Помоги проекту - поделись книгой:
2. Сатана пьет яблочный сок
Дней через десять после нового приступа болезни мне приснилось, что я сплю в старинной деревянной кровати с четырьмя столбиками по углам. Наверху каждого столбика имелся шар. На кровать, прямо посреди моего сна, уселся дьявол со скрипкой. У него было три носа, и вид он имел ошеломляющий. Ему было не более семи-восьми лет, и он был девочкой. Прежде чем он заиграл, я успел его спросить:
— Как тебя зовут, куколка?
— Сам не видишь, я Бафомет.
И Бафомет шмыгнул одним из своих трех носиков.
— А откуда ты сюда пришла?
— Если отсюда блосис камень в глубину, он упадет после тлетего дня. Вот тепель ты, папуля, и подумай, откуда я плисла.
— С каких это пор вы, сатанята, меняете пол и становитесь девочками?
— Чтобы соответствовать лазвитию у вас. Мы стали женского пола с тех пол, как женщины у вас на Земле получили плава. Сейчас женщины у вас становятся все сильнее и влиятельнее, так что и мы плиспосабливаемся. И мы лазвиваемся в этом наплавлении. Чтобы быть à la page[12], мы моделнизилуемся, папуля! Я тоже не вечно буду такой маленькой! По меле уклепления положения женщин и я буду уклепляться… Но хватит воплосов, кончай с этим, тем более ты и сплашивать-то не умеешь. Все влемя неплавильно задаешь воплосы. Тепель послушай, что тебе я скажу…
И начала играть на скрипке. Там, во сне, я узнал и то, что именно она играет. Я слушал эти трели и чувствовал, что дьявол прячет улыбку в слезы, погружает мажор в минор, теплое в холодное, время в вечность. Закончив произведение, трехносая девочка опустила инструмент и спросила:
— Понял, что я тебе говолила?
— Да, понял. Ты стала забывчивой. Повторяешься! То же самое ты уже один раз говорила, двести лет назад, когда ты была еще мужского пола, и говорила ты это одному итальянцу по имени Тартини. И он запомнил сказанное, от первого до последнего слова. И повторил на своей скрипке, как только проснулся.
— Повтолить-то он повтолил, да только ничего не понял! Музыку, папуля, можно декодиловать словами, вот что я хочу сказать! Плевлащаешь звуки в цифлы, а цифлы в буквы и тогда понимаешь, что я говолю. Но вам, людям, одно и то же надо повтолять по многу лаз, чтобы вы один лаз все-таки услышали. Я хочу лассказать тебе, как выглядел настоящий большой взлыв, как была создана Вселенная.
— Это меня не интересует. Столько существ родилось и умерло, ничего не зная о том, как выглядел настоящий большой взрыв! Я тоже обойдусь без этого знания.
— Но, папуля, куда отплавится твое длугое тело, как не сквозь Вселенную и сквозь века? И ты будешь говолить мне, что тебя не интелесует, как возник космос и как он выглядит?
Помню, как я изумился во сне и какими-то словами, которых сейчас не помню, подтвердил, что меня это действительно не интересует, на что девочка отрезала:
— Я действительно, как ты любишь говолить, не вижу будущего, я слепа в отношении завтлашнего дня, но зато мои воспоминания глубоки как Вселенная, и я помню, как возник оклужающий нас мил… Так что я могу тебе лассказать, как плоизошел большой взлыв. Но ты и сам это знаешь. Вспомни!
— Что вспомнить? Большой взрыв?
— Могу тебе налисовать, если тебе так легче будет понять.
И девочка достала из кармана кусочек канифоли, которой смазывают смычок, и начертила на полу две скрещивающиеся черты.
— Вот это, здесь, вечность, а это влемя.
Потом бросила канифоль так, как бросают биту при игре в «классики», и движением ноги отправила ее точно в точку пересечения двух линий. И здесь раздавила своим крохотным копытцем, на котором висели колокольчики.
— Слышал? Это был большой взлыв! Так возникла Вселенная: влемя лассекло вечность на две части. Из одной вечности получилось две — плошлое и будущее.
И тут вдруг перестала коверкать слова и заговорила гладко, без ошибок:
— Итак, подведем черту: когда впервые пересеклись вечность и время, произошел большой взрыв, и в результате возникла Вселенная. Эхо большого взрыва породило бесчисленное множество малых взрывов, бесчисленное множество новых пересечений вечности и времени, в которых зародилась жизнь. Это и есть все ваши «настоящие»… Но давай пока оставим большие темы и вернемся к твоей личной маленькой теме. Ты, папуля, утверждаешь, что после смерти у тебя будет другое тело. Это не так! Если бы другое тело существовало, оно было бы и у меня! После грехопадения мы оделись в звериные шкуры, и на этом все кончилось. То, что было до этого, — было и больше не повторится.
— А Якоб Бёме?
— Ха! Он говорит, что до грехопадения у нас было стеклянное тело. Для того, чтобы были видны все, даже мельчайшие, наши помыслы. А почему потом мы облеклись в звериные шкуры? Этого твой Бёме не говорит. Да для того, чтобы не все в нас было доступно наблюдению и контролю! Потому что внутри нас, папуля, похоть, одна похоть, и ничего больше!.. Но тебя и не интересует это стеклянное тело из Рая. Тебя интересует, существует ли другое тело, то, что появляется после смерти. Неужели ты действительно веришь в эту чушь, которой морочишь голову и себе, и другим? Забудь! Даже если бы оно существовало, ты никогда не захотел бы его иметь!
— Что ты имеешь в виду?
— Я ничего в виду не имею. Не я, а ты описал другое тело, причем описал прекрасно! Вспомни!
— Где я его описал?
— Вспомни, вспомни! Не ты ли рассказывал своей жене про венецианский карнавал? Вспомни! Там один из твоих любимых писателей встретил вампира. Это другое человеческое тело было мелким, старым, грязным и лживым, оно блеяло и пожирало бабочек. И называлось — упырь! Ты сам это говорил. Тебе бы хотелось заиметь такое другое тело?.. А есть примеры и похлеще. Вспомни-ка египетские мумии! Их хранили для того, чтобы с их помощью пополнять силы другого тела египетских фараонов! Осмотри Каирский музей! Там выставлены все сохранившиеся фараоны, а точнее, их тела. Сам видел, какой силы можно ждать от этих тел! Ты бы хотел заполучить такое после смерти? Чтобы оно поддерживало твое другое тело?.. Я уверена, что нет! Так что твое уравнение не годится. Все сотри! Составляй другое! Вспомни!
— Золотце мое, не стращай меня огородным пугалом! Зря стараешься! Все знают, что к будущему ты слепа, ты не видишь его, потому что в будущем нет твоей паутины, там нет времени. Мумия действительно представляет собой отражение индивидуума, она хранит все существенные компоненты конкретного организма, его ДНК — кости, волосы, ногти и забальзамированную кожу. На основании этой биологической формулы можно воссоздать существо, то есть создать по этим образцам новое тело. Возможно, новое тело будет иметь все то же, что и это, старое тело, то есть наряду с физическим и эфирное, астральное и ментальное тела, но нам это не известно. Да это и не важно… И вампир тоже представляет собой разновидность мумии. У него только костей нет, но есть зубы, кожа, волосы и ногти…
Юной дьяволице мой рассказ явно не понравился. Она хлюпнула одним из своих трех носиков, словно собираясь заплакать, и спросила, прервав меня на полуслове:
— У тебя тут сока не найдется, попить?
— А какой бы ты хотела?
— Можно яблочный, если есть.
Я подошел к столику с напитками и увидел на нем яблочный сок. Взял стакан и налил дьяволице немного сока.
— Спасибо, — сказала «девочка» и, сделав глоток, вдруг раздвоилась. Одна продолжала сидеть на кровати со скрипкой в руках, а вторая, развалившись в моем кресле в стиле бидермайер, потягивала сок.
Тут я кстати вспомнил, что кресла этого уже давно нет, мои борзые как-то раз в приступе ярости разодрали его в клочья. И еще кое-что показалось мне странным. Ни тот, ни другой дьявол не сознавал, что их стало двое. Когда тот, что сидел в кресле, протягивал мне стакан, чтобы я подлил ему сока, то протягивал руку, правда без стакана, и тот, который был на кровати, и я наливал и ему тоже, но сок на кровать не проливался. Я не мог понять, то ли они надо мной издеваются, то ли из-за этого трюка с удвоением и сами попали в дурацкое положение.
Когда тот, на кровати, выпил второй стакан сока из чего-то, чего я видеть не мог, он пристально посмотрел на меня и спросил:
— Неужели ты меня не узнаешь? Вспомни!
И тут я увидел, что теперь на моей кровати с той же самой скрипкой сидит очень красивая женщина. На ней было платье рококо с глубоким декольте. На руке, в которой она держала смычок, был зеленый перстень.
— Вспомни меня! Я Забетта. Та самая скрипачка из Венеции. Консерватория дельи Инкурабили! Неизлечимо больная в своем первом теле, в другом теле я искала и нашла здоровье, как мне и обещал перстень, когда позеленел. Так что живой камень перстня не лгал! То мое другое, здоровое тело отправилось в бесконечную Вселенную, потому что бесконечность соответствует здоровью. К сожалению, моя вселенная оказалась ложной. Это было похоже на то, как будто чихнешь, а потом вдохнешь воздух. Та вселенная пережила большой взрыв в фиксированном времени, а затем, достигнув максимального расширения, начала сжиматься. Дело в том, что бесконечная вселенная дышит. Но тот экземпляр вселенной имеет один недостаток: он вообще не располагает вечностью… Он был создан в бесконечном пространстве, в котором расширялся все быстрее и быстрее, но в конечном времени, то есть без вечности. Так что у меня не получилось вечной погони по бесконечности за каплей питьевой воды, и, таким образом, я не смогла получить «пищу агнца Божьего», то есть слезы Богородицы. Капли воды рассыпаны по бесконечной Вселенной, и, чтобы напиться, требуются века. Так я начала страдать от жажды, или, как говорит легенда восемнадцатого века, оказалась в руках «черных князей»… А кто к ним попал, тот навсегда мертв.
Тут вдруг ко мне обратился другой дьявол, развалившийся в кресле:
— Неужели ты и меня не узнаешь? Вспомни и меня!
Оказалось, что он теперь в монашеской рясе с надрезанной прямо через грубую ткань мышцей руки. На нем был синий перстень.
— Я иеромонах Гавриил. У меня в моем первом теле не было любви, поэтому, попав в другое тело, я принялся искать ее во Вселенной, которая располагает вечностью, потому что вечность соответствует любви. Это показал мой перстень, приобретший синий цвет. Но это не помогло мне выжить. Сейчас я знаю, какая разница между Христом и нами. Разница в смерти. Это две разных смерти.
— В каком смысле? — удивился я во сне.
— Он воскрес для вечности, а мы после смерти продолжаем идти к своему будущему.
— Что это значит?
— Мы все еще не научились, как выбрать правильное направление на вертикали вечности. Как говорит Святое Писание, «имеющие глаза да видят», и мы не видим, куда нужно сворачивать. Мы еще не созрели. Наше тело, то, первое, недостаточно очистилось. И это отражается на нашем другом теле. Может быть, однажды, если мы его очистим…
— А что же произошло с тобой?
— Я забрел в пространственно конечный, но погруженный в вечность космос. Он безвременен. В нем действительно нет возможности выжить, потому что вечность там не пересекается со временем, ведь его там нет, поэтому там нет условий жизни для человека. В таком месте не найдешь того, что мы назвали «хлевом для агнца Божьего». Не стоит и пытаться, напрасный труд…
С этими словами дьявол сбросил с себя монашескую рясу и встал, чтобы что-то взять с постели. Он снова был в единственном числе, а тот, что сидел на постели, исчез. Там лежали только скрипка и смычок. Я подумал во сне: интересно, а когда я проснусь, найду я их на своей кровати?
— Теперь на очереди третий вариант, — продолжил он. — Эта модель космоса для тебя имеет особое значение. Вначале центры тяжести Вселенной были распределены равномерно, плотность материи была совсем небольшой. Однако началось сжатие, контракция, и когда эта самосгущающаяся Вселенная достигнет максимума плотности, снова начнется расширение до бесконечности. Не надо забывать, что дышит и время, а не только пространство! И время расширяется и сжимается, папуля, задумайся над этим. Время конвертируется. Оно поедает само себя. А что возникает в тот момент, когда время бесконечно расширилось и еще не начало сжиматься? Оно на мгновение становится вечностью! Таким образом, здесь мы имеем в распоряжении не только время и вечность, но и пространство. Вот тут-то и происходит настоящий большой взрыв. Это значит, что при взрыве ты, несомый своим другим телом, окажешься очень, очень далеко, но потом, коль скоро в твоем распоряжении достаточно времени, успеешь вернуться, увлекаемый сжатием пространства и вечности (которые, вспомни, дышат). И знаешь, что тогда будет?
— Что?
— Тогда к тебе вернется твое другое тело и встретится с твоим первым телом. И с этого момента ты сможешь утверждать: другое тело существует! Сможешь сказать: мое другое тело будет иметь счастье выжить только в этом третьем виде Вселенной. Но подумай, есть ли смысл в таком счастье? Во встрече с самим собой? Если это так, как оно и должно быть в такой системе, нам нет спасения. Куда деть свое другое тело так, чтобы не встретиться с ним? Если бы я нашла, куда бежать от самой себя, я бы уже давно это сделала! Это же можно сказать и про тебя!
— Боюсь, что нельзя. Если наши другие тела — это те инопланетяне, над существованием или несуществованием которых мы веками ломаем голову, если наши другие тела устремляются во Вселенную в поисках своего нового «настоящего» и капель воды, может случиться, что эта Вселенная, которая постоянно и со все возрастающей скоростью расширяется, унесет их так далеко от нас, что мы больше не сможем поддерживать взаимную связь даже с помощью мыслей, наша мысль уже никогда не успеет догнать их, и мы больше не сможем установить, имеем мы другое тело или нет, другими словами, есть ли во Вселенной инопланетяне, или их нет…
— Какая прелесть! — воскликнула «девочка». — Вот, оказывается, на что ты надеешься. У тебя движущей силой для бегства во Вселенную является страх встретиться с самим собой. Лучшего не придумаешь. Надеешься, что в другом теле тебе не придется встретиться со своим первым телом. А ты знаешь, что означала бы встреча твоего первого тела с твоим другим телом?
— Что? Интересно узнать твое мнение.
— Такую встречу в ваших священных книгах Иисус называет Страшным судом, а Будда реинкарнацией. Если исходить из этого, то я утверждаю, что ты бы хотел избежать встречи твоего другого тела с первым, не так ли? Или оттянуть эту встречу как можно дальше во времени. Правда? Ведь тебе было бы страшно. Вспомни! Разве не так? И сам Иисус с трудом справлялся с этим. Вспомни, как Он сказал Марии Магдалине: «Не прикасайся ко Мне, потому что Я еще не вернулся к Отцу Своему…» Он едва сумел обуздать два своих тела, оказавшихся в один момент вместе. Слабак!
— И что же, по-твоему, вытекает из этих рассказиков? — поинтересовался я, садясь на кровати.
— На твое счастье, ни одна из этих моделей не является настоящей. Они не соответствуют современному положению дел в космосе.
— А какая же настоящая? — спросил я, едва не проснувшись от того напряжения, с которым ждал ответа.
— Настоящая — четвертая, та, которая и не снилась твоей астрономии.
— И что там, в той настоящей?
— Этого я тебе не скажу. Мне эта настоящая вообще не интересна. Сам узнаешь.
— Когда?
— Как только умрешь, — поставила точку малышка Бафомет, снова шмыгнув одним из трех носиков, и направилась к двери. Она слегка прихрамывала. По мере ее удаления от меня смычок постепенно искривлялся и превратился в хвост, а скрипка в задницу. В дверях «дитя» обернулось и добавило:
— И имей в виду, это не я тебе снилась. Снился ты мне.
3. Глава для тех, кто не любит думать
— Не согласятся ли красавица и чудовище в ближайший вторник прийти ко мне на ужин? — спросил меня как-то в пятницу Теодор Илич Чешляр.
Когда я передал его вопрос Лизе, она сказала:
— Для меня это не самый подходящий момент, но все зависит от тебя, ты хотел бы пойти? Насколько я помню, между тобой и этим Теодором какой-то особой любви нет. Интересно, кого он хочет нам показать?
— Наверное, свою избранницу. Он собирается жениться, и это будет чем-то вроде ужина в честь обручения. Он заказал в ресторане мясо молодой акулы и какое-то особенное вино.
— А не поздновато ему венчаться?
Когда мы в назначенный день появились в белградской квартире Теодора, все было готово, стол накрыт, но особа, которая должна была стать для нас сюрпризом, еще даже не возникла на горизонте. Теодор выглядел великолепно, он был в подтяжках и курил трубку, дым которой наполнял комнату мягким запахом яблок с корицей. Он нервничал, а когда наконец раздался звонок у входной двери, ввел в комнату даму, которая вызвала шок и у Лизы, и у меня. У каждого из нас по разным причинам. На ней был длинный черный жилет из конопли поверх белого платья и чарующая улыбка с избытком сияющих зубов. Платье было подпоясано мужским галстуком в радужную полоску.
— Имею честь представить вам мадемуазель Лидию Сакач, — начал Теодор, но, к моему изумлению, Лиза прервала его, резко заявив:
— Нет необходимости. Мы знакомы.
И тут же пришлось удивиться Лизе, так как Лидия, обратившись ко мне, заявила:
— И мы знакомы. Мы учились в одной школе.
— Все трое! — добавил Теодор и тут же спросил: — А откуда знаете друг друга вы?
На что Лидия сухо пояснила, что с Лизой они встречались во время раскопок в Китае.
— Ну, знаешь, я была готова к чему угодно, но только не к тому, что сегодня вечером здесь встречусь с тобой. Я вообще считала, что ты француженка, — добавила Лиза, и взгляд ее остановился на волосах Лидии.
У гостьи моего друга в завязанные узлом волосы была воткнута необычная китайская палочка, такая, какими пользуются для еды, из красного дерева, с бабочкой, вырезанной на утолщенной верхней части.
Когда мы сели за стол, Теодор разлил нам ледяное вино фиолетового цвета с запахом розы, поднял запотевший бокал и торжественно произнес своеобразный тост:
— Сегодня вечером я хотел бы сообщить вам нечто весьма важное для меня. Я попросил мадемуазель Лидию стать моей женой, и сегодня вечером мы услышим ее ответ.
Этот ответ стал вторым шоком за время нашего визита. Последовал он далеко не сразу, а только под конец ужина, в течение которого мы не понимали ни что должно было бы происходить, ни что происходит на самом деле. В комнате воцарилось напряжение, казалось, что из вина, которое мы пили, испарялись и витали над нами энергии соли, сахара, лимона и полыни, всего того, что в сочетании может сделать вино превосходным. Правда, в тот вечер все эти энергии не вызывали в нас хорошего настроения. Паря где-то над нами, они словно не решались проявить себя, и от этого вино не бодрило. Никто не понимал, что ест. Разговор повисал на кончике ножа и вилки…
Наконец Лидия, задумчиво вертя в руках бокал, заговорила:
— Прежде чем я дам ответ, мой дорогой Теодор, мне кажется, тебе следует кое-что узнать о моей жизни, особенно о том ее периоде, когда мы потеряли друг друга из виду, когда мы годами не появлялись в этом городе и в этой стране. Возможно, ты всем нам подстроил ловушку, потому что моя исповедь прозвучит перед присутствующими здесь свидетелями, но ничего не поделаешь… Начну я с тех дивных дней, когда мы вместе ходили в школу, в одну из белградских гимназий неподалеку от Ташмайдана. И когда мы с тобой начали «развлекаться», как это тогда называлось. На катке, с обжигающими поцелуями под музыку на ледяном воздухе парка. Все начиналось прекрасно, и, как ты знаешь, гимназия запомнила нас как одну из тех идеальных пар, какие встречаются в каждом поколении лишь раз. Потом ты решил поехать в Италию, навестить свою тетю, а меня оставил здесь. Ты не лишил меня невинности только потому, что был невероятно ревнив и боялся, что без тебя я пущусь во все тяжкие. Так мы и расстались, уверенные, что это ненадолго. Помнишь, тогда повсюду звучала одна песенка, которую мы все знали:
Я и пришла без пяти пять, а ты — нет. Ты, мой котик, опоздал примерно на четыре тысячи лет. Я не знаю и не хочу знать, что ты нашел в Италии, а потом неизвестно где, но, учитывая то, что ты попросил моей руки, считаю своим долгом сообщить тебе о том, что происходило со мной во время этой паузы в наших отношениях, которая несколько затянулась…
Над столом повисло молчание, еще более глубокое, чем наши воспоминания, только звякнул Лизин нож. Потом Лидия снова заговорила, и мы услышали нечто невероятное. Говорила она медленно, внятно, прицеливаясь в Теодора то одним, то другим глазом через зубцы вилки, которую держала перед лицом.
— Как это бывает с любой жизнью, и в мою жизнь тоже захаживали посетители. Одни более, другие менее глубоко проникали в мое тело. Все эти другие, чужие тела, как и всех посетителей, я принимала с большей или меньшей степенью радушия, всех их я в большей или меньшей степени любила. Первым, кто через мою девическую ауру внедрил в меня биение своего сердца, был преподаватель китайского языка, профессор Алексей Скобцофф, китаист парижской высшей школы, Института восточных языков и литератур на рю де Лилль. У него были глаза разного цвета и член, похожий на член его знаменитого земляка Распутина, который и по сей день хранится в банке с формалином. Он научил меня не только китайскому языку, но и тому, что будущее способно обновляться. Следующим был Ян Руисбрёк, специалист по нордической магии в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Этот был слегка косоглаз, что придавало ему особый шарм. Он целый месяц продержал меня взаперти в своей квартире на Сорок второй улице, кормил и одевал как царицу, а сам не мылся и не грязнился. Выпустил он меня через четыре недели и больше никогда не посмотрел в мою сторону. Шакик Шораварди из Института современных искусств в Лондоне обучил меня йоге и тому, как (если я захочу) правильно выговорить священный слог «ОМ», чтобы извергнуть из себя его семя. Следующим, если не ошибаюсь, стал миланский врач Эдуардо Фрутти. В молодости он был номинирован на «Оскар» за музыку к кинофильмам, а к тому моменту, когда мы встретились, у него была и одна номинация на Нобелевскую премию в области медицины. Он был богат, а зарабатывал тем, что приживлял женщинам новую плеву, используя кусочек кожи с века пациентки. Однажды он и мне предложил сделать такую операцию, причем бесплатно, но я отказалась и рассталась с ним навсегда…
— Тут, Лидия, ты была не права, по-моему, ты, как говорится, промахнулась, — вмешалась Лиза в исповедь, которую мы слушали в ледяной тишине. — Может быть, ему захотелось лишить тебя невинности во второй раз, если не он сделал это в первый, может, он пожелал твоего другого, невинного тела.
Осталось непонятно, то ли Лиза хотела повернуть разговор в другое русло, чтобы разрядить напряженность, то ли вообще обратить все в шутку. Почувствовав это, Теодор Илич Чешляр включил музыку. Зазвучал голос какого-то восточного певца, который, казалось, пел, стиснув зубами тряпку…
— Это ты хорошо сказала, — ответила Лиза сквозь звучащую мелодию, — но я прекрасно знала, что мою повторную дефлорацию он предназначал не себе. Операция должна была стать чем-то вроде его небольшого прощального подарка мне, чтобы с помощью этой повторной невинности я продалась подороже какому-нибудь Теодору или другому охотнику до поздней любви. Мне даже жалко было уходить от моего хирурга, потому что он был красив, ездил на «бугатти», великолепно играл на рояле (у него был «Стейнвей», и я мечтала, чтобы меня в нем похоронили), у него были волнистые волосы, блестящие ухоженные ногти, белые зубы, гладкая кожа, одним словом, его ДНК заслуживала использования после его смерти. Умер он три года назад где-то в Азии, от птичьего гриппа. Меня утешил один армянин, специалист по компьютерам из «Europian Educational Network», он выучил меня на порногладиатора, это такой секс, между спортом и убийством. У этого были очень сильные икры, он всегда мочился сидя и был чемпионом по гребле на какой-то лодке в каком-то колледже. Он повез меня в Константинополь, там, на Мисир-базаре, купил мне ожерелье из плетеной золотой нити (двадцать два карата, двенадцать тысяч узелков на квадратный дециметр) и навсегда исчез из моей жизни в улочках Капали-чаршии, бросившись вслед за каким-то хорошеньким мальчишкой. Он оставил меня одну в турецкой столице, а мальчишку наверняка догнал, потому что позже, насколько мне известно, оказался в госпитале для больных СПИДом во Франции.
Поделиться книгой: