказать: если человек узнает о сверхчувственных мирах, например, из сообщений других людей или из каких-либо исторических памятников, то поначалу он, возможно, скажет: «Есть сведения, сообщения о сверхчувственных мирах, но мне самому такие сообщения не понять. У меня нет таких способностей». А другой не скажет: «Я хочу понять то, что мне сообщают!», но скажет так: «Я отвергаю эти сообщения, я и знать о них не хочу!» Почему так происходит? Прежде всего, потому что такой человек в прямом смысле слова отклоняет аскезу, и притом по той причине, что не чувствует в своей душе способностей, при помощи которых мог бы развить в себе более высокие способности охарактеризованными выше средствами. Он чувствует себя слишком слабым для этого.

Здесь уже говорилось, что вовсе не обязательно самому обладать ясновидением, чтобы понять сообщаемые ясновидящим результаты духовного исследования. Для исследования духовных фактов, разумеется, необходимо ясновидение, но если эти факты однажды исследованы, то любой человек, мысля непредвзято, сможет понять то, что сообщает исследователь духа. Беспристрастное суждение и здравый смысл — вот поначалу лучшие инструменты для понимания сообщений из духовных миров. Кто стоит на почве духовного исследования, всегда может сказать: «Если исследователю духа и надо кого-то бояться, так только тех, кто принимает подобные сообщения, не подвергнув их строгому испытанию разумом, но не тех, кто пользуется ничем не замутненным разумом. Именно применение разума делает понятным все, что дает духовное исследование».

Но, возможно, человек чувствует себя слишком слабым, чтобы найти в себе силы для понимания сообщений из духовных миров. Тогда он отвергает их, руководствуясь оправданным в данном случае инстинктом самосохранения. Он был бы сбит с толку, если бы воспринял эти сообщения. Это он и предчувствует. Да и, в сущности, всякий, кто отвергает то, что познано на пути духовного исследования, отвергает их из инстинкта самосохранения, осознавая свою неспособность применить к себе эти упражнения, т. е. аскезу в прямом смысле этого слова. Инстинкт самосохранения говорит за него: «Если я признаю эти вещи, они собьют меня с толку; если я допущу их к себе, мой ум не справится с ними, для него это слишком; я не знаю, что с ними делать; следовательно, я их отвергаю!» Таково материалистическое сознание, которое и шагу не сделает, не прислушавшись к тому, что говорит якобы твердо стоящее на почве фактов естествознание.

Но все может сложиться и иначе. И тут мы переходим к опасной стороне аскезы. Может развиться страсть к сообщениям из духовных миров без внутреннего стремления и обязанности испытывать их разумом и логикой. Возможно, что возникнет своего рода алчность к сенсациям, пищей для которой будут служить сообщения из духовного мира. Тогда человек допустит их к себе. Тогда запустится не то, что сейчас было охарактеризовано как инстинкт самосохранения, но нечто противоположное: фактически своего рода инстинкт самоуничтожения. Ведь человек тонет в том, что впустил в душу без понимания, не пожелав применить разум. Сюда относится всякая слепая вера, всякое полагающееся исключительно на авторитет приятие сообщений из духовных, незримых миров. И это приятие, основанное на вере в авторитет, соответствует аскезе, возникающей не из здорового инстинкта самосохранения, а из болезненного инстинкта самоуничтожения с его призывом утонуть в потоке получаемых откровений. Для человеческой души это серьезная опасность. Аскеза оборачивается своей худшей стороной, когда человек говорит: «Я больше ничего не хочу, я хочу от всего отречься, я хочу верить, жить в доверии!» А ведь именно такое настроение на разные лады культивировалось в различные эпохи. Но не все — слепая вера, даже если выглядит очень похоже. Если, например, в древнегреческих пифагорейских мистериальных школах стало поговоркой изречение: «Учитель (Пифагор) сказал», то оно не означало: это сказал учитель, следовательно, мы верим этому! Для учеников это означало следующее: это сказал учитель, значит, от нас требуется размышлять над этим; посмотрим, насколько далеко мы продвинемся, применив свои способности! «Вере» не обязательно всегда быть слепой верой и возникать из инстинкта самоуничтожения. Тому, кто с доверием воспринимает от кого-нибудь сообщения из духовного мира, совсем не обязательно делать это, слепо веря; он может, например, почувствовать, что человек, сообщающий о подобных вещах, воспринимает их серьезно, что он придает этим сообщениям точную логическую форму, что в других областях, в которых доверяющий может разобраться, он логичен и не говорит глупостей. Поэтому, именно наблюдая подобные вещи, которые можно проследить, ученик вправе обоснованно верить, что учитель, говоря о пока неизвестных ученику предметах, стоит на столь же твердой почве. И тогда он, пожалуй, скажет: «Я буду работать! То, что мне сказали и к чему я питаю доверие, может стать для меня путеводной звездой и вести меня к развитию тех способностей, которые будут мне понятны, если я их выработаю».

Но если нет этой доброй почвы доверия, если человек отказывается от понимания, если он принимает сообщения из невидимых миров, не желая их понимать, то постепенно начинают проявляются его плохие качества. Это зло нельзя называть аскезой. Кто просто принимает сообщения, слепо в них веря, не желая постепенно их понимать и проникаться ими, кто совершенно слепо принимает в свою волю волю другого, тот постепенно теряет те здоровые способности, которые образуют устойчивый центр нашей внутренней жизни и создают основу для переживания всего подлинного в жизни. Ложь и склонность к заблуждению проявляются у того, кто не желает подвергать такие сообщения собственной проверке, не позволяет возобладать разуму, но прямо-таки поддается склонности погрузиться, потонуть, раствориться в том, что ему сообщили, вместе со своей самостью. Кто не дает возобладать в себе здоровому чувству истины, очень скоро увидит, как ложь и склонность к иллюзиям будут проявляться у него и в реальном мире. Приближаясь к духовному миру, следует очень серьезно подумать о том, что этот грех бездействия легко может привести к жизни, в которой будет утеряно всякое верное ощущение того, что в жизни истинно и правильно. Кто относится к упражнениям серьезно, кто согласен напрячь все свои силы, тот обратит душу к познанию того, о чем мы сейчас говорили.

Теперь мы можем глубже понять, что в истинном смысле слова следует называть аскетическим упражнением душевных сил. Мы сейчас рассмотрели лишь те случаи, когда человек не в состоянии правильно и по-настоящему развить внутренние способности. В первом случае он отказывается от развития этих способностей, руководствуясь здоровым инстинктом самосохранения; во втором — не отказывается развивать в себе такие способности, но не желает использовать разумную способность суждения. И тут и там мы сталкиваемся со стремлением остаться на привычной точке зрения. Но возьмем другой случай: человек намеревается по-настоящему развивать внутренние способности, упражняя душу так, как было указано. Здесь опять-таки есть две возможности. Прежде всего, может произойти то, на что столь энергично нацелена деятельность нашего всемирного духовнонаучного движения, если относиться к ней серьезно и уважительно. Человек может быть, так сказать, наведен на развитие внутренних духовных способностей лишь в той мере, в какой он способен что-то делать с этими духовными силами, и притом правильно и упорядоченно. Это значит, что, с одной стороны, речь идет о том, как человеку упражнять себя, как ему работать над собой, чтобы приобрести способности к созерцанию высших миров (что более подробно изложено в моей книге «Как достичь познания высших миров?»). А с другой стороны, должна иметься возможность, пользуясь наличными духовными фактами, найденными духовными исследователями всех эпох, самостоятельно совершенствовать свои способности и устанавливать правильное равновесие между развивающимися внутри способностями и тем, что должно быть постигнуто во внешнем мире. Когда человек не использует для познания внешнего мира развитые им способности, когда он едва сдерживает желание развить как можно больше внутренних душевных способностей, приложить как можно больше душевных усилий для развития духовного зрения и духовного слуха, но при этом слишком ленив, чтобы постепенно и последовательно, в полном спокойствии работать разумом над уже имеющимися фактами духовного исследования, — тогда аскеза может привести к плохим последствиям. Может оказаться, что человек, развив в себе всевозможные силы и способности, не знает, что с ними делать, не имеет возможности применить их и во внешнем мире. К этому сводятся многие методы обучения, а в особенности такие, которые развивают познавательные способности без возможности их применять, а также такие, которые не предлагают самым энергичным образом упражнений в аскезе теми духовными методами, которые мы охарактеризовали, чтобы благодаря им становиться все сильнее.

Есть методы, связанные с другим путем, который можно считать очень удобным, но который легко приводит к безобразию. Этот путь стремится устранить те препятствия, которые возникают в душе прежде всего от впечатлений телесности, чтобы благодаря этому прийти к внутренней жизни. Устранение этих препятствий было также единственным стремлением того, что мы называем аскезой в Средние века и что частично сохранилось до наших дней. Вместо того, чтобы упражняться в истинной аскезе, которая стремится дать душе все более богатое содержание, ложная аскеза хочет оставить душу такой, какая она есть, но зато ослабить тело, уменьшить действенность телесных сил. Имеются ведь средства так ослабить тело, что его функции не укрепляются, как в обычной жизни, а затухают. Тогда может получиться так, что ослабевшая душа получит своего рода перевес над ослабевшими телесными функциями. И если при правильной аскезе тело должно оставаться таким, каково есть, а душа — стать повелительницей тела, то при аскезе иного рода душа остается прежней, а тело с помощью всевозможных процедур, постов, умерщвления плоти и т. д. ослабляется, так что душа, получив перевес, может прийти к некоему роду сознания, совсем не развивая своих способностей. Таким было настроение многих аскетов средневековья: они умерщвляли силы тела, ослабляли его деятельность, оставляя душу в прежнем состоянии, и начинали ждать, когда им будет дано содержание духовного мира извне, без их участия. Это очень удобный метод, но он не делает человека сильнее в истине. Истинный метод требует, чтобы человек облагородил и очистил свое мышление, чувство и волю, укрепил свои мысли, чувство и волю настолько, чтобы они властвовали над телесностью. Другой же метод ослабляет тело, и тогда душа, не развивая новых способностей, ждет, пока в нее не изольется божественная полнота мира.

Это настроение — во многих наставлениях средневековья оно считается аскезой — ведет к отчуждению от мира, к уходу от мира; оно и должно к этому вести. Ибо современное состояние развития человечества предполагает связь между нашими способностями восприятия и тем, что существует вовне. Если мы хотим превзойти современное состояние человечества, то можем сделать это, лишь развивая в себе способности, а затем еще глубже и осмысленнее постичь внешний мир посредством этих повышенных способностей. Но ослабляя нормальные человеческие способности, мы оказываемся не в состоянии установить нормальные отношения с внешним миром. Стараясь приглушить мышление, чувство и волю, мы приводим свою душу в состояние ожидания, и тогда в нее вливается то, что не имеет никакого отношения к нашему современному миру, отделяет нас от людей, делает непригодными для реальной работы в нашем мире. И если правильная, истинная аскеза делает человека все более полезным для мира, поскольку он все глубже постигает его, то другая аскеза, связанная с подавлением телесной деятельности, уводит человека из мира, делает его затворником, отшельником во всех отношениях. Тогда он со своей обособленной точки зрения может видеть на изолированном островке своей души разнообразные душевно-духовные вещи — этого у него не отнимешь, — но такая аскеза не будет полезной для мира. Аскеза — это работа, упражнение на благо мира, а не уход во вселенские дали.

Это опять-таки не означает, что сразу же нужно впадать в крайность. Одно может не противоречить другому. Если в целом верно, что в настоящем цикле развития человечества существует определенное нормальное соотношение между внешним миром и силами нашей души, то, с другой стороны, все же можно сказать, что в любую эпоху нормальное состояние в некоторой степени переходит в крайность, и тому, кто желает развить высшие по сравнению с обычными способности, не нужно обращать внимание на препятствия, которые связаны с ненормальными тенденциями эпохи. А поскольку препятствия в нем, то в зависимости от обстоятельств он смог бы продвинуться и дальше, чем продвинулся бы, если бы эпоха не чинила препятствий со своей стороны. Это надо было сказать, поскольку, как Вы, наверное, слышали, некоторые из приверженцев современного духовнонаучного течения возлагают большие надежды на определенную диету. Но это вовсе не значит, что такой образ жизни даст что-нибудь для достижения или хотя бы только понимания высших миров и высших жизненных связей. Он может быть лишь внешним вспомогательным средством, а понимать его надо только так: тот, кто хочет добиться постижения духовных миров, может натолкнуться на определенное сопротивление в виде обычаев и нравов внешнего мира, в который он уже вжился. А поскольку благодаря этим нравам и обычаям он слишком глубоко укоренился в материальном мире, то для облегчения упражнений он должен подняться над тем, что большинство считает нормой. И будет совершенно не прав, если отнесет это к аскезе, к средствам достижения духовного мира. Ибо вегетарианство не может привести к духовному миру никого; оно может быть лишь поддержкой, которая понимается так: «Я хочу достичь определенного рода постижения духовных миров, но в моей уплотнившейся телесности я нахожу препятствие, настолько сильное, что невозможно сразу приступить к упражнениям правильным образом; следовательно, облегчая свою телесность, я помогаю себе». Такой помощью, например, является вегетарианство, к которому надо относиться отнюдь не как к догме, а лишь как к средству, облегчающему постижение духовных миров. Но не следует думать, будто благодаря вегетарианскому образу жизни можно развить духовные способности. Ибо при этом душа остается прежней, лишь тело становится слабее. Но если, с одной стороны, будет укреплена душа, то, с другой стороны, благодаря воздействию вегетарианства она сможет более энергично соответствующим образом формировать ослабленное тело из центра душевных сил. Благодаря этому человек, развивающий себя духовно, практикуя при этом вегетарианство, становится в жизни более сильным, более умелым, более устойчивым и не только потягается с любым мясоедом, но даже, пожалуй, превзойдет его работоспособностью. Поэтому неоправданно мнение тех, которые говорят о принадлежащих к духовному течению вегетарианцах: «Бедняги, им даже неведомо, что значит наслаждаться вкусом мяса!»

Пока человек придерживается такого настроения, вегетарианство не поможет ему ни в малейшей степени. Пока человек испытывает влечение к мясу, вегетарианство не принесет ему никакой пользы, если только он не займет следующую позицию, которую я поясню небольшим рассказом.

В давние времена кого-то спросили, почему он не ест мяса. Спрошенный ответил: «Позволю себе задать встречный вопрос: почему Вы не едите мясо собак и кошек?» «Но их нельзя есть!» — отвечали ему. «Почему же?» «Я испытываю к нему отвращение!» «Ну так вот, точно такое же отвращение и я испытываю ко всякому мясу!»

Все дело в этом настроении. Лишь когда наслаждения от мясной пищи уже нет, возникает настроение, при котором отказ от мяса приносит какую-то пользу в отношении духовных миров. До этого отказ от употребления мяса может быть лишь вспомогательным средством для преодоления вожделения к нему. Но если это вожделение не преодолено, то, пожалуй, лучше вернуться к мясной пище, поскольку постоянное самоистязание — далеко не лучший путь к постижению духовной науки.

Из сказанного Вам уже ясно, что можно назвать аскезой истинной и ложной. К ложной аскезе легко приходит тот, кто стремится развивать только внутренние душевные силы и способности, оставаясь довольно равнодушным к действительному познанию внешнего мира. Он хочет развить прежде всего лишь эти душевные способности, а затем ждать, что произойдет. Лучше всего это получается, когда он как можно сильнее истязает свою плоть: тогда она слабеет, и душа, оставаясь тоже слабой, может что-то различить в каком-нибудь духовном мире, даже если она непригодна к постижению действительного духовного мира. Но этот путь ведет к заблуждению, ибо как только человек закрывает себе путь к отступлению в физический мир, ему является совсем не истинный духовный мир, но лишь фантомы его собственной самости. Они и должны явиться, поскольку душа его не изменилась. Оставляя свое Я на той ступени, на которой оно находится, он не развивает его до обладания высшими способностями, а от связей с миром отгораживается, подавляя в себе те функции, посредством которых вступает с ним в отношения. Практикуя такую аскезу, он не только становится враждебным миру, но и культивирует в себе то, что может быть охарактеризовано следующим образом: он видит образы, которыми его прельщает собственная душа на той ступени, на которой он находится, он видит вместо истинного духовного мира свой искаженный собственной самостью образ. Другие последствия сказываются в моральной области: кто надеется развивать в себе правильную жизнь именно смирением и покорностью духовному миру, совсем не замечает, что полностью запутывается в собственной самости, становится эгоистом в худшем смысле этого слова, совсем не хочет развиваться дальше, оставаясь тем, кто он есть. Этот эгоизм, который может выродиться в дикое тщеславие и честолюбие, так опасен по той причине, что тот, кто в него впадает, никогда его не замечает. Обычно он относит себя к тем, кто смиренно преклоняет колена перед своим божеством, а в это же время им уже овладевает демон мании величия. Он отвергает то, что должен развивать в смирении, ведь он стал бы смиренным лишь в том случае, если бы сказал себе: «Способности для постижения духовного мира где-то в другом месте; они должны быть сначала развиты, мне не следует довольствоваться теми способностями, которыми Я уже обладает».

Таким образом, мы видим, что именно этот вид аскезы, который исходит главным образом из умерщвления внешнего, а не из укрепления внутреннего, может привести к иллюзиям, заблуждениям, честолюбию и себялюбию, стать причиной всевозможных видов безумия и помешательства. И как раз в наше время было бы величайшим злом желание достичь духовных миров не посредством развития душевных способностей, но через умерщвление плоти. Это привело бы лишь к тому, что такой аскет запутался бы в собственной самости. Поэтому для современного человека не должна быть идеалом та аскеза, которая в свое время на одиноком островке души, возможно, находила доступ к некоему духовному миру; сегодняшний идеал истинной аскезы нужно искать лишь в современной духовной науке, твердо стоящей на почве действительности. Благодаря духовной науке человек может развить свои силы и способности, благодаря ей он поднимается к пониманию духовного мира, являющегося тем не менее миром действительности, а не тем иллюзорным миром, в котором человеку так легко запутаться.

Но эта односторонняя аскеза имеет и другие теневые стороны. Взглянув на окружающую природу в целом, Вы увидите, что по мере того как мы поднимаемся от растительного царства к животному царству и царству человека, условия жизни постепенно принимают совершенно иной характер. Заинтересовавшись так называемыми «болезнями растений», Вы найдете, что болезни растений имеют совершенно другую природу, чем болезни животных, а тем более человека. Ибо болезни растений вызываются только внешними, какими-нибудь ненормальными соотношениями погоды и ветра, света и солнечного тепла. Эти условия внешнего мира могут вызвать у растений болезни. Если Вы теперь подниметесь к животным, то увидите, что даже животное в своих внутренних связях, если оно предоставлено себе, обладает гораздо большими запасами здоровья, чем человек. Человек же может заболеть не только из-за условий жизни, которую он ведет, не только из-за внешних условий — его болезни вызывает и все то, что входит в его внутренний мир или изливается оттуда наружу. Это связано с тем, что если душа не приспособлена соответствующим образом к телесности, если то, что в качестве духовных задатков приходит из прежних воплощений, где-то в своей глубине не может полностью приспособиться к внешней телесности, то уже благодаря этому возникают внутренние причины болезней, которые столь часто понимаются неверно. Здесь мы видим, что внутренняя предрасположенность к болезни может проявиться как симптом неправильного сочетания тела и души. Часто можно видеть, как люди, у которых возникают подобные симптомы неправильного сочетания, стремятся к достижению высших миров, стараясь умерщвлять плоть. Они делают это в силу того, что уже своей болезненностью предрасположены к отделению души от телесности, которая не полностью пропитана душевным началом. Тогда мы видим, что у таких людей тело различнейшим образом отвердевает, формируя себя; а так как они не укрепляли свою душу, но для освобождения от впечатлений телесности использовали именно ее слабость, то тем самым лишили свое тело оздоровляющих, укрепляющих и придающих силы способностей, а в результате их тело может оказаться предрасположенным к всевозможным заболеваниям. И если здоровая аскеза развивает силу и крепость души, так что душа может, в свою очередь, воздействовать на тело и укреплять его по отношению к любым болезнетворным воздействиям извне, то ложная аскеза делает человека уязвимым для любого внешнего болезнетворного воздействия.

В этом состоит опасная связь между всякой ложной аскезой и болезнями именно в наше время. Она опасна еще и тем, что в широких кругах, где в отношении подобных вещей с легкостью впадают в иллюзии, могут возникнуть всевозможные неверные представления о том, что дает человеку духовнонаучное мировоззрение. Ибо стремящиеся достичь созерцания духовного мира на пути ложной аскезы непременно произведут на неосведомленных людей отталкивающее впечатление, поскольку своей ложной аскезой могут открыть широкий доступ пагубным влияниям внешнего мира; они не укреплены против заблуждений нашего времени, но, напротив, в значительной мере подвержены им.

Именно эту картину мы можем видеть во многих теософских духовных течениях нашего времени. Слово «теософия» само по себе еще никому не дает права считать себя в качестве духовного течения стоящим вровень с многими противоположными течениями современности. Материализм, господствуя во всем мире, потихоньку приспосабливается к тому, что приходит извне, к понятиям, которые обитатели чувственного мира должны сообразовать с тем, на что направлен чувственный взор. Поэтому можно сказать, что материализм внешнего мира, ничего не знающий о мире духовном, в определенной степени оправдан. Но когда появляется мировоззрение, которое, усвоив материалистические предрассудки эпохи в их карикатурных формах, желает кое-что сообщить о духовном мире, поскольку не основывается на действительном укреплении духовных способностей, — это еще хуже. Поэтому такое теософское мировоззрение, в которое проникли заблуждения эпохи, в зависимости от обстоятельств гораздо пагубнее материалистического, и в связи с этим следует сказать, что именно в теософское мировоззрение настоящие материалистические представления проникли в широчайших масштабах. Ведь там о духовном начале говорят не как о духе, но так, словно духовное — лишь бесконечно утонченная туманная материя. Рассуждая об эфирном теле, представлят себе лишь до определенной степени утонченное физическое, а тогда уж говорят об эфирных «колебаниях». А в астральном теле эти колебания еще тоньше, в ментальном еще тоньше и т. д. Повсюду «вибрации», повсюду «колебания». По сути дела, ведущие такие разговоры со своими представлениями никогда не входят в духовный мир, но остаются при таких представлениях, которые относятся к материальному миру. В действительности эти люди напускают материалистический туман на самые обычные явления жизни. Если, например, где-то царит хорошая атмосфера, объединяющая души людей, и тот, кто чувствует это, скажет, что этот круг людей охватило гармоничное настроение, то, хотя он и выразит это обычными словами, но это будет верно и скорее приведет к правильному пониманию, чем теософская фраза «О, здесь тонкие вибрации!» Чтобы сказать такое, нужно быть, конечно, теософским материалистом и иметь о материи топорно сработанные представления. Если хорошее настроение и было, оно после такой фразы пропадает; все окутывается туманом, когда в ход идут «вибрации» или «колебания». Мы видим, как в этой области проникновение материалистических представлений в духовное мировоззрение может произвести отталкивающие впечатление на неосведомленных людей, которые с полным правом скажут: «У них есть какой-то свой духовный мир, но он такой же, как и наш: у нас в ходу световой эфир, а у них — даже духовный эфир! Это все тот же материализм, что тут, что там!»

А надо было посмотреть на это в правильном свете! И тогда не возникло бы неверное понимание того, что может дать людям нашего времени духовнонаучное мировоззрение. Тогда стало бы понятно: аскеза может быть тем, что посредством усиления душевной жизни вводит в духовный мир, а благодаря этому в наше физически-материальное бытие, в свою очередь, могут быть внесены новые силы. Но это будут уже отнюдь не болезнетворные, а оздоровляющие силы, дающие нашей телесности здоровые жизненные основы. Конечно, трудно определить, дает ли нам мировоззрение здоровые жизненные силы или больные; как правило, видят больные, а здоровых обычно не замечают. Кто умеет смотреть, увидит: приверженцы истинного духовного течения, обогащенные им, извлекают из него здоровые силы, которые действуют исцеляюще вплоть до физического уровня. А еще он увидит, что болезненные явления могут действовать, лишь когда из внешнего мира в духовное течение проникает нечто чуждое ему. Но тогда оно для него пагубнее, чем для внешнего мира, где традиции защищают от слишком сильного воздействия определенных заблуждений.

Глядя на вещи так, мы поймем аскезу как подготовительное упражнение для перехода к более высокой жизни, как развитие способностей, и вновь поймем это доброе древнегреческое слово в его изначальном смысле. Ибо «askein» означает «стараться», «укреплять себя» и даже «украшать себя», т. е. то, что может проявить в мире человеческое начало. Аскеза, понятая правильно, — это укрепление себя. Но если понимать ее так, что душу надо оставить такой, какова она есть, а потом, умерщвляя внешнюю телесность, к чему-то стремиться, то душа отделяется от тела, и человек делается уязвимым для всевозможных пагубных влияний; тогда аскеза становится источником различных болезненных физических явлений.

О светлых и темных сторонах эгоизма мы узнаем из анализа сущности эгоизма. Сегодня же речь шла об истинной, настоящей аскезе: как она действует и что несет с собой, как в своем осуществлении она никогда не бывает и не может быть самоцелью, но является только средством для достижения высших целей человечества, средством для вхождения в высшие миры. Поэтому человек, желающий приступить к аскезе, должен уверенно стоять на почве действительности. Он не должен совсем уходить от мира, в котором живет, но обязан все вновь познавать его. То, что он может внести в этот мир из высших миров, он должен здесь, в этом мире, и применять в своей работе, иначе окажутся правы те, которые полагают, будто аскеза — не работа, но пустое времяпрепровождение! Праздность, разумеется, очень легко может стать поводом для ложной аскезы — и особенно в наше время. Но кто уверенно укрепляет свои отношения с миром и не теряет почву под ногами, кто серьезно относится к своим способностям, тот увидит в аскезе высший идеал. Уровень наших идей серьезно повысится, если мы будем глядеть на идеал упражнения человеческих способностей, которые должны действовать в мире.

Возьмите начало Ветхого Завета. Там написано: «И сказал Бог: да будет свет»… День за днем Бог творит из духовного мира чувственно-физический мир, в конце каждого дня чувствует удовлетворение, и, видя, как из духовного мира возникает мир физический, одобряет это: «И увидел Бог, что это хорошо». Так и мы, опираясь на действительность, должны сохранять здравый смысл, твердый характер, безмятежные чувства, чтобы подняться в духовный мир и исследовать факты, благодаря которым возник весь физический мир. Но если мы приложим обретенные способности к физическому миру и увидим, насколько они ему соответствуют, то сможем сказать себе: «Если мы относимся к окружающему миру как исследователи духа, как познаватели духовного и видим, что развитые нами способности соответствуют ему, то окажется, что это хорошо». Если мы таким образом испытываем в реальном мире способности, которые развили правильной аскезой, то получим право, пользуясь ими, признать: «Все-таки они хороши!»

СУЩНОСТЬ ЭГОИЗМА

«Вильгельм Мейстер» Гете

Берлин, 25 ноября 1909

Где-то когда-то было основано некое общество. В его программе значилось: «Упразднение эгоизма», и это значит, что на членов общества возлагалась обязанность воспитывать в себе самоотверженность, свободу от всяческого эгоизма. Как и во всяком другом обществе, избрали председателя, и было решено начать пропаганду в мире основного положения общества. В этом обществе на все лады повторяли, что никто из членов нигде, а особенно в самом обществе, не должен иметь ни малейшего эгоистического желания, а уж если оно или нечто ему подобное возникнет, то должно немедленно предаваться гласности.

Теперь это общество, несомненно, имело весьма достойную программу и очень гуманную цель. Но в то же время нельзя было сказать, чтобы его члены стремились осуществить в отношении себя самих главный пункт программы. Они не старались выяснять, каковы неэгоистические желания человека. Довольно часто в обществе происходило следующее. Один из членов говорит: «Да, мне хотелось бы того или иного. Общество мне может это предоставить. Но если я пойду к председателю, то выскажу эгоистическое желание. Но это невозможно, поскольку полностью противоречит программе общества». Тогда другой говорит: «Все очень просто: я пойду вместо тебя. Поскольку я буду представлять твое желание, оно станет совершенно неэгоистичным. Но имей в виду! Мне тоже кое-чего хочется. Правда, это тоже совершенно эгоистичное желание. В нашем обществе, согласно основному пункту программы, выражать его нельзя». Тогда первый предлагает: «Если ты для меня будешь настолько неэгоистичным, то я для тебя тоже кое-что сделаю. Я пойду к председателю и попрошу то, чего ты хочешь!» Так они и делали. Сначала к председателю шел один, а часа через два другой. Оба высказывали совершенно неэгоистичные желания. Но это случилось не один раз, а стало в обществе делом привычным. И очень редко исполнялось нечто эгоистичное, какое-либо эгоистичное желание, ибо каждый всегда самым что ни на есть бескорыстным образом просил за другого.

Я сказал, что «где-то и когда-то» было такое общество. Разумеется, я описал чисто гипотетическое общество. Но кто хоть немного знает жизнь, тот, возможно, признает: что-то от этого общества есть всегда и всюду. Все вышеизложенное следовало сказать лишь для того, чтобы отметить, что слово «эгоизм» — одно из тех слов, которые в самом прямом смысле могут стать «программными», если их пускают в оборот не в непосредственном, неприкрытом виде, а под маской, под личиной и благодаря этому в определенной степени могут вводить в заблуждение.