Метаморфозы Душевной жизни. Путь внутреннего опыта. Часть 1

Эти два человека, американский мультимиллионер и Герман Гримм, в своих размышлениях пришли к прямо противоположным истинам. В чем причина этого? Внимательно сравнив два этих хода мыслей, мы обнаружим путеводную нить. Подумайте о том, что Гарриман, говоря: «Если я оставлю свою работу, ее продолжит другой», в своих рассуждениях не освобождается от самого себя. Другой же человек, Гримм, вовсе не упоминает себя, не пытается склонить на свою сторону мнения и истины. В своих размышлениях он обращается к другому. Кто чувствует это, тот, несомненно, поймет, кто из них прав. Зададим хотя бы такой вопрос: кто продолжил работу Гете, когда он оставил ее? Кто это понимает, тот увидит изъян в рассуждениях Гарримана: он не способен освободиться от самого себя. Уже на основании только этого рассуждения можно сделать еще один шаг к окончательному выводу: человек наносит истине непоправимый ущерб, если в стремлении к ней не способен освободиться от себя. Мы содействуем истине именно тогда, когда освобождаемся от себя.

Разве может быть истиной то, что дает нам один взгляд на предмет? Один взгляд есть некоторый способ мыслительного отображения внешнего мира. Даст ли нам мысленное рассмотрение какого-либо предмета один правильный его образ?

Возьмем фотоаппарат и с любой стороны сделаем снимок какого-нибудь особенной формы дерева. Будет ли эта фотография действительным образом дерева, если мы покажем ее кому-нибудь в другом месте? Эта фотография даст изображение дерева с одной стороны, но не истину о дереве. Никто не сможет представить себе это дерево, глядя только на одну эту фотографию. Как же можно, ни разу не видев его, узнать больше истины о нем? Если, обходя дерево, сфотографировать его с четырех сторон, а затем сравнить все фотографии, то в итоге можно получить нечто дающее истинный образ дерева. Благодаря полученным представлениям о дереве достигается независимость от пространственной удаленности. Применим это сравнение к человеку. Того же, что здесь достигается при помощи чисто внешнего процесса, человек достигает, освобождаясь при рассмотрении вещей от себя. Он устраняет себя, рассматривая вещи через свою личность. Вынося какое-либо суждение, рассматривая что-то определенным образом, он прежде всего должен сознавать, что все вынесенные суждения зависят от его точки зрения, от его свойств, от его личности. Осознав это и попытавшись отделить от Того, что ему хотелось бы назвать истиной, он делает то, что в нашем сравнении сделал фотограф. Первое требование, предъявляемое к подлинному чувству истины, — освободиться от себя, не упустить из виду того, что зависит от нитей собственной точки зрения.

Если бы американский мультимиллионер освободился от себя, то понял бы, что между ним и другими людьми есть различия. На примере повседневных отношений мы увидели: когда человек не в состоянии освободиться от себя, когда он не осознает, что привносит в вещи собственной точкой зрения или своим исходным пунктом, с необходимостью возникнет ограниченное мнение, но не истина. Это проявляется как в малом, так и в великом. Кто хоть немного вглядится в истинное духовное развитие человечества и сравнит между собой все воззрения, претендовавшие на истинность, тот при углубленном рассмотрении найдет, что высказывающим истину людям следовало бы сначала освободиться от собственной индивидуальности. Тогда станет понятно, что различия в восприятии истины обусловлены тем, что люди не осознают, насколько ограничивают они свое понимание личной точкой зрения. Если вначале я дал вам простой пример, то более сложный пример поведет нас дальше, к более глубокому пониманию. Тот, кто хочет объяснить красоту, обращается к эстетике — науке, предметом которой являются формы прекрасного. Как же нам узнать, что истинно в отношении красоты? Мы должны понять, что и в этой области нам следует избавиться от ограничений, которые налагает наша личность и наши характерные особенности на прекрасное. Вот, например, один немецкий эстетик XIX века, а именно Зольгер, пытался исследовать сущность прекрасного в соответствии со своими представлениями об истине. Прекрасное является перед нами во внешнем физическом мире. Этого не мог отрицать и Зольгер. Но он был человеком односторонне-теософских[3] воззрений, а потому создал и односторонне-теософскую эстетику. Отсюда в прекрасном образе его могла интересовать лишь просвечивающая через этот прекрасный образ и единственно для него существующая духовность. Прекрасное для него прекрасно лишь настолько, насколько в нем проявляется духовное. Зольгер был односторонним теософом, который хотел объяснить чувственные явления, исходя из сверхчувственных. Но при этом он забыл, что существование чувственной действительности тоже оправданно, ибо не смог отказаться от своих предубеждений и хотел сразу подняться на уровень духовного через ложно понятую теософию.

Другой эстетик, Роберт Циммерман, пришел к обоснованию прямо противоположной теории. Можно сказать, что Зольгер хотел обосновать ложно понятую теософскую эстетику; с таким же правом можно утверждать, что Циммерман в своей эстетике обосновывал ложно понятые антитеософские воззрения. Для него имело значение лишь то, чту возникает из симметрии и асимметрии, созвучия и диссонанса. У него не было склонности восходить от прекрасного к тому, что в нем является. Поэтому его эстетика — столь же односторонняя, как и эстетика Зольгера. Все поиски истины могут не достичь цели, если человек не считается с необходимостью освобождения от себя. Но этот процесс происходит постепенно. Отличительная черта истины, если благодаря ей человек хочет продвигаться вперед, — строжайшее требование отстранения от себя и самозабвения. Следовательно, она обладает одним свойством, которое отличает ее от всего прочего: в поисках истины можно полностью жить в себе, в своем Я и тем не менее обретать в нем то (причем эта жизнь в Я вполне реальна), что, в сущности, не имеет ничего общего с эгоистическим Я.

Если в своих мирских стремлениях человек хочет добиться личного успеха, то в этом проявляется его эгоизм. Если он желает осуществить то, что считает правильным, И в своем стремлении навязать это другим пылает гневом, то в этом выражается себялюбие. Если он хочет подняться к истине, такое выражение себялюбия следует укрощать. Истина — это то, что мы переживаем в глубинах собственной души. И хотя тем не менее мы переживаем ее в себе, мы с ее помощью все больше избавляемся от себялюбия. Для этого, разумеется, необходимо, чтобы в стремление к истине не привносилось помимо способностей ничего иного, кроме любви к самой истине. Если, прежде чем душа рассудочная устремится к истине, вмешаются страсти, побуждения и вожделения, от которых сначала должна очистится душа ощущающая, то человек не сможет освободиться от себя, поскольку эти страсти побуждают его Я занять одну определенную точку зрения. Поэтому истина является лишь тому, кто в ее поисках пытается преодолеть в себе страсти, побуждения и вожделения, заставляя их умолкнуть. Любовь должна быть единственной страстью, от которой в поисках истины избавляться не следует. Истина — высокая цель. Это проявляется в том, что сегодня она дается людям в форме, соответствующей лишь ограниченной сфере внешнего мира.

Лишь в области математики, счета и чисел человечество в общем достигло этой цели, поскольку здесь люди обуздали свои страсти, побуждения и вожделения, заставив их смолкнуть. Почему же люди едины в том, что трижды три — девять, а не десять? Потому что они, приходя к этому решению, утихомирили свои страсти и вожделения. В этой простой области, в области математики, человечество сегодня уже добилось усмирения страстей и вожделений. Если бы люди не достигли этого, то многие домашние хозяйки предпочли бы давать девять грошей за одну марку. Это означало бы, что в дело вмешались страсти. При любом поиске — истины необходимо заставить страсти и вожделения замолчать. И в отношении высших истин люди пришли бы к согласию, если бы в области этих истин продвинулись настолько, насколько они уже продвинулись в области истин математики. Но эти математические истины мы постигаем в глубинах души и обладаем ими благодаря такому постижению. Пусть сотни, даже тысячи и более людей отрицают, что трижды три — девять: мы знаем, что это так, мы обладаем этим знанием, поскольку постигли его своим внутренним существом. Если бы сотни и тысячи людей, которые придерживаются иного мнения, освободились от себя, они пришли бы к той же самой истине. Как же прийти к взаимному пониманию и согласию между людьми? В области счета и чисел мы понимаем друг друга, так как здесь достигли требуемого, и в той степени, в какой мы находим истину, среди нас воцаряются мир, согласие и гармония.

Главное в том, что мы пытаемся постичь истину как нечто открывающееся нам в нашей глубочайшей сути, в том, что истина снова и снова сводит людей, поскольку каждому человеку она несет свет из глубин его души.

Так истина ведет людей к согласию и взаимному пониманию. Тем самым она прокладывает дорогу справедливости и любви, и именно поэтому мы должны лелеять ее, тогда как другого предвозвестника, о котором мы узнали вчера, нам необходимо преодолевать, чтобы с его помощью избавиться от себялюбия. Миссия истины состоит в том, чтобы мы все больше любили, усваивали и лелеяли ее в себе. Отдаваясь истине в нашей самости, мы способствуем тому, что самость становится все сильнее, но благодаря именно этому мы от нее и освобождаемся: чем больше мы отдаемся гневу в самости, тем больше ослабляем ее, и чем больше в самости проявляется истина, тем сильнее она становится. Истина — строгая богиня, а потому она требует, чтобы в средоточии нашей самости мы ощущали ее как единственный предмет любви. Если же человек не освобождается от себя и противопоставляет ей нечто другое или ставит что-либо выше ее, она тотчас мстит. Такое отношение к истине можно охарактеризовать словами английского поэта Кольриджа. Он сказал: «Кто любит христианство больше, чем истину, тот вскоре увидит, что свою христианскую секту любит больше, чем христианство, а затем убедится в том, что себя любит больше, чем свою секту».

В этом изречении на самом деле содержится нечто необычайно важное. И прежде всего то, что направленное против истины стремление ведет к эгоизму, к подавляющему человека себялюбию. Истина может быть единственной любовью, освобождающей Я от него самого. И когда человек предпочитает ей что-то другое, он тотчас впадает в себялюбие. Именно этого и следует ожидать, если истина почитается меньше, чем что-либо другое. В этом необычайная важность, но также величие и значительность миссии истины для воспитания человеческой души. Истина не обращается ни к кому, и найти ее может лишь тот, кто ей отдается. Это следует уже из того, что как только человек, склоняясь к своим мнениям, начинает любить истину не ради нее самой, а ради себя, он тотчас начинает действовать как антисоциальное существо, все больше удаляющееся от человеческой общности. Посмотрите на того, кто не стремится любить истину ради самой истины, кто превратил определенное число своих представлений в свои истины: он не любит ничего, кроме владений своей души. Такие люди, любящие истину ради своих представлений и взглядов, не терпят идущих к истине другим путем. Отсюда и возникают все жизненные коллизии. Именно эти люди воздвигают преграды на пути тех, кто, обладая иными, чем они, способностями, приходят к иным, чем у них, мнениям.

Честное стремление к истине ведет к общечеловеческому пониманию — и, напротив, любовь к истине ради своей личности ведет к подавлению свободы, к нетерпимости в отношении других. Истина возникает в душе рассудочной, или душе характера.

Искать истину, добиваться истины собственными усилиями может лишь мыслящее существо. Добиваясь истины с помощью своего мышления, человек должен все больше понимать, что вся область истины благодаря этому делится на две части. Истина существует в двух формах. Одну из них мы получаем, вглядываясь во внешний мир, в окружающую природу, исследуя ее шаг за шагом, чтобы познать ее истины, законы и кодексы. И вот, бросив взгляд на мир, на весь прошлый опыт, мы придем к истине, которую можно назвать «истиной размышления». Мы вчера видели, что весь мир пронизан мудростью, что во всех вещах живет мудрость. В растениях живет то, что мы потом постигаем как идею растения. В растении живет мудрость, и мы овладеваем этой мудростью. Так человек, противостоя миру, имеет основания предполагать, что мир возник из мудрости, что с помощью мышления человек вновь обретает то, что причастно к творению и созиданию мира. Эту истину он постигает, размышляя.

Есть и другие истины. Их человек может постичь, не размышляя, а выходя за пределы того, что может быть получено им извне. Уже в обычной жизни можно наблюдать, как человек, изготовляя орудие или инструмент, должен находить законы, которые невозможно получить простым размышлением. Например, пользуясь одним размышлением, человек не изготовит часов, поскольку нигде в природе сочетание мировых законов не приводит к возникновению часов. Этот второй род истины мы находим, когда преднаходим мыслью то, что не дается ни внешним наблюдением, ни переживанием. Следовательно, имеются истины двух родов, и эти два рода истины резко отличаются друг от друга. Мы должны отделять истины, которые возникают через внешнее наблюдение, благодаря размышлению, от истин, возникающих благодаря мышлению наперед.[4]

Благодаря чему последние становятся истинами? Изобретатель часов очень долго мог бы доказывать нам, что мыслил верно. Мы столь же долго не верили бы ему на слово, пока он не показал бы, что часы — действительно то, что он мыслил наперед. Помысленное наперед должно реализоваться, должно воплотиться в действительность; то, что мы мыслили наперед, должно предстать перед нами во внешней действительности. К такого рода истинам принадлежат истины духовной науки, или антропософии. К ним невозможно прийти сразу, на основе внешнего опыта.

Никакой внешний природный опыт не может подтвердить то, что мы уже неоднократно говорили о вечном сущностном ядре человека. Из внешнего наблюдения невозможно прийти к истине о все новых воплощениях человеческого Я. Кто хочет прийти к этой истине, должен возвыситься над внешним опытом. Ему придется постигнуть в своей душе истину, которой изначально не было во внешнем опыте, но которая должна реализоваться и во внешней жизни. Такую истину невозможно доказать так, как истину первого рода, которую мы назвали истиной размышления, истиной послеопытной. Она может быть доказана лишь практическим применением в жизни. Да для нее и нет никаких иных доказательств, кроме отражения в жизни. Кто всматривается в жизнь, кто рассматривает ее в свете знания о том, что душа постоянно возвращается в бытие, кто наблюдает, что происходит между рождением и смертью, что переживается здесь душой все снова и снова, кто видит, какое удовлетворение приносит эта идея, какую силу она может дать в жизни, кто проследит ее плодотворность — проследит ее еще и в другом смысле, например, спрашивая себя, как развить душевные способности ребенка с учетом того, что в нем вырабатывается душа, которая существовала всегда, — тому эта идея и истина является во внешней действительности, доказывая свою плодотворность. Всякие другие доказательства неверны. В качестве доказательства правильности таких доопытных истин следует принимать только их подтверждение в жизни. Доопытные истины, которые не могут быть получены из наблюдений, не могут и подтверждаться таким же путем, как истины после-опытные. Лишь в действительности может проявиться их истинность и плодотворность. Между доказательствами этих двух родов истин имеется существенное различие. Истина доопытная постижима в духе, но должна подтвердиться во внешнем наблюдении, в жизни.

Как воздействуют эти два рода истин на человеческую душу при воспитании? Тут есть одно значительное различие: увлечется ли человек просто имеющимися после-опытными истинами или же истинами доопытными. Подумаем о том, что человек приобретает в качестве после-опытной истины. Вполне оправданно говорить, что когда мы углубляемся в мудрость природы и создаем в себе ее зеркальное отображение и образ ее истины, то в нас появляется то же самое, из чего она возникла и действует; в нашем понятии об истине природы заключается то, что действует в ней творчески. Но именно в этом и состоит огромное различие между тем и другим. В то время как мудрость в природе является творческой, в то время как из нее произрастает полная действительность, Наша истина — лишь отражение, послеопытное и бездеятельное, нечто обессилевшее благодаря нашему мышлению о природе. Какой бы обширный и полный образ мировой истины мы себе ни создали, творческое, производительное в этом образе будет отсутствовать. Потому и действие этого образа истины на развитие нашего Я будет преимущественно опустошающим и разрушительным. Творческая сила Я ослабевает и в некоторой степени замирает; личность, стремясь лишь к послеопытной истине, не действует энергично и совсем не может противопоставить себя миру. Ничто не способствует одиночеству, опустошенности, уходу в свое Я, враждебности к миру в такой степени, как одно лишь послеопытное размышление о мире. Человек, желая исследовать только внешний мир, может стать холодным эгоистом. Для чего нужна ему эта истина? Неужто он собирается ее использовать, поставив себя на место богов?

Если человек хочет исследовать только эту истину, это означает, что он желает что-то получить для себя, становясь на путь, ведущий его в дальнейшей жизни благодаря обладанию этой истиной к холодному эгоизму и человеконенавистничеству. Он стремится стать отшельником или иным образом обособиться от мира; ибо всем, что ни есть в мире, он хочет обладать как своей истиной. Проследив этот путь, Вы можете найти все виды одностороннего отшельничества и враждебности к людям. Душа в общественном смысле все больше сохнет и беднеет, хотя истина должна была бы обогатить ее. Человек, исследуя только этот род истины, перестает быть человеком в общественном смысле. Выходя из себя или замыкаясь в себе, он все равно становится отшельником или односторонним человеком: в том и в другом случае его душа мертвеет. Отсюда Вы можете понять: чем больше человек занимается исключительно послеопытной истиной, тем более бесплодной становится его душа в размышлении. Попытаемся представить себе, каким образом благодаря исключительно послеопытному мышлению душа опустошается. Рассмотрим внешнюю природу, в которой мы видим растительный мир. Растения созданы животворящей мудростью вселенной. В них действует продуктивная сила, и эта мудрость дала им возможность произрастать самостоятельно. Но вот приходит художник. Он противопоставляет свою душу тому, что дает ему этот образ природы. Он не только послеопытно размышляет, но и позволяет действовать в себе этой творческой, продуктивной силе. Он создает произведение искусства, в котором присутствует не просто послеопытное мышление, но продуктивная сила. Но затем приходит некто, кто пытается проникнуть мыслью в суть этого образа. Он размышляет об этом образе. Действительность здесь подвергается еще большей фильтрации, но в то же время опустошается. Попытайтесь проследить этот процесс дальше. Когда душа извлекла подобным образом из наблюдения мысль, на этом для нее все кончилось, она истощена. Дальше нужно только образовывать мысль за мыслью. Здесь можно дойти и до смешного. Начавшийся процесс выдыхается сам по себе.

Все иначе в области доопытного мышления. Здесь человек находится в другом положении, здесь он продуктивен сам. Здесь он претворяет свои мысли в жизнь, здесь он сам действует по образцу творящей природы. В этом случае человек поднимается над простым наблюдением, он не только размышляет, но дает зародиться в своей душе тому, что не может быть дано простым наблюдением. Все истины духовной науки таковы, что усваивающая их душа должна быть продуктивной. Душа должна здесь мыслить доопытно. Всякое послеопытное мышление в этих истинах — от лукавого и ведет к заблуждению в отношении истин духовной науки. У истин же доопытных есть для нее кое-что другое. Человек в состоянии доопытно мыслить истину лишь в ограниченной области. В отношении творческой мудрости мира он может быть лишь, так сказать, дилетантом. Область послеопытных истин необъятна, а область, дающая нам возможность мыслить доопытные истины, очень ограниченна. Таким образом, сфера истин второго рода гораздо уже, но продуктивные способности в них выше; душа здесь все больше оживотворяется. Она, отображая в себе суть творческой, божественной деятельности в мире, сама становится все более божественной. Так противостоят друг другу в мире эти две истины: истина послеопытная и истина доопытная. Поэтому послеопытная истина, которая зиждется на исследовании только данного, только пережитого, всегда будет приводить к абстракциям; душа при этом будет становиться все суше и всегда будет испытывать голод. Но истина, не основанная на внешнем переживании, является творческой; своей силой она указывает человеку место во вселенной, где он содействовал бы зарождению вещей.

Прошедшее в подлинном смысле слова может быть помыслено лишь послеопытно. Доопытное же есть первый росток будущего. Так человек становится гражданином будущего, творит для будущего. Он, делая своим достоянием истины не только послеопытные, но и доопытные, направляет способности своего Я от настоящего к будущему. И кто сам участвует в поисках истины, вскоре убедится, насколько обедняет его одно послеопытное мышление; он поймет, что человек, мыслящий только так, становится все более пустым и абстрактным, а его дух заполняется паутиной бессодержательных понятий и бескровных абстракций. Ум, занятый такими истинами, способен засомневаться в том, в состоянии ли он вообще участвовать в миростроительстве. Подобно отверженному и приговоренному исключительно к потреблению истины почувствовует себя человек, предающийся одним лишь послеопытным истинам. Но доопытная истина, когда она предстает перед нами в жизни, согревает и наполняет душу, наполняет ее новыми силами на каждом этапе жизни. Человек вдохновляется, когда в состоянии постичь такие доопытные истины, а затем подходит к явлениям жизни, говоря себе: теперь я не только понимаю, в чем тут дело, но это дело становится теперь объяснимым, поскольку я знал об этом что-то и прежде.

Теперь, с истинами духовной науки, мы можем подойти и к человеку. Человек остался бы для нас непостижимым, если бы нам были известны только послеопытные истины. И наоборот, если мы обладаем истинами духовной науки, человек становится для нас все понятнее, и мы все больше и больше будем интересоваться миром, будем все больше и больше срастаться с ним. Мы, найдя подтверждение доопытных истин в действительности, почувствуем радость и удовлетворение. Истины духовной науки, поскольку они сначала должны быть познаны, а затем реализованы в жизни, благодаря чему человек и становится внутренне все богаче, приносят удовлетворение и воодушевляют. Имея дело с послеопытными истинами и культивируя в себе абстрактный мир идей, мы отдаляемся от мира; если же мы подходим к познанию мира с доопытными истинами, то получаем удовлетворение и становимся богаче. Благодаря этому мы начинаем переживать полную вовлеченность в явления, с которыми сливаемся. Мы все больше освобождаемся от самости, а благодаря послеопытным истинам становимся рафинированными эгоистами. Чтобы отыскать сами доопытные истины и подтвердить их, мы должны сначала ими овладеть, а для этого необходимо в поисках их применения в любой области жизни выйти из себя и вступить в жизнь. Таковы особенности доопытных истин, освобождающих нас от себя и до краев наполняющих нас тем, что несет в себе чувство истины.

Такие вещи чувствует каждый настоящий искатель истины. В глубине души Гете именно так понимал истину, выразив это понимание в прекрасных, значительных и все поясняющих словах: «Истинно только то, что плодотворно».

В глубине души Гете был убежден, что человек должен срастись с истиной, если вообще возможно взаимопонимание между людьми. Ничто так не отчуждает людей друг от друга, как их отдаление от поисков истины и от чувства Истины. И высказывание Гете: «Ложное учение опровергнуть невозможно, ибо оно основано на убеждении в том, что ложь является истиной!» тоже свидетельствует о таком понимании истины. Разумеется, кто-то сразу же возомнит, что ложь можно опровергнуть логическим путем. Но Гете думал иначе, он был убежден, что ложное воззрение не может быть опровергнуто логическими аргументами, полагая, что для человека в его поисках истины единственной путеводной нитью должно быть практическое и плодотворное применение истины в жизни. Гете в глубине души настолько сросся с истиной, что сделал набросок прекрасной драмы об истине, которую начал записывать в 1807 г. Эта драма, «Пандора», даже в виде фрагмента остается одним из значительнейших его произведений. Это самый зрелый и сладостный плод его богатого творчества. При знакомстве с этой поэмой видишь: хотя она и осталась фрагментом, каждая ее строка настолько величественна и значима, что можно сказать — это чистейшее и величайшее искусство. Попытайтесь вжиться в нее, дайте воздействовать на себя диалогам и обратите внимание на то, сколь своеобразно выражаются персонажи со страстным и деятельным характером и персонажи со сдержанным характером.

«Пандора» свидетельствует о том, что Гете был в состоянии приступить к осуществлению величайшей задачи, но затем отступил. Замысел был слишком грандиозен, чтобы быть доведенным до конца. Но даже этого фрагмента достаточно, чтобы почувствовать, сколь глубоко Гете проник в проблему воспитания души. Перед его душой предстало все, что ей необходимо преодолеть, чтобы возвыситься; перед его душой предстало все, что мы вчера узнали о гневе, о прикованном Прометее, а также и то, что мы сказали сегодня о другом элементе воспитания человеческой души — чувстве истины.

Насколько близки эти две вещи в своем воздействии на человеческую душу, можно увидеть уже по выражениям лица, мимике, которую они вызывают. Попытайтесь представить себе охваченного гневом человека и человека, на которого действует истина, которого истина пронизывает подобно внутреннему свету. Ясно, что человек во гневе морщит лоб. Почему он это делает? Лоб морщится потому, что в душе действует избыточная, подобная яду сила, призванная подавить излишний эгоизм, намеревающийся уничтожить все, что не он сам, все, что не его самость. В сжатых кулаках гневающегося следует видеть замкнувшуюся в себе, не желающую выйти во внешний мир разъяренную самость. Сравните с этим выражение лица человека, ищущего истину. Если кто-то видит свет истины, он тоже морщит лоб, но в этих морщинах есть Нечто такое, благодаря чему Я расширяется. Эти морщины стремятся в беззаветной любви охватить весь мир, чтобы вобрать его в себя. У стремящихся разведать тайны мира могут светиться и глаза. Они рады охватить и объять все, что существует в мире вне нас. Тот, кто освобождается от себя, кто наполнен светом истины, не сжимает руки в кулаки, но простирает их; и этими простертыми руками он словно вбирает в себя сущность мира. Так физиогномически проявляется все различие между истиной и гневом. Если гнев, с одной стороны, уводит человека в самость, то, с другой стороны, стремление к истине ведет его к раскрытию себя и врастанию во внешний мир; И человек тем больше врастает во внешний мир, чем выше он воспаряет от послеопытных истин к доопытным. Поэтому Гете в «Пандоре» противопоставляет друг Другу образы, представляющие действующие в душе силы. Они должны как бы символически ввести в действие отдельные свойства и способности души.

Открыв «Пандору», Вы уже в самом начале заметите нечто весьма примечательное. Сразу же, в начале первой сцены, Ваше внимание привлечет нечто весьма и весьма значительное. Здесь, на стороне Прометея, дана сцена, заваленная орудиями, которые изготовил сам человек. повсюду видны результаты приложения человеческих способностей, но все это сделано как-то грубо и неумело. Этой сцене противопостоит сцена Эпиметея, другого титана. Здесь все в определенном отношении устроено совершенно — это не столько предметы, произведенные самим творцом-человеком, сколько все то, что уже произведено природой. Все здесь возникло как результат послеопытного мышления. Здесь перед нами — некий подбор и совокупность форм, симметричное распределение того, что существует в природе. Асимметрия и незавершенность у Прометея — благолепие и симметрия явлений и форм природы у Эпиметея. Сцену Эпиметея завершает вид чудесного ландшафта. Почему здесь все построено именно так? Чтобы понять это, стоит лишь обратиться к двум центральным образам: доопытно мыслящего Прометея и послеопытно мыслящего Эпиметея[5]

Эти две действующие в душе способности Гете противопоставил друг другу в образах двух братьев-титанов. С одной стороны, в Прометее воплощено то, что стоит у человека под знаком доопытного мышления: способности человека здесь ограниченны и неуклюжи, но сам он продуктивен. Он еще не может создавать свои творения столь же совершенными, какими их творит природа. Он еще не может творить гармонично, но все его творение — результат его собственных способностей и орудий. Нет у него, однако, и склонности заглядываться на великие творения природы.

На другой стороне, у обращенного мыслью вспять Эпиметея, мы видим симметрично упорядоченным то, что он произвел сам и что получил от прошлого. Но поскольку он обращен мыслью вспять, мы видим в его сцене на заднем плане прекрасный ландшафт, доставляющий своеобразное наслаждение.

Затем перед нами появляется Эпиметей, раскрывая своеобразие своего характера. Эпиметей говорит: он здесь для того, чтобы дать воздействовать на себя прошедшему и обращаться мыслью вспять, к тому, что уже свершилось и свершается теперь. Но в его словах иногда сказывается чувство неудовлетворенности. Он не ощущает разницы между днем и ночью. Коротко говоря, в Эпиметее перед нами доведенное до крайности послеопытное мышление. Затем появляется Прометей с факелом в руках, и за его спиной еще ночь. В его свите кузнецы, в руках у них произведенные самим человеком предметы, а сам Прометей говорит нечто для нас весьма важное, что, если мы правильно понимаем Гете, будет понято нами верно. Кузнецы славят ведущую к продуктивности деятельность. Они славят и разрушение, к которому иногда приходится прибегать человеку. Они односторонне славят огонь. Тот, кто мыслит исключительно послеопытно, не будет хвалить одно за счет другого. Он охватит взором целое. Но Прометей тотчас возражает:

Кто действенен, не любит беспристрастным быть.

Он славит именно тот факт, что для деятельности приходиться быть ограниченным. Нужное в природе выявляется благодаря тому, что разрушается ненужное. Прометей убедительно призывает кузнецов продолжать делать то, что они уже умеют. Он — вышедший из ночной тьмы, чтобы показать, как из глубины его души появляется его доопытная истина. Он, в отличие от Эпиметея, может различать день и ночь и не воспринимает весь мир как сновидение. Ибо душа его трудилась и в собственной тьме заранее постигала мысли, которые в ней возникают Сейчас. Это совсем не сновидения, но то, над чем душа Трудилась в поте лица. Благодаря этому она внедряется в мир и освобождается от самой себя. Но одновременно она подвергается опасности потерять себя. Хотя самому Прометею эта опасность еще не грозит, но если в мире возникнет нечто одностороннее, то это скажется на его преемниках. Сын Прометея, Филерот, уже склонен любить и наслаждаться тем, что сотворено, и желает это делать, тогда как отец, Прометей, еще всецело в средоточии созидательных сил жизни. В Филероте способность доопытного мышления сформирована односторонним образом. Он устремляется в жизнь, не зная, где сможет удовлетворить свою жажду наслаждений. Этот сын не наследует оплодотворяющей потенции той творческой мощи, которую несет в себе Прометей. Поэтому непонятным он кажется и Эпитемею, который, обладая богатым жизненным опытом, хочет дать наставления ему, ведущему столь бурную жизнь.

Далее перед нами в грандиозных образах разворачиваются последствия сугубо послеопытного мышления. Действие продолжается мифом, согласно которому Зевс, приказав приковать Прометея к скале, посылает к людям Пандору, «Всем одаренную».

Она, вседивная, всеодаренная Пред изумленным встала, взор же спрашивал: Ее, как тот брат строгий, не отвергну ли? Но слишком способностей, но в сердце возбужден я был. Невесту принял светлую, хмелен душой. Тайн полное, я получил приданое — Сосуд из глины, наивысшей стройности. Он замкнут был. <… >

Прометей увещевал своего брата Эпиметея не принимать этот дар богов. Но брат принял его. Сосуд был открыт, поскольку природа Эпиметея была иной, чем Прометея, и все человеческие беды вышли наружу, а внутри осталась только надежда. Что такое Пандора? Что следует понимать под этой всеодаренностью? Поистине, в ней скрыта мистерия человеческой души! Все, что осталось в мире для человека послеопытного, — лишь мертвый продукт, абстрактное отражение механических мыслей, выкованных Гефестом. Эта мудрость бессильна в сравнении с всесторонней творящей мудростью, которая дает произрасти из себя миру.

Что может это абстрактное отражение дать человеку? Мы видели, сколь неплодотворной может быть эта истина, как она опустошает человеческую душу; нам ясно, что из сосуда Пандоры вышли все человеческие беды — все, что действует на человеческую душу опустошающе. В Пандоре следует видеть бессильную в творческом отношении истину, послеопытную истину. Она представляет исключительно механическую мыслительную конструкцию, послеопытную истину, формирующую мыслительный механизм в творчески-живом мироздании. После-опытно мыслящему остается только одно. Если мыслящий доопытно связывает свое Я с будущим, освобождается от себя и вживается в будущее, то мыслящему послеопытно В отношении будущего остается только одно: надежда на то, что свершится. Поскольку он, в отличие от мыслящего доопытно, не воздействует на будущее, то ему остается только надежда. Гете до самого дна постиг смысл мифа: в его драме от брака Эпиметея и Пандоры рождаются двое детей. Первый ребенок — Надежда, Эльпора; другой — Эпимелия, Заботящаяся; она хранит то, что уже есть. И действительно, в душе человека есть два младенца, два отпрыска мертвой, абстрактной, механически постигнутой истины. Она неплодотворна и не воздействует на будущее, поскольку она — истина лишь послеопытная и может размышлять только о том, что уже есть, но не может быть творчески деятельной. Такого рода люди могут надеяться только, что свершится то, что истинно. Этот факт Гете грандиозно и совершенно реалистично представил в образе Эльпоры, которая на вопрос, случится ли То или иное, всегда дает только один ответ: «Да! да!» Если бы прометеевский человек выступил публично с речью о будущем, то он сказал бы: «Я ни на что не надеюсь, но хочу всеми своими силами творчески воздействовать на будущее». Но если человек мыслит только Послеопытно, то он направляет свои мысли на то, что уже свершилось, а, с другой стороны, надеется на будущее, ибо на вопрос о том, случится ли то или это, Эльпора всегда отвечает: «Да, да!» Этот ответ мы слышим от нее постоянно. Это превосходно характеризует дочь после-опытного душевного склада, указывая на ее неплодотворность. Другая дочь этой душевной способности — та, что обязана следить, проявлять заботу о том, что уже существует. Она симметрично упорядочивает все сотворенное, но из своих способностей не может присоединить к тому, что уже существует благодаря творческой животворящей мудрости, ничего. Эту мертвую послеопытную мудрость Эпимелия производит просто потому, что обязана защищать от разрушения уже существующее. Но поскольку все, что не развивается, постоянно должно разрушаться, мы видим, как все растет забота, как благодаря сугубо послеопытной стихии в мир входит не плодотворное, а как раз разрушительное начало. Гете чудесно выражает это тем, что Филерот влюбляется в Эпимелию. Мы видим, как, сжигаемый ревностью, он преследует Эпимелию, которая спасается от него у братьев-титанов.

В то же время мы видим, как в результате возникают споры и разногласия. Появляется Эпимелия и заявляет, что именно тот, кого она любит, посягает на ее жизнь. Все дальнейшее показывает, сколь глубоко Гете проник в душевные тайны доопытного и послеопытного мышления. Мы видим, что Гете изумительно противопоставил мыслящих вперед кузнецов мыслящим вспять пастухам, т. е. тому, что пребывает в природе неизменным. Они берут то, что предлагает сама природа. Кузнецы же преобразуют ее. Поэтому Прометей говорит о пастухах, что те ищут покоя, но удовлетворения в душе не найдут:

«Ступайте с миром! Только мир далек от вас.»

Ибо стремление только сохранить существующее ведет в природе к бесплодию.

Так в образах Прометея, Эпиметея и второстепенных действующих лиц Гете противопоставляет доопытную истину послеопытной. Они представляют те душевные способности, которые могут проистекать из слишком сильной и односторонней склонности к тому или иному роду человеческого стремления к истине. И лишь после того как это одностороннее действие в человеческой душе принесло несчастье, лишь после всех бед, которые принесло сугубо послеопытное или сугубо доопытное мышление, мы видим, как в конце концов появляется то единственное, что только и может принести избавление: взаимодействие братьев-титанов. Драма повествует о том, как во владениях Эпиметея начинается пожар. Прометей, намеревающийся уничтожить мешающие строения, советует брату поспешить туда и попытаться, пользуясь своей природной предрасположенностью, положить конец разрушениям. Но в Эпиметее уже заглохла всякая склонность К разрушению. Он вспоминает Пандору и полностью погружается в обращенное вспять размышление. Интересен уже сам по себе диалог Прометея и Эпиметея о Пандоре. Эпиметей мечтает о Пандоре.

Прометей: Высокий стан из древней тьмы и мне предстал. Создать вторично сам Гефест ее не мог. Эпиметей: И ты признал ее рожденья сказочность? Божественен и древен сильный род ее: Урана ветвь, сестрой ей Гера, братом Зевс. Прометей: Ее украсил все ж Гефест обдуманно, Рукой он умной сетку сплел на голову, Крутил, вязал златые нити всячески.

При этом в каждой фразе Эпиметея[6] вновь сказывайся нечто механическое, абстрактное, созданное исключительно по образцу. Затем появляется Эос, утренняя заря. Она появляется перед восходом солнца. Она, возвещая о солнечном свете, и сама уже несет его в себе. Она не только творит из глубокой ночной тьмы, но и является переходом к тому, что преодолевает эту тьму. Появляется Прометей с факелом (ведь он выходит из ночи). Искусственный свет его факела говорит о том, что созидает он, выходя из ночи. Эпиметей, хотя он и удивляется солнечному свету, воспринимает все словно во сне. Он — душа, обращенная исключительно вспять. Прометей говорит при свете дня так, словно это ускользнуло от внимания его исключительно творческой души. Он говорит также, что его последователи призваны не только видеть свет и солнце, но и освещать. Тогда вперед выходит Эос, утренняя заря, «Аврора». Она призывает людей всегда поступать справедливо и быть деятельными. Филерот должен соединиться с силами, которые дадут ему возможность спастись после того, как он уже искал смерти. Рядом с кузнецами, совершающими одностороннюю работу, обращаясь мыслью вперед, рядом с пастухами, пользующимися тем, что дано природой, появляются рыбаки, имеющие дело со стихией воды. И вот мы видим, как Эос дает им совет:

То богов лишь дело. Им доверься. Дневный цвет, румянец юный К вам, сюда, прекрасней ныне, Я несу из океанской Неисследованной глуби. Отряжайте сон проворней Вы, живущие у моря, В бухте, между скал отвесных, Рыбаки, бодрее с ложа! Приступайте к ремеслу! Расправляйте ваши сети, Ставьте круг в знакомых водах. К вам я веру в лов удачный Ободрительно зову. Вплавь, пловец! Ныряй, ныряльщик! Следопыт, следи на скалах! Берег пусть кипит, как воды, Пусть кипит земным трудом!

Затем мы видим, каким удивительным образом спасается в волнах сын Прометея, соединяя свои силы с силой Молы. В этом спасении творческие способности Филерота соединяются с творящими силами природы. Деятельный, творческий элемент его природы вступает в действенное сочетание с творящей и жизнетворной стихией Природы. Таким образом примиряются стихии Прометея И Эпиметея.

Обнадеживающее решение представлялось Гете следующим образом: то, что послеопытное мышление извлекает из природы, получает продуктивный импульс благодаря элементу мышления доопытного. Последний получает свою подлинную силу благодаря искреннему приятию того, «что сверху дается Богами».

Что желать, то знаете вы, долу, Что давать, то знаем мы на горних. Начинают доблестно Титаны, Но вести к Прекрасному, к Благому То богов лишь дело. Им доверься.

Из союза Прометея и Эпиметея в человеческой душе возникнет то, что приведет к спасению обоих, к спасению человечества. Вся драма была задумана, чтобы показать, что всестороннее постижение истины принесет удовлетворение не только отдельным людям, но и всему человеческому роду. Гете хотел представить людям как раз именно подлинную сущность истины, чтобы показать, что истина существует не для отдельных личностей, но должна удовлетворить и объединить весь человеческий род, ибо благодаря ей среди людей воцарятся любовь и мир. Тогда в нашей душе преобразуется и надежда, которая поначалу может только соглашаться, но не в состоянии свершать. Эта поэма должна, стало быть, завершиться появлением преображенной Эльпоры, Elpore thraseia, которая говорит, что больше не будет пророчицей, но растворится в человеческой душе, чтобы человек не только питал надежду на будущее, но и обладал силой работать вместе и претворять в жизнь то, что может созидать в себе благодаря продуктивной способности. Подумайте о том, что истина делает с душой — но только полная, совершенная истина, примиряющая Прометея и Эпиметея.

Естественно, эти краткие указания лишь слегка затрагивают то, что вообще можно извлечь из этой поэмы. Глубокую истину, извлекшую этот фрагмент из души Гете, найдет только тот, кто подойдет к этой поэме, основываясь на духовнонаучном образе мышления. И тогда к нему устремятся силы, действующие освобождающе, насыщающе и оживляюще.

Следует, однако, упомянуть и еще кое о чем, что может научить нас многому. Гете в своей «Пандоре» сказал примечательно прекрасные слова: он сказал, что должны взаимодействовать исходящая сверху божественная мудрость мира и то, чего мы в состоянии сами достичь нашей прометеевской способностью — доопытным мышлением. Говорящее нам о том, что есть мудрость и что мы находим в мире, он называет Словом. Но с тем, что живет в душе, со Словом, с задней мыслью Эпиметея, должно соединиться Дело Прометея. И вот мы видим, как из союза Логоса, или Слова, с Делом рождается тот идеал, который Гете хотел представить нам в «Пандоре» как плод своего богатого жизненного опыта. Прометей в конце поэмы говорит примечательные слова: «Мужчинам настоящим в деле — празднество». Эта истина недоступна послеопытному элементу души.

Восприняв поэму полностью, мы получим представление о великом и героическом стремлении к развитию, проявившемся у таких людей, как Гете, и об их великой скромности: они не считали, что следует останавливаться ни достигнутом, не думали, будто не нужно идти дальше. Гете всегда был учеником жизни и всегда был убежден, что для расширения опыта необходимо преодолевать то, что прежде считалось верным. Когда молодой Гете, приступая к работе над «Фаустом», переводил Библию, он считал, что фраза: «В начале было Слово» должна звучать Иначе: «В начале было Дело». В молодости Гете написал также фрагмент о Прометее. Мы видим в молодом Гете исключительно деятельного, сугубо прометеевского человека, считавшего, что способности могут развиваться одни, без оплодотворяющей их мирской мудрости. Зрелый Гете, основываясь на жизненном опыте, понял, что было бы неверно умалять ценность Слова, что Слово должно соединиться с Делом. И действительно, Гете переписал «Фауста» как раз тогда, когда создал «Пандору». Так следует понимать Гете на вершине его становления, но мы сможем это сделать, лишь постигнув, что есть истина во всех ее формах.

В любом случае полезно усвоить представление, что Истина может быть постигнута отнюдь не сразу. И потому Тем более будет полезно, если человек станет всесторонним, честным и подлинным искателем истины, если он Осознает, что, найдя ту или иную истину, он призван самым энергичным образом воплощать ее в жизнь: ведь нет Никаких оснований кичиться этой однажды найденной Истиной. Нет никаких оснований всегда придерживаться уже познанного; а такое познание, к которому мы пришли во вчерашнем и сегодняшнем докладах, есть знание о том, что человек, правда, обязан твердо стоять на почве достигнутой истины и защищать ее, но время от времени должен отступать вглубь своей личности, как это делал Гете. Человек, отступая в себя, благодаря всем силам, родившимся из сознания достигнутой истины, вновь обретет то, что дает правильную меру и обращает к той точке зрения, которую он и должен принять. От возвышенного истиной сознания мы постоянно должны возвращаться в себя, говоря вместе с Гете: многое из того, что мы однажды исследовали как истину, сегодня стало сном или сноподобным воспоминанием, а то, над чем мы размышляем сегодня, ни в коем случае не устоит, если копнуть глубже. Так и Гете всегда повторял слова, сказанные им о собственных честных исканиях истины, и так должен говорить себе каждый человек в часы одиночества: «Я всего лишь бедный малый. Мои мечты не сбываются, а мысли неудачны».

Если мы сможем почувствовать это, то у нас будет правильное отношение к нашему высшему идеалу, к истине!

МИССИЯ БЛАГОГОВЕНИЯ

Берлин, 28 октября 1909

Вам всем хорошо известны слова, которыми Гете заканчивает великий труд своей жизни, «Фауста».

Все преходящее Есть только подобие; Недостающее Здесь станет событие; Неописуемое, Здесь есть сделано; Вечно-женское Тянет нас туда.

Нет необходимости сегодня говорить, что в данном случае это «вечно-женское» не имеет ничего общего с мужчиной и женщиной, — просто Гете здесь использовал древний оборот речи. Во всех мистических мировоззрениях — а Гете вкладывает эти слова в уста мистического хора — во всех подобных мистических мировоззрениях указывалось на то, что в душе изначально живет неясное стремление к тому, что ею еще не познано, с чем ей еще только предстоит соединиться, к чему она должна стремиться. Это изначально смутно предчувствуемое душой стремление к тому, с чем она желает соединиться, Гете вслед за мистиками всех времен назвал вечно-женским, и весь смысл второй части «Фауста» подтверждает такое понимание.

С этими краткими словами мистического хора можно сопоставить некий род «unio mystica» (мистического союза). Мистическим союзом в подлинном, ясном смысле настоящей мистики называется достигаемое человеком единение с этим находящимся в духовной дали «вечно- женским».

Когда душа достигает ее и переживают слияние с ней, происходит то, что называют мистическим союзом, «unio mystica». Этот мистический союз, это мистическое слияние является высшей целью того, о чем мы будем говорить в этом докладе. В последних докладах — особенно в докладах о миссии гнева и о миссии истины — мы видели, что человеческая душа есть постигаемое в его развитии существо. Мы, с одной стороны, в основном сказали о свойствах, которые душа должна стремиться преодолеть, благодаря чему, например, гнев может стать воспитателем души; а с другой стороны, объяснили, какой своеобразной воспитательницей человеческой души является истина.

Человеческая душа постигается в развитии, конец и цель которого она не всегда может предвидеть. То, что уже развилось, мы можем при необходимости рассмотреть и, когда оно находится перед нами, удовлетвориться констатацией: это развилось до нынешнего своего состояния из чего-то другого. Этого мы не можем сказать о таком существе, как человеческая душа, которая только развивается и является в этом развитии действующим началом. Человеческая душа, поскольку она уже развилась до определенного состояния, должна чувствовать, что ей предстоит развиваться и дальше. И как самосознающее существо она должна сказать себе: «Мне следует думать не только о том, насколько я развилась, но и том, как я буду развиваться дальше». Мы уже говорили, что с точки зрения подлинного духовнонаучного наблюдателя, человеческая душа со всей ее внутренней жизнью делится на три части. Сегодня нет возможности подробнее остановиться на членении человеческой души, но для усвоения этого доклада полезно еще раз вкратце вспомнить об этом. Мы различаем в человеческой душе три члена: то, что мы называем душой ощущающей, душой рассудочной, или душой характера, и душой сознательной. Душа ощущающая может существовать, почти не будучи затронутой мышлением. Душа ощущающая — это прежде всего то, что воспринимает впечатления внешнего мира. Она — тот член человеческой души, который посылает дальше во внутренний мир чувственные восприятия. Кроме того, душа ощущающая дает зародиться во внутреннем мире чувствам удовольствия и неудовольствия, внутренней радости и боли, которые непосредственно следуют за тем, что приносят нам восприятие и наблюдение внешнего мира. Главным образом из этой души ощущающей исходят влечения и инстинкты, страсти и аффекты человеческой природы. Человек развился из этой души ощущающей, он Поднялся выше, он пропитал эту душу ощущающую своим мышлением и сопровождаемым мышление чувством. А в душе рассудочной, или душе характера, которую мы ввели В качестве второго члена, мы не видим этого поднимающегося как бы из глубины, неопределенного чувства, а видим чувство, которое постепенно пронизывается внутренним светом мысли. В то же время в душе рассудочной, или душе характера, следует видеть то, из чего постепенно зарождается человеческое Я, то средоточие нашей души, которое может привести к формированию истинной самости и дает нам возможность, просветляя, очищая И перерабатывая свойства нашей души изнутри наружу, вести и направлять изнутри жизнь наших волевых импульсов, мыслей и чувств.

Человеческое Я, как мы уже говорили, имеет две стороны. Одна возможность развития предполагает то, чего человек должен достичь, образуя в себе все более устойчивое средоточие своего существа, во все большей степени излучая своей личностью то, чем он может стать для окружающих, для всей жизни. Наполнение души внутренним содержанием, сообщающим ей все большую ценность для окружающего мира и в то же время наделяющим ее все большей самостоятельностью, — это одна сторона развития Я.

Обратной стороной развития самости является себялюбие, эгоизм. Слишком слабая самость теряет себя в жизни, тонет, так сказать, во внешнем мире. Но такая самость, которая хотела бы всем в себе наслаждаться, всего для себя желать, обо всем в себе и для себя размышлять, такое Я ожесточается в себялюбии и эгоизме.

Мы вкратце описали свойства души рассудочной, или души характера. Мы видели, что такие дикие влечения, как, например, гнев, становятся для души в отношении развития Я воспитателем, если они преодолеваются и побеждаются.

Мы видели, что душа рассудочная, или душа характера, позитивным образом воспитывается благодаря истине, если истина понимается как то, что мы должны полностью иметь в себе, о чем в каждое мгновение должны отдавать себе отчет и что, хотя и является глубочайшим нашим достоянием, в то же время выводит нас вовне, укрепляет, расширяет и делает Я самоотверженным благодаря его собственным усилиям.

Мы видели здесь средство воспитания и самовоспитания для души ощущающей и души рассудочной.

Теперь следует спросить: имеется ли подобное средство и у души сознательной, этого высшего члена человеческой души? Мы можем также спросить: что в душе сознательной (аналогично влечениям и желаниям души ощущающей) развивается без ее участия? Что развивается в ней в соответствии с человеческими задатками при незначительном содействии самого человека, если только это не дано ему как способность? Есть нечто, что унаследовано душой сознательной еще от души рассудочной, — мышление. Это — сила, разумность мышления. Но душа сознательная образуется лишь благодаря тому, что человек становится мыслящим, поскольку самосознающая душа обязана знать, знать о мире и о себе самой. Она может достичь этого лишь благодаря развитию высшего инструмента познания: мышления. Познанию внешнего, чувственного мира содействуют внешние ощущения и восприятия, которые побуждают познавать окружающие нас вещи чувственного мира. К тому же их воздействие не оставляет нас равнодушными. Но эти внешние ощущения И восприятия, которые и есть сам чувственный мир, побуждают нас и могут удовлетворить стремление и жажду внешнего познания через их наблюдение. Но иначе обстоит дело в отношении того, о чем постоянно говорится И будет говориться в этих духовнонаучных докладах. Иначе обстоит дело с познанием нечувственного, с познанием сверхчувственного. Нечувственного для человека поначалу не существует. Но если он пожелает познать это Нечувственное, если он пожелает пропитать им свою душу сознательную, тогда он должен, поскольку предмета познания вовне не существует, воспринять побуждение к такому познанию изнутри, импульс к этому должен исходить изнутри. Этот исходящий изнутри Импульс должен побудить наше мышление, должен Пройти через мышление, пропитать его. Но если такой импульс должен исходить от души, то он может исходить лишь от тех способностей, которые в ней имеются, а это, помимо мышления, чувство и воля. И если мышление не получит побуждения от чувства и воли, то оно никогда не попадет в сверхчувственный мир. Здесь имеется в виду не то, что только чувство имеет отношение к сверхчувственному, а то, что водителями человека в сверхчувственное должны быть чувство и воля. То, что нас ведет, — это не то, к чему мы стремимся. Человек должен стремиться к сверхчувенному миру, поскольку он ему поначалу неизвестен. Но уже с самого начала он должен иметь водителей в себе: чувство и волю. Какие же свойства должны приобрести чувство и воля, если им суждено стать водителями в духовный, сверхчувственный мир?

Поначалу кое-кого может шокировать, что чувство должно вести к знанию. Но простое размышление покажет, что чувство при любых обстоятельствах должно вести к знанию. Кто относится к познанию серьезно, тот, несомненно, согласится, что, получая знания, человек должен исходить из логики, проникнуться ею и следовать ей. То, что мы принимаем в качестве своего знания, должно быть доказано логикой. Логику мы используем в качестве инструмента для доказательства того, что воспринимаем в знание. Но если логика — инструмент, то чем, в свою очередь, может быть доказана логика? Конечно, можно сказать, что логика обосновывается посредством самой логики. Но тогда, прежде чем приступить к доказательству логики логикой, нужно, чтобы была по меньшей мере возможность постичь ее чувством. Логическое мышление не может быть доказано посредством логического мышления, но исключительно посредством чувства. И все, что является логикой, доказывается прежде всего посредством чувства, посредством безошибочного чувства истины в человеческой душе. На этом классическом примере видно, что сама логика имеет основой чувство, что чувство дает основу мышлению. Чувство должно давать импульс подтверждению результатов мышления. Какого рода должно быть чувство, если оно дает импульс не только мышлению вообще, но мышлению о мирах, поначалу неизвестных человеку, которые поначалу еще недоступны взору?

Свойство, которое должно приобрести чувство, чтобы вести к неизвестному, должно быть способностью, направленной из глубины души в неизвестное, в то, что еще не познано. Если человеческая душа стремится к чему-то другому, если она хочет охватить это другое чувством, такое чувство называют любовью. Любить можно нечто известное, и многое, что известно о мире, следует любить. Но поскольку любовь — чувство, а чувство в полном смысле этого слова должно быть основой мышления, то нам, если мы желаем посредством мышления найти нечто сверхчувственное, следует уяснить себе, что неизвестное, сверхчувственное должно быть охвачено чувством, прежде чем станет предметом мышления. Иными словами, у человека должна быть возможность — и непредвзятое рассмотрение доказывает, что эта возможность есть, — развивать любовь к неизвестному, к сверхчувственному, прежде чем он сможет об этом сверхчувственном мыслить. Любовь к сверхчувственному, пока оно еще не пронизано светом мысли, возможна и необходима. Но и воля может пропитаться силой, восходящей к непознанному сверхчувственному, прежде чем к нему сможет подойти мышление. Это свойство воли, благодаря которому человек в своей воле осуществляет цели и намерения неизвестного, прежде чем сможет охватить светом мышления неизвестное, — покорность этому сверхчувственному. Таким образом воля может развивать покорность неизвестному, а чувство может развивать любовь к нему, и при их слиянии — покорности воли неизвестному и любви к нему — возникает то, что мы в истинном смысле слова называем благоговением. И если благоговение — это слияние, взаимопроникновение и взаимное оплодотворение любви к неведомому и покорности ему, то оно есть и единый импульс, который может ввести нас в это неизвестное, чтобы мышление получило возможность овладеть самим собой. Так благоговение становится воспитателем души сознательной. И в обычной жизни, если душа устремлена к Тому, что от нее вначале сокрыто, можно говорить о благоговении. Когда человек стоит перед неизвестным, которое, несмотря на то что оно является внешней действительностью, он еще не может охватить, еще не может постичь мышлением, можно говорить о том, что он Приближается к этому неизвестному с любовью и покорностью. Душа сознательная никогда не придет к познанию даже внешних вещей, если не будет подходить к ним с любовью и покорностью, ведь душа наша проходит мимо вещей, если не относится к ним с любовью и покорностью или, иначе говоря, с благоговением. Благоговение — водитель к познанию, к познаванию неизвестного. Любовь и покорность суть уже и в обычной жизни, но особое значение они имеют там, где учитывается существование мира сверхчувственного.

Когда речь идет о воспитании души, следует помнить о том, что душа воспитывается, участвует в воспитании и дает воспитывать себя в том, что мы называем средоточием души — Я, благодаря которому человек обладает самосознанием. Мы видели, что Я все больше вырабатывается, становится все сильнее, преодолевая определенные душевные свойства, например, гнев, и взращивая другие душевные свойства, например, чувство истины; а теперь следует сказать, что на этом самовоспитание Я не прекращается, но продолжается при помощи благоговения. Гнев надо преодолеть, отбросить — чувство истины должно пронизать душу. Благоговение должно излиться из Я и устремиться к тому, что должно быть познано. Так через преодоление гнева и других аффектов, через взращивание чувства истины поднимается Я из души ощущающей и души рассудочной; так через благоговение все больше подтягивается оно к душе сознательной. Если благоговение будет постоянно усиливаться и возрастать, то можно говорить о том, что оно становится мощнейшим стимулом к тому, что Гете охарактеризовал словами:

Все преходящее Есть только подобие; Недостающее Здесь станет событие; Неописуемое, Здесь есть сделано; Вечно-женское Тянет нас туда.

Благодаря силе благоговения душа ощущает в себе Сильное влечение к вечному, к тому, с чем она все больше желает соединиться. Но Я имеет две стороны. Ему необходимо усиливать свою самостоятельность, становиться все более содержательным. Его задача — стать такой самостью, которая не перейдет в себялюбие и не зачерствеет в эгоизме. Если речь идет о дальнейшем продвижении к познанию неизвестного и сверхчувственного, если благо говение становится средством самовоспитания, то возникает серьезная опасность того, что Я, самость человека, может потерять себя. Прежде всего оно может потерять себя потому, что воля человека всецело покорится миру. Преданность, возобладав, в конечном счете приведет к тому, что Я выйдет из себя, полностью растворится в том, чему оно покорно, потеряет себя в нем. Тогда Я не сможет больше найти себя в другом; ведь, желая найти его вовне, оно должно сначала вытеснить его в другое. Покорность, посредством которой Я теряет себя, можно сравнить с тем, что называют душевным обмороком в отличие от телесного обморока. В последнем Я, теряя себя телесно, погружается в неопределенную тьму; при душевном обмороке Я теряет себя только душевно, хотя телесно может остаться незатронутым и воспринимать внешний мир. Я может потерять себя душевно, если утратит силы, если больше не будет в состоянии само управлять волей и излучать в волю свою сущность, если через покорность потеряет себя в другом. Крайний случай такого состояния называют умерщвлением воли. Когда воля умерщвляется в самости, человек больше не волит сам, его воля отказывается от собственных действий; тогда вместо человека волит другое или другой — тот, кому он покорился, потеряв себя. И коль скоро это состояние возобладает, оно, в отличие от телесного обморока, может стать постоянным душевным обмороком. Только пронизанное жаром Я чувство покорности, только покорность, в которую человек погружается вместе со своим Я, может быть благом для человеческой души. Но благодаря чему покорность может увлекать Я за собой? Я, самость человека никуда не сможет пройти, если не сохранит знания, мыслящего знания о себе. В душе сознательной мышление складывается поначалу как природный дар. И только мышление может предохранить Я от потери себя, когда оно выходит в мир с покорностью. Если воля выводит душу вовне, то человеческая душа, выведенная вовне волей, должна желать проникнуться светом мышления, когда пересечет границы этого внешнего. Мышление не может вывести душу изнутри: это происходит благодаря покорности. Но тогда сразу же должно пойти в ход мышление и, как только воля вывела душу, постараться пронизать светом мысли то, чему покоряется душа. Другими словами, должна быть в наличии воля к мышлению о том, чему покоряется душа. И вообще, в тот момент, когда воля в покорности теряет волю к мышлению, она подвергается опасности потерять себя. Воля, которая изначально принципиально отказывается мыслить об объекте своей покорности, может привести к крайности — к постоянному обмороку души.

Может ли такая же судьба постигнуть и любовь, другой элемент человеческого благоговения? Чтобы Я всегда оставалось безущербным, в любовь должно изливаться нечто, что из человеческой самости излучается в неизвестное. Я должно стремиться войти во все, что становится предметом его благоговения; оно должно стремиться сохранить себя по отношению ко всему, что охватывает его любовь: по отношению к неизвестному, сверхчувственному, находящемуся вовне. Чем, в частности, станет любовь, если Я не сохранит себя в силе до границ, где мы встречаем неизвестное, если не просветит это неизвестное светом мысли и разумного суждения? Такая любовь станет тем, что называют мечтательством. Но поскольку Я живет в душе рассудочной, оно, исходя из души рассудочной, или души характера, может начать свой путь к находящемуся вне ее неизвестному; но там оно не в состоянии полностью погасить себя. Воля может подавить себя; но если Я, если душа через чувство стремится охватить это внешнее, то Я не может себя подавить: оно всегда пребывает в чувстве, однако без поддержки мышления и воли без препон устремляется вовне. Это неосознаваемое самим Я устремление вовне приводит к тому, что такая любовь к неизвестному, которая не обладает волей к сильному мышлению, заставляет душу все больше впадать в мечтательство. В этом случае мы можем говорить по аналогии с теряющей себя покорностью, которую назвали душевным обмороком, — о душевном лунатизме точно так же, как говорят о лунатизме телесном. Мечтатель — тот, кто не берет с собой в неизвестное свое сильное Я; он желает проникнуть во внешнее, пользуясь лишь низшими способностями Я; такой человек, не дающий излиться из сознания своему Я во всей полноте, пытается постичь неведомое как бы во сне. Мечтательство, вес больше охватывая душу, превращается в то, что можно назвать непрерывным сновидческим состоянием, или душевным лунатизмом. Если душа не в состоянии установить правильные отношения с миром и с другими людьми, если она устремляется в жизнь, опасаясь использовать свет мышления, пренебрегая правильным отношением к окружающим ее вещам и существам, то такая душа, такое впавшее в лунатизм Я собьется с пути, будет идти по жизни подобно болотному огоньку.

Причина этого в том, что такой мечтатель, любовь Которого к неизвестному еще не пронизана огнем Я, опасается прийти к полным ясности и света мыслям о своем Я; он отказывается брать с собой свое Я во всей полноте своего мышления, в полном самосознании. Чем слабее самосознание, тем легче впасть в мечтательство. Лишь потому, что душа впадает в косность мышления, что она не Имеет воли осветить себя светом мышления там, где ей Встречается неизвестное, — лишь потому подобная душа приобретает такие свойства, которые можно назвать всевозможными формами суеверий. Мечтательной душе, витающей в грезах сентиментальной любви, идущей по жизни словно во сне, косной в мышлении душе, не желающей войти в мир в полном самосознании, такой душе свойственно слепо верить всему, ибо она безусловно склонна не проникать в вещи через внутреннее, затребованное мышлением усилие, мысля самостоятельно, но слепо принимать устоявшиеся истины и знания о вещах. Для этого не требуется самостоятельное, созидательное, исходящее из внутренней глубины мышление. Чтобы познать нечто внешнее, то, что предоставляют нам органы чувств, нам не требуется самосозидающее мышление; но чтобы познавать сверхчувственное, в какой бы форме оно ни являлось нашему познанию, не следует каким бы то ни было образом исключать мышление. Как только мы хотим постичь сверхчувственное одним наблюдением, мы тотчас оказываемся в области всевозможных иллюзий и заблуждений. И все заблуждения и суеверия, все, что может вести к сверхчувственному неверным, ложным путем, все это происходит в конечном счете только оттого, что человек не дает самосозидающему мышлению просветлить свое самосознание. Он, обладая волей к самостоятельному мышлению, никогда не будет обманут, воспринимая то, что несет весть из духовного мира. Самостоятельное мышление единственное средство — других полноценных средств вообще нет. И чем больше у человека воли к самосозидающему мышлению, тем больше возможности познать сверхчувственный мир в его истине, ясности и объективности: это может подтвердить любой исследователь духа. Таким образом, мы видим: для самовоспитания Я нам нужно то, что все больше восходит к душе сознательной, что при ее воспитании ведет за собой душу ко всему непознанному чувственному и непознанному сверхчувственному — это благоговение, объединяющее любовь и покорность. Если любовь и покорность пронизаны и прокалены правильным самоощущением, они становятся ступенями, ведущими нас все выше и дальше вперед. Правильное благоговение, в какой бы форме оно ни пронизывало и прокаляло душу, будь то молитва или другие формы, — не может вести к заблуждению; лучше всего узнается то, что с самого начала пробуждает горячее благоговение, т. е. любовь и покорность. И при здоровом воспитании особое внимание следует обращать на то, какие силы для развития души может дать импульс благоговения. Ребенку неизвестна большая часть мира. Тот, кто хочет наилучшим образом привести его к познанию неизвестного, станет пробуждать в нем благоговение к этому Неизвестному; ошибиться здесь невозможно, ибо верно направленное благоговение действительно ведет к тому, что можно назвать истинным опытом во всех областях жизни.

Человеческой душе даже в зрелом возрасте очень важно оглядываться на прошлое, вновь переживая почтение и благоговение. Душа, в пору своего детства частенько с благоговением взиравшая на почитаемых ею людей, На вещи, которых еще не могла постичь своим малым разумом, несет хороший импульс для развития жизни вширь и ввысь. Она всегда с благодарностью вспоминает о минувших событиях, например, о том, как в детстве слушала в кругу семьи разговоры о выдающихся личностях, о которых все отзывались с почтением и уважением. Тогда в душе пробуждается некий священный трепет, сообщающий благоговению особую интимность. С чувствами, Которые могут быть затронуты лишь с благоговением, человек рассказывает, как дрожащей рукой касался ручки двери и с робким почтением входил для первого знакомства в комнату кого-то очень уважаемого, о ком другие говорили с глубоким уважением и почтением. Подойти, сказать и услышать лишь несколько слов в разговоре, проникнутом благоговением, — вот один из лучших импульсов для высшего развития. Это благоговение может руководить нами прежде всего в поисках решения высших вопросов и загадок бытия. Оно может вести нас, когда мы пытаемся решать важнейшие проблемы души, когда хотим найти то, к чему стремимся, с чем хотим соединиться. Именно здесь благоговение является силой, которая влечет нас вверх и, подтягивая нас, укрепляюще действует на душевный организм человека. Как это происходит? Попытайтесь, наблюдая внешние выражения благоговения, понять, как оно проявляется именно во внешних жестах человека. Оно, выражаясь внешне, действует там, где развивается наиболее значительная из способностей человека. Как внешне выражается благоговение? Он сгибает колени, складывает ладони и преклоняет голову перед благоговейно почитаемым существом или объектом. Это те средства, благодаря которым Я и прежде всего высшие душевные члены способны переживаться наиболее интенсивно. Физически человек держится прямо благодаря крепко стоящим ногам. Он становится благословенным в жизни, излучая собственную сущность через ладони. Он может наблюдать небо и землю благодаря тому, что возникает в его голове, когда он поднимает и опускает ее. Но, наблюдая человека дальше, мы видим, что в самосознательной активности ноги наилучшим образом выпрямляются, если сначала они согласились преклонить колени перед тем, что достойно почитания. Ибо в этом жесте воспринимается некая сила, как бы устремляющаяся в наш организм. Те колени, что выпрямляются, не научившись сгибаться в благоговении, несут лишь то, что носили всегда: лишь собственное ничтожество, к которому им прибавить нечего. Но привыкшие к коленопреклонению ноги, выпрямляясь в коленях, получают новую силу и несут уже не ничтожество, но эту новую воспринятую силу. Те ладони, что хотят благословлять и утешать, не научившись прежде складываться в жесте почитания и благоговения, принесут не благословение и любовь, но только свое ничтожество. Но ладони, научившиеся складываться в жесте благоговения, воспринимают в этом жесте силу, что пронизывает их, и становятся ладонями, Мощно пронизанными своим Я. Ибо поток силы, воспринимаемой благоговейно сложенными ладонями, прежде чем излиться в них, проходит через сердце и воспламеняет любовь; и благоговение сложенных ладоней, проходя через сердце и изливаясь в них, становится благословением. Голова, обозревающая весь мир, направляя во все стороны органы зрения и слуха, как бы много она ни услышала и ни увидела, может встретить мир лишь собственной пустотой. Но та голова, что в благоговении склонилась Перед миром, опять же черпает из благоговения силу, пронизывающую ее; тогда она несет миру не пустоту, но воспринятые в благоговении чувства.

Кто, здраво мысля, изучит внешние выражения и жесты человека и узнает таким образом, что происходит в человеке, что действует в нем в живых взаимосвязях, тот увидит, какие выводы можно сделать из внешнего выражения благоговения, увидит, как это благоговение охватывает Я и повышает силу самости, как эта повышенная сила самости обретает возможность проникнуть в непознанное. Если мы хотим проникнуть в непознанное, мы должны идти ему навстречу со всеми нашими способностями; и мы делаем это, приближаясь к нему с любовью и Покорностью. Таким образом, мы видим, что Я не слабеет в благоговении, но становится крепче и мощнее. Благодаря этому самовоспитанию, благодаря благоговению Человек возвышает темные чувства и влечения, чувства симпатии и антипатии к вещам. Те чувства симпатии и антипатии, что бессознательно или подсознательно проникли в нашу душу, безотчетные и не освещенные светом суждения, именно эти чувства приходят к ясности, когда Я воспитывает себя в благоговении, прорастая к высшим душевным членам. Благодаря этому все симпатии и антипатии, все, что действует как темная сила, способная заблуждаться, пронизывается светом души. Прежде непросветленные симпатии и антипатии становятся суждением, суждением чувства, становятся эстетическим вкусом или правильно ориентированным моральным чувством. Воспитавшая себя в благоговении душа преображает свои темные симпатии и антипатии, темные чувства удовольствия и неудовольствия в чувство прекрасного и чувство добра. Душа, правильным образом очистившая свою волю к покорности в благоговении и сохранившая при этом самоощущение и самосознание, просветляет темные инстинкты и побуждения, пронизывавшие прежде человеческие желания и волевые импульсы, постепенно вырабатывая из них те внутренние импульсы, которые мы называем моральными идеалами. Благоговение есть самовоспитание души, восходящей от темных влечений и инстинктов, от жизненных страстей и желаний к моральным идеалам жизни. Благоговение есть то, что мы всаживаем в душу подобно ростку — и он всходит.

Кто непредвзято смотрит на жизнь, найдет и другой пример. Мы всюду видим, что человек в своей жизни проходит через восходящее и нисходящее развитие. На Детство и юность приходится восходящее развитие, затем оно некоторое время пребывает в покое; а в позднем возрасте и в старости начинается нисходящее развитие. Некоторым образом можно сказать, что нисходящее развитие в конце жизни характеризуется, хотя и в обратном смысле, тем же, что имело место в детстве и юности, причем свойства, воспринятые в детстве и юности, своеобразно проявляются вновь в конце жизни. Кто действительно наблюдает жизнь, видит, что люди, получившие в детстве много семян правильно ориентированного благоговения, в старости пожинают обильные всходы. Такое благоговение проявляется в старости как способность жить деятельно. Эта способность проявляется в старости как пара к благоговению, взращенному в юности. Юность без благоговения, юность, в которой не развивалась правильно направляемая покорность воли и правильно направляемые чувства любви, в старости обернется слабостью и бессилием. Мы относим благоговение к человеческой душе, долг которой — развиваться. Но тогда сущность благоговения проявляется и в том, что взятая в развитии душа может и должна быть охвачена этим благоговением. Имеется ли соответствующее свойство у тех, на кого мы взираем с благоговением? Если мы смотрим с любовью на другое существо, то в ответной его любви мы можем увидеть то, что, возможно, еще разовьется. Можем ли мы говорить о подобном и в отношении благоговения? Ошибочность этого предположения следует уже из того, что мы говорим: если человек покоряется Богу в любви, то он знает — Бог также склоняется к нему с любовью. Человек делает из благоговения то, что называет своим Богом во вселенной. Но чувство, отвечающее на благоговение, нельзя назвать благоговением. Мы не можем говорить о том, что Бог отвечает благоговением на наше благоговение к Нему. Что отвечает на благоговение? Что излучается в ответ на благоговение, когда оно направлено на Божество? В ответ излучается то, что Оно само не может охватить Своей волей и Своей мощью: могущество и, коль скоро речь идет о Божестве, Всемогущество. То, что мы в юности перерабатываем в благоговение, лучится нам в старости навстречу как жизненная сила, а то, что мы называем Божеством, к которому мы обратились в благоговении, лучится к нам обратно как переживание Всемогущества. Обращаем ли мы взор к бесконечному в своем величии звездному небу, и в нас воспламеняется благоговение к тому, что окружает нас со всех сторон и чего мы не в силах охватить; взираем ли на то, что в той или иной форме есть для нас незримый Бог, пронизывающий и оживотворяющий вселенную, в любом случае это — переживание всемогущества. Мы с благоговением взираем на это всемогущество, и из этого чувства возникает тезис: достичь того, соединиться с тем, что находится над нами, мы можем лишь в том случае, если с самого начала будем восходить к нему с благоговением. Погружаясь в благоговение, мы приближаемся к всемогуществу. Поэтому, строго говоря, можно вести речь лишь о таком всемогуществе, а о вселюбви не позволяет говорить языковое чутье. Власть может усиливаться и возвышаться. Если у кого-либо есть власть над двумя или тремя существами, то он сильнее в два-три раза. Власть возрастает пропорционально числу существ, на которых распространяется. Все иначе в случае любви. Когда мать любит ребенка, то не исключено, что она в той же степени любит второго, третьего или четвертого ребенка. Любви при этом вовсе не обязательно удваиваться или утраиваться. И если кто-то говорит, что должен делить свою любовь между двумя людьми, то он выражается неправильно. Тонкий слух коробит также, когда говорят о всеведении, как и о расплывчатой вселюбви. Любовь не имеет степеней и не может быть ограничена числом.

Любовь — одна часть благоговения, а покорность — другая. С покорностью дело обстоит не иначе чем с любовью. Мы можем быть покорны одному или другому неизвестному, если у нас вообще есть это чувство. Покорность может возрастать, но ей не обязательно делиться или умножаться в зависимости от числа существ, на которых она обращена. А так как любовь и покорность не нуждаются в делении, то они и не приводят Я, образующее единство, к необходимости терять себя или дробиться, когда оно с любовью покоряется неведомому или с покорностью к нему обращается. Так любовь и покорность правильным путем возводят душу к неизвестному и воспитывают ее от души рассудочной к душе сознательной. Если преодоление гнева воспитывает душу ощущающую, а чувство истины, стремление к истине — душу рассудочную, то благоговение воспитывает душу сознательную. Все больших знаний, все более обширного опыта достигает человек благодаря воспитанию души сознательной в благоговении. Но этим благоговением должно руководить самосознание, не боящееся света мышления. Если мы изливаем любовь, то благодаря собственной ценности она дает нам возможность взять нашу самость с собой; если мы склоняемся в благоговении, то оно тоже благодаря своей собственной ценности позволяет нам взять нашу самость С собой. Конечно, мы можем потерять себя, но делать этого не следует. Это очень важно; и прежде всего об этом не следует забывать, когда импульс благоговения используется при воспитании. Не следует пестовать слепое И бессознательное благоговение. В ногу с воспитанием благоговения должно идти воспитание здорового самоощущения.

Если мистики всех времен и Гете называли вечно-женским то неопределенное и неведомое, к чему влечется душа, то мы можем, не вызывая недоразумений, назвать «вечно-мужским» то, чем должно быть пронизано благоговение. Ибо как вечно-женское, в смысле мистиков и Гете, есть и в мужчине, и в женщине, так и вечно-мужское, это здоровое чувство самости, проникнутое благоговением, есть и в мужчине, и в женщине. И если понимать мистический хор Гете в смысле мистикой, то, опираясь на полученное нами знание о миссии благоговения, ведущего нас к неведомому, мы можем добавить к нему то, чем должно быть пронизано благоговение: вечно-мужское.

Этот опыт человеческой души, в котором слилось все благоговение, в котором оно выражает себя и достигает своей вершины, это соединение с неизвестным, к которому мы стремимся, эту «unio mystica», этот мистический союз мы, зная о миссии благоговения, можем теперь понять правильно.

Всякое мистическое соединение, при котором Я, желая соединиться с чем-либо неведомым, теряет себя, будет для души роковым. Потерявшее себя Я не предлагает неведомому ничего ценного. Чтобы пожертвовать собой неведомому, чтобы отдать ему в мистическом соединении собственную самость, необходимо иметь что-то чем можно жертвовать, кем-то уже стать. Если же слабое Я, не укрепившееся в себе, соединяется с тем, что над нами, такое соединение не имеет никакой ценности. Мистическое соединение имеет ценность, лишь когда сильное Я восходит к тем сферам, из которых к нам обращается мистическоий хор. О тех сферах, к которым для достижения высшего познания ведет возвышенное благоговение, Гете говорит прекрасными словами своего мистического хора:

Все преходящее Есть только подобие; Недостающее Здесь станет событие; Неописуемое, Здесь есть сделано; Вечно-женское Тянет нас туда.

Тогда и правильно понятое мистическое соединение может ответить на это: да,

Все преходящее Есть только подобие; Недостающее Здесь станет событие; Неописуемое, Здесь есть сделано; Вечно-мужское Тянет нас туда.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР

Мюнхен, 14 марта 1910

Глубокое впечатление производят строки, родившиеся у Гете при созерцании черепа Шиллера. Эта возможность предоставилась ему во время перенесения останков Шиллера из места временного захоронения в веймарский княжеский склеп.

Гете взял тогда череп Шиллера в руки и в формах этого удивительного творения увидел как бы отпечаток всего духовного существа своего друга. Выражение духовной сущности поэта в материальных линиях и формах вдохновило Гете на прекрасные строки:

Того из всех счастливым назову я, Пред кем природа-бог разоблачает, Как, плавя прах и в дух преобразуя, Она созданье духа сохраняет.

Кто в состоянии отдать должное такому душевному переживанию, которое испытал тогда Гете, тому будет легко направить мысли на те явления жизни, в которых разрабатывается внутренняя сущность, чтобы внешне выразиться в материальной форме, в пластических образованиях и линиях. И наиболее отчетливо предстает перед нами такой отпечаток, такое откровение внутренней сущности в том, что мы называем человеческим характером. Ведь в характере человека многообразно выражаются его постоянные переживания. И если мы говорим о человеском характере, то понимаем под этим некое единство.

Да, мы чувствуем, что характер — неотъемлемая часть всего человеческого существа; и если мысли, чувства и поступки человека в определенной степени не согласуются, то мы воспринимаем это как недостаток. Тогда мы говорим об изъяне человеческого существа, о внутреннем разладе в его характере как о какой-то фактической лакуне в его природе. Если человек в частной жизни проповедует те или иные принципы и идеалы, а в общественной жизни иной раз не следует им или поступает им вопреки, то мы говорим, что в нем нет внутренней цельности, что его характер с изъяном. Известно, что такой разлад может поставить человека в затруднительное положение или вообще привести к жизненной катастрофе. Гете хотел показать, что означает подобный разлад в человеческом существе, в знаменательных словах, которые у него произносит Фауст. Речь идет тут о словах, которые понимаются неверно даже теми, кто претендует на проникновение в замыслы Гете. Имеются в виду строки из «Фауста»:

Две Души живут, Ах! В моей груди, Одна желает отделить себя от другой: Одна держится в грубом любовном удовольствии За мир сковывающими органами; Другая поднимает себя властно из пыли К полям высоких предков

Этот разлад в душе довольно часто понимается как нечто достойное человеческих стремлений. Но Гете характеризует этот разлад отнюдь не столь однозначно. Из приведенного отрывка совершенно ясно, что Фауст произносит эти слова в ту пору своей жизни, когда он мучительно переживает воздействие двух стремлений, одно из которых влечет его к идеальным высотам, другое — к земному. Эти слова выражают чувство неудовлетворенности. Гете хочет охарактеризовать ими как раз то, что Фауст должен преодолеть. Этот разлад следует рассматривать не как нечто похвальное в человеческом характере, но как то, что следует преодолеть благодаря цельности характера, которая должна быть выработана.

Но если мы хотим постичь душой сущность человеческого характера, нам надо сегодня вновь обратиться мыслью к тому, о чем мы сказали в общих чертах, рассуждая о сущности благоговения. Мы вновь должны обратить внимание на то, что душевная жизнь человека, его внутренний мир в действительности представляет собой не просто хаос беспорядочного волнения ощущений, влечений, страстей, представлений и идеалов. Надо с полной определенностью сказать, что человеческая душа состоит из трех обособленных членов, что мы совершенно точно должны различать низший душевный член — душу ощущающую, средний душевный член — душу рассудочную, или душу характера, и высший душевный член — душу сознательную. Эти три члена в душевной жизни человека надо различать. Однако они не могут существовать раздельно: человеческая душа должна быть единой. Что же приводит эти три душевных члена к единству? Их приводит к единству то, что мы называем в собственном смысле слова человеческим Я, носителем человеческого самосознания.

Тогда оказывается, что в этом человеческом душевном существе, которое мы делим на три части: низший душевный член, душу ощущающую, средний душевный член, душу рассудочную, или душу характера, и высший душевный член, душу сознательную, Я является как бы Главным действующим лицом, которое внутри нашего душевного существа играет на трех душевных членах, как музыкант играет на струнах своего инструмента. А та гармония или дисгармония, которую Я извлекает из взаимодействия трех душевных членов, лежит в основе человеческого характера.

Я действительно представляет собой нечто подобное Внутреннему музыканту, который извлекает мощные аккорды то из души ощущающей, то из души рассудочной, или души характера, то из души сознательной. А в результате звучания этих трех душевных членов возникает гармония или дисгармония, которые проявляются в человеке и образуют подлинную основу его характера. Правда, такое описание характера будет совершенно абстрактным, но если мы хотим понять, как он возникает, следует более подробно рассмотреть всю жизнь и природу человека; мы должны показать, как проявляется, как выражается эта гармоническая или дисгармоническая игра Я на душевных членах во всей человеческой личности, в ее внешних проявлениях.

Мы уже говорили, что жизнь человека проходит перед нами в ежедневной смене состояний сна и бодрствования. Когда человек вечером засыпает, его ощущения, чувства радости, удовольствия и боли, все влечения и желания, все представления и восприятия, идеи и идеалы погружаются в неопределенную тьму, а его внутренний мир переходит в состояние бессознательности или подсознательности.

Что здесь происходит? Мы поймем это, вспомнив сказанное ранее: человек для духовной науки является сложным существом; он состоит из различных членов. Чтобы понять сущность характера в принципе, понять, что лежит в основе человека, мы сегодня должны в общих чертах вернуться к тому, что нам об этом уже известно.

Все, что мы можем чувственно воспринимать в человеке, все, что можем увидеть глазами, потрогать руками, все, что может изучаться только внешней наукой, — все это духовная наука называет физическим телом человека. Но то, что пронизывает и пропитывает физическое тело человека, то, что между рождением и смертью не дает этому физическому телу стать мертвым телом, подпадающим под действие химических и физических сил, мы называем в духовной науке эфирным, или жизненным телом. В сущности, внешний человек состоит из физического и эфирного тел. Кроме того, имеется третий член человеческого существа; это носитель всего, что при засыпании погружается во тьму бессознательного. Этот третий член человеческого существа мы называем астральным телом. Это астральное тело — носитель радости и страданий, удовольствия и боли, влечений, страстей и желаний, всего, что вздымается и волнуется в бодрствующей душе. И в этом астральном теле находится истинное средоточие нашего существа — Я. Но у обычного человека это астральное тело расчленяется дальше, так что мы находим в нем при дальнейшем делении то, что уже назвали душевными членами: душу ощущающую, душу рассудочную и душу сознательную.

Когда человек засыпает, в постели остаются физическое и эфирное тела; астральное тело вместе с тем, что мы обозначили как душу ощущающую, душу рассудочную, или душу характера, и душу сознательную, выделяется; выделяется также и Я. Астральное тело и Я во время сна всем своим существом находятся в духовном мире. Почему человек каждую ночь возвращается в духовный мир? Почему он каждую ночь должен покидать свои физическое и эфирное тела? Для человеческой жизни это имеет положительный смысл. И мы сможем правильно понять этот смысл душой, если сейчас рассмотрим следующее. Духовная наука говорит нам, что астральное тело является носителем радостей и страданий, удовольствия и боли, влечений, желаний и страстей. Пусть так. Но это именно те переживания, которые при засыпании погружаются во тьму бессознательного. Тем не менее утверждается, что астральное Тело вместе с Я находятся в духовном мире, т. е. подлинный внутренний человек своим астральным телом находится в духовном мире. Но влечения и страсти, все, что обитает в астральном теле, погружается по ночам во тьму бессознательного. Нет ли здесь противоречия?

Да, но только кажущееся. В самом деле, астральное Тело «шляется носителем радостей и страданий, удовольствия и боли — всего, что вздымается и волнуется в душевных переживаниях днем; но у современного человека оно не может воспринимать их самостоятельно.

Астральное тело и Я при восприятии собственных внутренних переживаний вынуждены довольствоваться их внешним отражением; а отражаться эти внутренние переживания могут лишь тогда, когда утром, при пробуждении, Я и астральное тело погружаются в эфирное и физическое тела. Тогда физическое и главным образом эфирное тело действуют подобно зеркалу, отражающему все наши внутренние переживания, все радости и страдания, удовольствия, боль и т. п. Как мы видим себя в зеркале, так в зеркале нашего физического и эфирного тел мы видим то, что переживается нами в астральном теле. Но не следует думать, что эта душевная жизнь, развертывающаяся перед нашей душой с утра до вечера, не требует никакой работы. Внутренний мир человека, Я и астральное тело, все, что представляют собой душа сознательная, душа рассудочная и душа ощущающая, все это должно работать, пользуясь своими способностями, над физическим и эфирным телами, должно — благодаря своему, так сказать, обоюдному влиянию на оба эти тела — прежде всего породить дневную жизнь со всеми ее перипетиями.

Между тем на эту дневную душевную деятельность расходуются определенные силы. В этом взаимодействии внутреннего и внешнего планов человека постоянно расходуются душевные силы. В результате человек по вечерам чувствует усталость, т. е. больше не в состоянии извлекать изнутри те силы, которые дают ему возможность участвовать в деятельности эфирного и физического тел. Когда человек по вечерам чувствует усталость, прежде всего в нем слабеют те духовные способности, которые связаны с материей. Когда ему трудно говорить, когда зрение, обоняние, вкус и, наконец, слух, наиболее духовное из чувств, постепенно слабеют, поскольку он не может черпать силы изнутри, это свидетельствует о том, что силы израсходованы за день.