Овсянки

желтый город пучеж трасса прошивает насквозь. мы остановились у хозяйственного магазина на центральной улице. мирон алексеевич купил там керосин — тридцать бутылок. вынес в четырех пакетах — положил сзади. почему-то не оказалось топорищ

— только вместе с самими топорами. мы решили взять их в балахне. темнело понемногу. темнели танины виски. овсянки трогали их клювами и пели: зинь-зинь-ци-и!..

мирону алексеевичу всю дорогу названивали на мобильный — в основном по различным служебным вопросам. и с комбината, и с вологды, и с коноплянки..

один раз позвонила даже танина мама. она пару раз набирала дочь — хотела спросить какую-то ерунду — а не сумела дозвониться. он ничего ей разумеется не сказал. после очередного такого вызова мирон алексеевич вспомнил как-будто что-то. поискал в телефоне — и протянул его мне. на экране стояла аудиозапись. мирон алексеевич предложил мне нажать на старт. уточнив как это сделать — я нажал на большую синюю кнопку. что-то невнятное раздалось. мирон алексеевич взял телефон у меня из рук — и прибавил громкость. из телефона шло какое-то хлопанье-хлюпанье.

— приложите к уху. приложите — так слышно лучше. это таня делает ртом. я всегда просил ее делать шумно. она долго стеснялась — и меня поругивала. но потом смирилась. так долго всегда это длилось. моя теплая… мучительница моя..

мирон алексеевич прибавил скорость автомобиля. мне в ухо лились — нестерпимо громкие нестерпимо печальные звуки. запись закончилась. я запустил еще раз — и отложил телефон к лобовому стеклу. тянулся за окнами мокрый снег. работали фары и дворники. мирон алексеевич плакал. мне захотелось расцеловать его таню за такую старательную нежность. окрики овсянок вплетались в танину сочную музыку — льющуюся из мобильника.

снова и снова пуская ту запись — мы

почти за час домчались до балахны.

* * *

здесь нам повезло с хозяйственным. мы купили около восьмидесяти топорищ — сколько в магазине было. черенков для лопат штук сорок. вечерние молочаи лежали впереди. мы рассчитывали частично их по окружной объехать. влетишь в молочаи через сормово — замучишься из них выбираться. тем более в час пик. молочаи — нижний новгород. город для утренних и дневных прогулок по ароматным пустым кафе — для уличных вечерних- ночных веселий. для того чтобы танцевать, глотая коньяк — сразу на всех его виадуках.

в геленвагене было темно. тикали наши птицы. я спросил у притихшего мирона алексеевича помогал ли он танюше стричь ее мед и хлеб? мирон алексеевич сразу же оживился.

— дорогой аист всеволодович! — да конечно! только ноги танюше я уж старался не брить. боялся поранить. ну а мед и хлеб — только вместе всегда. или сам — или таня передо мной. как и подмышки. вы заглянули тане в подмышки? они у нее слегка заросли. обычно к зиме я просил танюшу перестать стричь волосы. и к новому году вся она превращалась в наш лучший секрет. скромная молодая красивая в красивой одежде — а под одеждой такие букеты среди сверкающей белизны… травяные острова — и я в них как утка. когда я снизу нырял в танюшу — в островах под ключицами прятал глаза: этой травой промакивал слезы. таня думала что потеет. она меня тоже любила — но тихо. обнимет за спину — целует и не поет… вы видели — танины волосы еще не успели как следует вырасти — ведь до нового года больше чем месяц.

мы не материмся по-русски. это непростительно. и не помним собственных заветных слов. но кто-то привез давно это слово — манянь — от вологодских коми — из близкого солнечного созвучного нам языка. оно очень быстро распространилось среди мери. что такое манянь — в коми знает каждый ребенок — и частенько получает за него от взрослых по губам. манянь — это слово- женщина. это под животом. это там — где волосы, на которые мы вяжем разноцветные нити — если женщина выходит замуж или мертва. ма — это мед. нянь — это хлеб. с коми перевод дословен. мы с удовольствием восприняли — и говорим 'мед и хлеб'. можно 'хлеб с медом'. очевидно мерянское имя было близким по смыслу.

машины уже текли лентами. нами езжены-переезжены эти дороги. но видно мирон алексеевич был слишком далек — где-то с живой танюшей. мы не повернули вовремя вправо — и влетели в молочаи — и увязли в них. нам по- дружески замигали все их светофоры — и теплые окна сормовских квартир, в которые только что возвратились усталые люди.

* * *

я предложил — раз уж закрутились молочаями — не заехать ли в 'мегу'? — купим там уголь для шашлыков. крюк сделаем незначительный. после мызинского моста проедем на федяково — а потом уж вернемся к оке и двинем на нужный нам богородск — на мещерскую поросль. мирон алексеевич радостно кивнул. березовый уголь лежал повсюду. но видимо хотелось ему как и мне попасть сейчас в гипермаркет — в его сияюще-леденящую атмосферу. там много женщин — и все живые. там много негреющих огней.

ползли в пробках — молчали — наконец подъехали — припарковались со стороны 'оби'. я хотел было загнать дутых птиц в клетку. они не согласились. пусть. мы закутали голову танюши. спросив разрешения у мирона алексеевича — я насыпал полную горсть кормовой смеси — и ударил ей о потолок. зерна рассыпались по

всей машине. вы ешьте — а мы пошли.

* * *

нам тут было довольно уютно — мы топали, топали… прошагали всю 'мегу' насквозь. отвечали на взгляды консультанток — молодых и милых. поели икеавских сосисок — чтобы быстро покончить с голодом. сходили в туалет. повернули в обратный путь. я заметил черный телескоп в каком-то отделе — и подошел к нему. подплыла душистая девушка лет двадцати — и мне про него рассказала. я поблагодарил — она попрощалась. мы забрели в 'оби' — взяли тележку — отыскали уголь. положили четыре самых больших мешка. чуть постояли в кассу. расплатились. двинулись было вниз. но на травелаторе тележку спускать нам не дали. из-за выпущенной из рук такой же тележки здесь недавно оказывается погиб малыш. кое-как мы взвалили на плечи этот

увесистый уголь — и пошагали к джипу.

* * *

за ольгино нас остановил дорожный патруль. сырая-тестяная физиономия в фуражке отсалютовала мирону алексеевичу. мы показали ей свои физиономии — примерно такие же. — откуда вы? — из неи.

— куда едете? — в мещерскую поросль.

— что везете? — веретеницу. она умерла. тестяная физиономия отсалютовала еще раз — и скрылась. мы поехали. в молочаях и его ближайших окрестностях живет и работает очень много мери. дорожные инспекторы — так через одного они. медленно и верно меря поступает на эти должности. чтобы днями и ночами наши траурные машины беспрепятственно шли. на дорогах ивановской и костромской областей мерян с жезлами и в форме под восемьдесят пять процентов. да и оставшиеся пятнадцать про нас осведомлены.

* * *

после богородска мы не пошли той же трассой в привычную ворсму — а двинулись на мещерскую поросль узкими асфальтами сквозь вечерние села некогда шуклинской муромы. мы петляли — перепрыгивали невидимые реки — освещали фарами жидкие улицы — пьяных и псов на них. чуть не переехали упавшую под колеса бабулю. резко остановились — танюша от этого с сидений сползла. упала бы и вовсе — не дали красивые угольные мешки. они стояли тут же за спинками наших кресел — и заполняли пустоту, предназначенную ногам пассажиров сидящих позади. но все равно пришлось выходить — и поправлять татьяну. овсянки — пока мы прыгали ухабами — носились по салону как стрижи. это был последний участок нашей дороги. в девять вечера мы въехали в мещерскую поросль. город горбатов

на оке. на гербе его цветет яблоня.

* * *

подъехали к фирменному магазинчику канатно-вервочной фабрики. он конечно же был закрыт. мирон алексеевич набрал по мобильному продавца сережу — и попросил его прийти. сережа пришел — и продал нам горбатовской веревки. принес ножи. сережа

был мудрый. ему уже под семьдесят.

* * *

нельзя сжигать в темноте. ночевать в гостинице с таней — тоже. сережа не звал нас к себе — ведь мы бы не согласились. прокатившись через горбатов — мы выехали к склонам у оки — встали на одном из них в покрывавшем

вершину лесочке. будем ждать до утра.

* * *

мы слушали радио. нам хватило дневного

дыма. мы уснули легко — и таня не снилась нам.

* * *

умывались — поливая друг другу из пластиковой бутылки — в половине пятого утра. зубная паста была в салоне у мирона алексеевича. и щетки — его и танина. он чистил таниной — а я пальцем. снег не падал — но местами тускнел. было темновато. мы сидели в машине. медовый месяц? — а почему здесь?

— ехать далеко не хотелось. оба мы школьниками не раз проплывали по оке. таня в эту реку тогда еще влюбилась — да и я всегда был и буду ей рад. сняли дом — и после свадьбы приехали. правда на неделю

— а не на месяц. а мещерская поросль — так это ведь так красиво! удивительно хрупкий октябрь был… в магазинах пустота — и на улицах. 1990-й. а у нас — припасы к свадьбе. тане девятнадцать. мне тридцать четыре. в

неограниченном количестве мед и хлеб.

* * *

было мусорно — из-за овсянок. мы еще посидели так. овсянки меня не слушались — не хотели в клетку. охраняйте танюшу. — сказали мы им. и отправились готовить место.

мы нашли его быстро. и поляна вроде бы — и река видна. надо чтобы рядом была река. ведь она размывает и уносит горе. мы уцепимся глазами за нее.

мы вернулись — и вынесли в одеяле таню. оставили геленваген открытым. овсянки полетели — то следом то впереди. положили на север головой — к нашей нее. развернули одеяло. сходили несколько раз туда-сюда — прежде чем вынесли все необходимое. я резал веревки. мирон алексеевич чуть поодаль открывал керосин — бутылку к бутылке. черенками и топорищами мы обвязали танюшу. она была очень сильно мертва. мы снова подняли ей платье — бережно на живот. открыли украшенные женские волосы. поджигать будем именно здесь. под голову тане высыпали уголь. как валом огородили все тело ее углем. овсянки то взлетали — то садились на землю. они были рядом. мы взялись за керосин. первые две бутылки мирон алексеевич вылил прямо на танечкин мед и хлеб.

запах керосина самурайской саблей рубанул воздух и разорвал все наши связи с танюшей.

мы не встретимся. у мери нет

богов — только любовь друг к другу.

* * *

таня козлова — в девичестве овсянкина — горела. скрипело — щелкало — пахло. овсянки вились близко — насколько могли. в этом гукающем полутреске мирон алексеевич снова запустил в мобильном запись живых танюшиных языка и губ. несмотря на поющий костер — мы отчетливо ее слышали. потом мирон алексеевич эту запись стер.

* * *

чтоб ничего почти не оставалось от костей — мы доплескивали керосин. досыпали уголь. сливали бензин из геленвагена. принесли забытую танину подушку — и сожгли тоже. подтаскивали заранее замеченные сырые упавшие ветви. они шипели и смешивали запахи. смотрели и смотрели на лежащую

внизу оку — незастывшую нашу душу.

* * *

кости остались. хоть и еле-еле. мы все сделали грамотно — но они всегда остаются — если не строить над мертвым сруб. но сруба мы не могли себе позволить. жили бы если в лесной деревне — если бы там же и жгли — то да. а тут же кругом люди. нужно все делать быстро — пока например горбатовские замечательные дети не прибежали посмотреть что тут за костерок. и мы привыкли хладнокровно относиться к костям. хоть лучше конечно чтобы их не было — чтобы оставалось лишь темное на земле пятно. прах от татьяны вместе с головешками мы закатили палками в единственный несожженный из-под угля мешок. спустились вниз — и высыпали в

реку. отмылись от копоти заодно.

как и тогда с отцом — обратив маму и сестренку в теплый ветер на костре в ужуге — мы были с моим директором спокойными, усталыми, живыми.

вернувшись к месту сожжения — в тот самый мешок сложили пустые керосиновые бутылки.

я совсем забыл про овсянок. где они? впрочем ладно. летите в лес. живите теперь на воле. но овсянки оказались

в джипе. я улыбнулся: умницы мои..

* * *

дымить теперь не было смысла. ведь дымом мы пропитались насквозь. впервые мы закурили. в горбатове отдали сереже ножи. в ближайший контейнер выбросили бутылки. поехали удобной дорогой на ворсму. мы были обессилены. голодны. сексуально напряжены. но нам было радостно. и да — легко смертельно. едем в молочаи! едем в молочаи! помоемся и отдохнем. не поедем сегодня в нею. в густых молочаях укроемся до следующего утра. гостиница 'волжский откос' с кусочком верхне-волжского бульвара — больше нам ничего не нужно. в радио пел таркан. самую известную песню. аламадан айрылык олмаз… я подумал что он не турок — а только что сжегший свою веретеницу костромской меря. сказал об этом мирону алексеевичу — он с благодарностью

улыбнулся мне. танцевали ноги и руки.

* * *

проехали богородск. кажется они очень умные. — сказал я об овсянках. — давайте попросим их о чем-нибудь? недолго думая — мы попросили у них бессмертия. бессмертием мы называем смерть от воды.

утонуть — мечта каждого мери. мы не верим в жизнь после смерти. и только утонувшие продолжают жить — в воде и вблизи от берега. только лучше тонуть в реке — чтобы не сидеть как скучный карп в глухом озере, а иметь возможность двигаться целым миром. вода — сама жизнь. и утонуть — значит в ней задохнуться: одновременно от радости нежности и тоски. утонувшего если

найдут — не сжигают — а привязывают груз и опускают обратно в воду. вода заменит его тело на новое, гибкое, способное к превращениям. только утонувшие могут встречаться друг с другом.

мой папа тоже мечтал утонуть. как-то даже продолбил лед пешней и спустил туда свою пишущую машинку — чтобы пользоваться ей потом. но так и не утонул — хоть и много раз окликал реку: купался в холод с болями в сердце — таскался выпивший на неокрепший лед. это нескромно — поэтому отец и умер непохожей смертью: нечаянно выпил суррогатный спирт. так жалко всем его было. нельзя утопиться. меряне не топятся. это нескромно. это по-русски чересчур. как мчаться в рай обгоняя всех. от русских святых катерин в волге не протолкнуться. чопорные дуры. река сама отберет для себя людей. вода — суд наивысший.

утонешь — так утонешь. станешь жителем берегов и воды. не утонешь — так будешь

сожжен или закопан — и навсегда исчезнешь.

* * *

тихо-тихо в 'волжском откосе'. хоть и занято — как выяснилось — было почти все. мы заплатили за обычный двухместный. поднялись на третий этаж. прохлада этого просторного сталинского фрегата плывущего над далями подходила нам как никогда. после сожжения танюши овсянки сделались удивительно послушными. на заправочной станции перед молочаями дали посадить себя в клетку. пока мы заполняли анкеты в гостиничном холле — сидели как чучела — ни звуком не вызвали недовольство администраторов. и теперь мирно прыгали по полу клетки — в чистом номере на журнальном столе. мы заправили постели. вымылись. на втором этаже поели. вышли на бульвар — расстегнутые. прямо против гостиницы оперлись на парапет. почти зимняя волга врачует глаза. снова стало очень тепло — и немножко снежно. к нам подошли две девушки: вы нас не хотите? мы улыбнулись: как хорошо что вы есть. мы вас очень хотим. но давайте сначала купим вина в нормальном магазине.

мы сходили на алексеевскую — купили сурож и херес — розовый портвейн и кагор: каждому в руку по крымской бутылке — каждому по две! минеральной воды — мандаринов. против кремля за фонтаном в сквере взяли зачем-то еще шаурмы. девушек звали юля и римма. они были ничего. смеялись когда

мы представились: мирон и аист.

* * *

в номере мы разделись — попросили раздеться девушек. было холодно — но выручало вино. мы еще на бульваре предложили подругам остаться на ночь. они были рады — ведь мы не стояли за ценой. когда вино перестало греть — мы накинули на плечи кроватные покрывала и одеяла. время от времени мы расходились по комнатам. так принято после похорон. очень бывает нужно. в 'волжском откосе' просторные номера. любой обычный двухместный — значит всегда двухкомнатный. юля была постоянно со мной. она была из кстово. имела очень девичий мед и хлеб. покалывали волосики. она их утром подстригла. я представил как мы в это время в мещерской поросли льем керосин. мед и хлеб риммы пах на весь номер жасмином. она при нас поводила эфирной палочкой по блестящим волосам — щепоткой нависавшими над клитором. юля была тихая — а римма прыткая. увидев у мирона алексеевича обручальное кольцо на левой руке — римма спросила: жена умерла? мирон алексеевич кивнул: недавно. римма погладила грудью его ладонь.

мы смотрели телевизор — и спускались в ресторан ужинать. персонал неодобрительно поглядывал на нас. но мы были очень признательны римме и юле. это ведь тоже реки — женские живые тела. уносят горе — и утонуть в них можно. мы положили их спать на наши кровати — а сами улеглись на пол. они недоумевали и звали нас — но мы не шли. утром перед уходом девушек мирон алексеевич предложил им устроиться на бумкомбинат в нею. обещал жилье подыскать. юля взяла визитку — а римма нет. сказала что родилась в нижнем новгороде — и здесь сдохнет. сердито заплакала — но плакать умеют все.

* * *

до свидания — дымчатые молочаи! до новых хороших встреч. мы сдали номер. съехали к речному вокзалу. постояли у кнехтов. мирон алексеевич забросил в волгу обручальное кольцо. оно попрыгало по невидимому припаю — и скользнуло в воду. за ночь приморозило. на душе было невероятно светло. при этом невероятно грустно. но эта грусть не давила — а кутала нас как мать. целовала как веретеница кончиками невидимых лапок. мирону алексеевичу снова позвонили. из разговора я понял что надо торопиться на комбинат — а завтра с утра ехать в старые ульи — в ярославль — подписывать что-то. я спросил у директора: буду нужен? он ответил: нет аист — до конца

недели отдыхай. порадуй своих овсянок.

* * *

до свидания сормово. если когда-нибудь я куплю в молочаях квартиру — то именно здесь — на северном выезде — в странноватом доме-волшебнике — трехэтажном, одно- или двух-. похожем на меня..

и тут я вспомнил что этой ночью на полу в 'волжском откосе' видел вторую серию фильма про узюк: я пришел на болото. костромские художники и узюковцы радостно пили и ели. если есть узюк — зачем нам португалия? — кричали наши девчонки — и обнимали узюковских малорослых кутанных девиц, с любопытством трогавших их пирсинг. я искренне за них порадовался. и сказал что сам тогда в португалию отправлюсь. надо же предупредить организаторов фестиваля что нас не будет. а потом уже к ним присоединюсь. все хлопали в ладоши и кричали мне в спину: привези вина — сколько дадут на

таможне! португальского вина привези!..

* * *

радио пело. на этот раз мы спустились в юрьевец с трассы — проехались по советской улице от автостанции до начала дамбы. помахали маяку-колокольне. поели в 'молодежном' кафе. в магазинчике в конце улицы я купил ивановский бальзам 'шую'. мы въехали на дамбу.

я открыл бутылочку. подснеженный но бесснежный поздненоябрьский юрьевец напоминал старинный китай. царство у. или шу. или вэй. прекрасно.

я тоже бывал здесь с женщинами. как-то даже сразу с двумя. и сейчас я видел тот дом — который мы целый летний месяц тогда снимали. юрьевец — это сочи и ялта для мерян бассейна унжи. мы живем севернее — вон там. все сюда едут. вероятно потому — что унжа здесь заканчивается и вливается в волгу — огромную упругую как океан. а другие моря нам чужды.

мы молча перекатывали каждый свои воспоминания — связанные с этим курортом — любимым и цветным. жарким — веселым. овсянки запикали в клетке. мы сели в машину — и выпустили их. пусть снуют по салону. на подъездах к кинешме мирон алексеевич сказал: пропала моя танюша.

веса сергеев

мои обе таксы спят..1

мои обе таксы спят. мягко уши их хрустят. потому что эти уши в кулаках моих лежат. мне хороший снится сон. дышат таксы с двух сторон. не уронится кастрюля. не пиликнет телефон. рыбы смотрят на меня. это середина дня. в их аквариумах темных лучшие мои моря. куклы надо мной сидят. камни разные молчат. пусть живут на этих полках миллионы лет подряд. на меня глядят чижи, фотография жены, терракотовые воины, керосинки в этажи. из угла — велосипед, под кроватью — пыльный дед, жалюзи не пропускают темно-темно-темный свет. к декабрю растаял снег. я красивый человек.

слышится — енот заплакал…

слышится — енот заплакал. я скорей проснулся. в лес большой и очень влажный сразу потянулся. бегал я в сырых деревьях, наступал в болота, страху своему не верил — все искал енота. (а енот что было сил все вопил вопил вопил). наконец-то я увидел друга за корягой. новой курткой зацепился за нее бедняга. капюшон порвал и больно оцарапал спину. да еще и погрузился в грязь наполовину. я его освободил. только где взять нитки? ну пойдем, енот, пойдем, одолжим у ритки. городок наш небольшой — в середине леса. всем известно где живет добрый дядя веса. мы с енотом одолжили нитки у соседки. очень быстро все зашили. сгрызли все конфетки. втерли в спину гостя крем чтобы уж не больно. а потом енот ушел — чиненный, довольный. я со шкафа взял кларнет встал с окошком рядом и играл ему играл провожая взглядом.

в кологриве ходят…

в кологриве ходят козы и козлята. ходят также лоси ходят их телята. мальчики и девочки ездят на мопедах. а совсем уж малыши на велосипедах. а ужи с ужатами дышат в каждой луже а кроты с кротятами с ними очень дружат. все лесные звери здесь в спячку не ложатся а приходят в кологрив чтобы наряжаться. в детском саде им дадут разные наряды. все гуляют там и тут все друг другу рады. вот свистулька из ольхи ну а вот из глины. в кологриве с ноября праздник долгий зимний. я с утра пошел в аптеку и купил мыльнянку там, а еще сухой калины и рябины килограмм. топяную сушеницу и конечно же чабрец, кукурузных рыльцев ворох, птичий горец наконец. льнянку с листьями брусники, почки молодой сосны, мяты, пижмы, цвета липы, и кукушечкины сны. одуванчиковы корни, можжевельника плоды, и еще сто двадцать пачек всяческой смешной травы. все принес домой — и в баке тут же вместе заварил. просто очень захотелось чтобы запах лета был.

унжа-река…

унжа-река… в ней раки и рыбы носят знакомые имена: аня и леша, паша и кира.. унжа-река… унжа-река.. спит подо льдом перловица татьяна. окунь сережа не спит. ты не глотай только нашу мормышку — сильно живот заболит. скоро спущусь я к вам вместе с кроватью, шкафом и круглым столом. будем гулять мы, будем болтать мы под удивительным льдом. может быть умная ильница ленка сможет меня полюбить. может быть старый ручейник арсенка станет со мною дружить. унжа-река, плавунцы, водомерки, я похожу здесь пока: в юрьевец съезжу, сдам столбик в газету… жди меня, унжа-река..

я рисую на коре старый город на реке