Пейзаж души: «Поэзия гор и вод»

Остров Попугаев 鸚鵡洲

У башни Желтого журавля провожаю Мэн Хаожаня в Гуанлин 黃鶴樓送孟浩然之廣陵

Мелодия прозрачной воды 淥水曲

Осенние раздумья 秋思

Раздел 7. «Волшебный персик Сиванму я посажу у дома»

Перед домом к вечеру раскрылись цветы 庭前晚開花

Подражание древнему (№ 11 из цикла) 擬古十二首其11

В горах отвечаю на вопрос 山中問答

Сосна у южного окна南軒松

Таинственный исток наверх выносит (№ 26 цикла «Дух старины») 碧荷生幽泉(古风其26)

Еще текут весенние потоки (№ 52 цикла «Дух старины») 青春流驚湍(古风其52)

В саду угрюмом орхидеи цвет (№ 38 цикла «Дух старины») 孤蘭生幽園(古风其38)

Разгоняю грусть 自遣

С осеннего склона посылаю советнику Чжану из Палаты императорских регалий и «Призванному» Вану 秋山寄衛慰張卿及王徵君

Весенним днем прихожу к омуту в ущелье Лофу 春日游羅敷潭

Глядя на снег, подношу брату — начальнику уезда Юйчэн對雪獻從兄虞城宰

Написал, взобравшись на камень посреди стремнины, когда брел вдоль Белой речки в Наньяне 游南陽白水登石激作

Бреду вдоль наньянского родника Цинлэн 游南陽清泠泉

Ранняя осень в Тайюани 太原早秋

Раздел 8. «Все персики в цветах у Луских врат»

Плыву на лодке у Врат восточного Лу 東魯門汎舟二首

В гостях 客中

Подражание древнему (№ 9 цикла) 擬古十二首其九

Волна качает пару белых чаек (№ 42 цикла «Дух старины») 搖裔雙白鷗(古风其42)

Раздел 9. «Отдалился зыбким сном Чанъань…»

Провожаю секретаря Лу в Долину лютни 送陸判官往琵琶峽

На закате думаю о горах 落日憶山中

Провожаю Цая, человека гор 送蔡山人

Поднимаюсь на пик Великой Белизны 登太白峰

Поднимаюсь на городскую башню в Синьпин 登新平樓

Весной возвращаюсь на гору Чжуннань, где отшельничал у Дракона в соснах 春歸終南山松龕舊隱

Короткое стихотворение о кургане Дулин 杜陵絕句

Пою о цзинь-цветке 詠槿

Пою древо гуй 詠桂

Я восхожу на Лотосовый пик (№ 19 цикла «Дух старины») 西上蓮花山(古风其19)

Потоки Цинь по склонам Лун бегут (№ 22 цикла «Дух старины») 秦水別隴首(古风其22)

Мир Путь утратил, Путь покинул мир (№ 25 цикла «Дух старины») 世道日交喪(古风其25)

Дух осени Жушоу злато жнет (№ 32 цикла «Дух старины») 蓐收肅金氣(古风其32)

Взойди на гору, посмотри окрест (№ 39 цикла «Дух старины») 登高望四海(古风其39)

Зеленой плетью слабой повилики (№ 44 цикла «Дух старины») 綠蘿紛葳蕤(古风其44)

В саду востока персики цветут (№ 47 цикла «Дух старины») 桃花開東園(古风其47)

Пою на реке江上吟

Мой меч при мне, гляжу на мир кругом (№ 54 цикла «Дух старины») 倚劍登高臺(古风其54)

Раздел 10. «За небом Елан. Как дорога туда далека!»

С пути на юг в Елан посылаю домашним 南流夜郎寄內

Спозаранку выезжаю из города Боди 早發白帝城

Учусь у Древности думать о приграничье 學古思邊

Раздел 11. «Я знаю мудрость, что несет вино»

В одиночестве пью под луной 月下獨酌四首

За вином вопрошаю луну (по просьбе старого друга Цзя Чуня) 把酒問月 (故人賈淳令予問之)

В одиночестве пью вино 獨酌

Весенним днем в одиночестве пью вино 春日獨酌二首

Жду не дождусь вина 待酒不至

Праздник Девятого дня 九日

В день Девятый я пил на Драконьей горе 九日龍山饮

А вот что было на десятый день девятой луны九月十日即事

Выпьем! 將進酒

Подношу стихи, прощаясь в Гуанлине 廣陵贈別

Пью и пою 對酒行

Сянъянская песнь 襄阳歌

Раздел 12. «Уйду в туман Пэнлайский на восток!»

В песне изливаю свои мысли о вознесении 懷仙歌

Поутру любуюсь зарей над морем 早望海霞邊

В рассветный час смотрю с горы Тяньтай 天台曉望

Вот так я думаю давно 古有所思（一作有所思）

Песнь Юань Даньцю 元丹丘歌

Вольный стих 雜詩

Наблюдаю за рыбками в пруду 觀魚潭

В былые дни на Журавле святой (№ 7 из цикла «Дух старины») 客有鶴上仙(古风其7)

В Восточной Бездне тонет Хуанхэ (№ 11 цикла «Дух старины») 黃河走東溟(古风其11)

На севере — Пучина-Океан (№ 33 цикла «Дух старины») 北溟有巨魚(古风其33)

Зеленых кущ Великой Белизны (№ 5 цикла «Дух старины») 太白何蒼蒼(古风其5)

Я как-то путешествовал туда (№ 20 цикла «Дух старины») 昔我游齊都(古风其20)

Посылаю У, горному старцу, к ручью Наслаждения луны 寄弄月溪吳山人

О том, кто рвал аир на Сун-горе 嵩山採菖蒲者

Песнь горам и водам, нарисованным шаофу Чжао Янем на стене в Данту 當涂趙炎少府粉圖山水歌

Импровизируя, подношу «призванному» Яну口號贈楊徵君

С утра я к Морю Пурпура пришел (№ 41 цикла «Дух старины») 朝弄紫泥海(古风其41)

Часть 2

«Так мастер задумал и кистью исполнил своей»

(исследования)

Пейзажная лирика Ли Бо как самовыражение поэта

С.А.Торопцев

Начнем с терминологических уточнений. То, что мы понимаем под пейзажной поэзией, не совсем адекватно тому термину шаньшуй ши, каким китайские филологи определяют этот жанр. Для нас пейзаж — это то, что мы объективно видим вокруг себя, вне себя, отделенное от себя. Это может быть панорама природы или урбанистическая картина. Духовное слияние с изображаемым пейзажем в русской поэзии — дополнительное и отнюдь не обязательное усилие поэта, пытающегося разрушить преграду между собственным Я и окружающим миром, это показатель некой особости для поэта данной картины мира, воспроизведенной им. Когда я сообщил своему китайскому коллеге (его статью вы можете прочитать в нашем сборнике) о намерении переводить «пейзажные стихи» Ли Бо и при этом употребил китайскую кальку фэнцзин ши, он в ответе попросил уточнить, имею ли я в виду шаньшуй ши или нечто иное.

Слово ши (стихи, поэзия) показывает на форму выражения мысли, а шаньшуй означает «горы [и] реки» и может употребляться в любом пласте речи. Вне поэзии это чаще всего не слово, а словосочетание или даже два самостоятельных слова (и в таком случае при транскрибировании их следует писать через дефис или отдельно друг от друга, то есть шань-шуй, шань шуй). В поэзии и живописи шаньшуй — слово, термин, для которого топонимический слой — лишь тонкая поверхность, прозрачная пленка, открывающая глубину — мировоззренческую, философскую, эстетическую, психологическую.

Тем не менее соединение «гор» и «рек» в единую семантическую единицу даже еще до поэзии и живописи обретает в общем ментальном восприятии, помимо топонимической, еще и мировоззренческую окраску. Оно показывает сакральность, духовную чистоту, внутреннюю близость того предмета, к которому прилагается как характеристика. Отношение к близкому другу, понимающему движение твоей души, определяется словосочетанием шаньшуй и (и — мысль, дума).

Филологически справедливо поступает М.Кравцова, вводя в свои исследовательские тексты[2] термин шаньшуйши в транскрипции (или в переводе «поэзия гор и вод» — именно так, а не «о горах и водах», потому что они тут не объект, а субъект, можно сказать, «соавтор»; я бы только отделил в транскрипции последний слог ши пробелом, показав сложносоставность термина в целом). Термин непременно должен сопровождаться комментарием, разъясняющим его глубинный смысл — ведь именно эти глубины уводят китайского читателя за пределы чистого литературоведения. Нельзя — именно в контексте этой «исповедальной» поэзии — не уточнить еще и этимологию слова ши (стихи, поэзия): иероглиф складывается из графем «речь, слово» + «храм», что восходит к древним ритуальным песнопениям, а позже — к нормативированному Конфуцием «Канону поэзии» (Ши цзин).

Итак, предмет нашего анализа — шаньшуй ши великого китайского поэта 8 века Ли Бо. Та часть его поэзии, в которой он, отстраняясь от цивилизационных напластований, искал «чистоту» (цин) изначального духовного облика мира, созвучного той Древности, к которой стремилась его душа. Конечно, чуть ближе (знакомей) русскому слуху прозвучал бы такой перевод названия этого жанра, как, допустим, «пленэрная поэзия», если бы не слышался в этом какой-то кокетливо-манерный отзвук, чего у понятия шаньшуй ши никоим образом нет; напротив, в нем присутствует трепетность, благоговение души, не созерцающей природу вокруг человека, а слитой с ней, собою цементируя неделимую триаду «Небо-Человек-Земля».

Остановимся на условном переводном варианте «пейзажная лирика», памятуя, что взор китайского поэта блуждает между «горами», «водами» и собственной душой. Даже пребывая в замкнутом городском пространстве, он постарается где-то усмотреть холмик или речушку, пусть даже в ней и отражается каменное варварство или она едва заметна вдалеке («И плывут по реке облака и стена городская»; «Парчовый город солнцем озарен. / По башне поднимается рассвет. /…/ Вечерний дождь давно ушел к Санься, / Кружатся два потока по весне»).

Таким образом, китайская пейзажная лирика есть обращение поэта к природе как хранителю изначальной естественности, придававшей величие той Древности, в какой еще присутствовали Совершенномудрые, впоследствии покинувшие Землю и улетевшие в сакральное Занебесье, не передав потомкам «эстафету» высоконравственной природной чистоты («Мужей достойных вкруг себя не вижу — / С дерев опала прошлая краса»). Цель поэта в этом священнодействе — сформулировать свой мировоззренческий идеал и противопоставить его современной ему действительности, исковерканной цивилизацией как противному высокой обрядной Культуре вмешательству чуждого Небесной Чистоте человека.

Из всего этого с очевидностью следует, что средневековый китайский поэт не воспроизводил посредством слов увиденную им природу, а обращался к природным картинам — увиденным непосредственно или чаще воссозданным с помощью памяти или воображения — ради, прежде всего, того, чтобы использовать их как средство передачи собственного душевного импульса или с их помощью сформулировать мировоззренческий, нравственный или эстетический идеал. Пейзажная лирика — духовное действо, попытка вернуть человека в структуру утраченного гармоничного сакрального созвучия «Небо-Человек-Земля».

Жизнь поэта — поиск. Это можно назвать странствием. Или путешествием — как кому больше нравится (при явных целеполагающих отличиях этих двух слов друг от друга — первое есть вынужденное блуждание по чужим, порой чуждым местам, второе — передвижение во имя интеллектуального познания и по приятным душе пространствам — сближает их идея движения, чуждая застывшей, самодовольной, самодостаточной статичности).

Впрочем, Ли Бо познал и странствие, и путешествие. Странником он оказался на Земле, низвергнутый — по легенде — со звезды Тайбо (второе имя поэта, данное ему по достижении совершеннолетия, звучало так — Ли Тайбо) и отторгаемый идеализируемой им, но духовно чуждой ему верховной властью; путешественником оказывался в занебесье, где жаждал очутиться среди святой чистоты и где часто левитировал в своих сновидческих стихотворениях.

Те картины, какие он наблюдал вокруг себя во время этих странствий и путешествий, он и фиксировал в поэтических строках. Их каждую можно рассматривать и анализировать имманентно, автономно от прочих стихотворений и даже от всей линии жизни поэта. Такой структуральный анализ даст тонкое понимание мгновения и будет весьма полезен для познания духовного мира поэта. Но если на этом не остановиться и вплести бусинку в нить рядом с другими, тогда они взаимно подсветят друг друга и придадут общей картине нюансы, не видные по частностям.

Как по отдельному пейзажному стихотворению мы можем воспроизвести духовное и физическое состояние поэта в момент создания этих строк, так и по всему объему пейзажной лирики, выстроенной в определенную систему, мы в состоянии реконструировать тот путь, какой душа поэта преодолела в хронотопе своих земных блужданий. Я не берусь сделать это в данной статье, она — лишь начало, и хотя бы относительно адекватная реконструкция — впереди как дальняя цель. Ведь для этого необходимо проштудировать весь корпус поэзии Ли Бо, соотнеся его с линией жизни поэта. Включенные же в данную книгу пейзажные стихотворения — лишь выборочная (хотя и достаточно представительная) часть его наследия, отражающая его основные земные и небесные маршруты.

Земное бытие Ли Бо прошло в борении страстей — между чистотой естественности и возведенными человеком конструкциями цивилизационной организации, которые он не отрицал в корне, но хотел видеть непорочно пришедшими из изначального, еще доформенного небесного Дао. Но последнее желание у него так и не нашло адекватного объекта.

Ничтожную долю поэтического наследия Ли Бо составляют городские картины. Ему явно не хотелось поэтизировать город, который в его стихах встает преимущественно в негативном контексте («Развеет дымку утренний петух — / Вельможи во дворец спешат толпой. / … / Шарахаются путники с дорог, / Надменный дух превыше Сун-горы»). «Идеальный» же город (чаще всего Чанъань — место пребывания «Сына Солнца», то есть императора) он упоминает обычно, находясь не внутри него, а снаружи, когда «смотрит на запад», пребывая среди «гор» и «вод» («Гляжу на запад зря — один я в целом свете! / Кому же тут светла сиротская луна?»; «Я здесь в одном челне с изгнанником лоянским / И с ханьским Юань Ли: подлунные святые, / Мы вспомнили Чанъань, где знали смех и ласку… / О, где ж они теперь, те небеса былые?!»).

Что более владело душой Ли Бо из природных феноменов? Среди исследователей давно распространено мнение, что на главенствующее место у него выходит луна. Она действительно — весьма и весьма распространенный объект его поэтического вдохновения. С позиций статистики с этим мнением спорить трудно. Она — друг, верный и надежный, сопутник, поверенный мыслей.

А главное, видимо, в том, что луна — объект уникальный, единственный (как и солнце, но вся китайская поэзия, не только Ли Бо, больше поэтизировала луну), и где бы поэт ни находился, он видит все ту же луну. Более того, ту же, какую видели предки в лелеемой Древности. Луна — объединитель как в пространстве, так и во времени. Создается впечатление, что Ли Бо, с одной стороны, тяготился постоянством, длительным пребыванием в одном и том же месте, его тянуло в путь, с другой же — странствование по чужим местам, вечный статус «пришельца» тоже был ему в тягость. И тут поэта выручала луна, соединяющая его с отчим краем и далекими друзьями. Она транслировала другу думы поэта о нем («Зарыдала кукушка, и пух тополей отлетел, / Говорят, Вы в Лунбяо, отставлены нынче от дел. / Я тревогой своей поделюсь с лучезарной луной, / Чтоб она унесла ее в этот далекий удел»), спускалась к поэту с небосклона, распластывалась у постели пятном, похожим на осенний иней («Сияние луны простерлось к лож — / Иль это иней осени, быть может?»), плыла рядом по реке или озеру («И зеркальцем луна, с небес слетая, / Легла на воду в облачный мираж»; «Над южным озером ночная мгла ясна. / Ах, если бы поток вознес нас к небесам! / Сама спустилась к нам осенняя луна, / Мы запаслись вином, плывем по облакам») и скрашивала одиночество, порой даже участвуя в хмельном пикнике вместе с отделившейся от поэта (но не бросившей его) тенью («Среди цветов стоит кувшин вина, / А я один, нет никого со мною. / Взмахну бокалом — приходи, луна! / Ведь с тенью нас и вовсе будет трое»).

Но стоит подчеркнуть, что луна достаточно четко отделена от самого поэта. Луна двойственна: с одной стороны, она создание небесное и лишь временно соучаствует в земном бытии поэта. С другой — луна разделяет земную жизнь Ли Бо, она важна для него не «там», в небесах, а «здесь», на земле, и потому-то он постоянно опускает ее с небес на водные пространства Земли.

Порой луна вставлена у Ли Бо в мистический или философский контекст, однако тональность все-равно исключает ту торжественность, тот пиетет, какой видится в теме, например, гор, в конце концов низводя философичность до интимности застолья («А луна в небесах-то когда появилась? — / Вот о чем я спрошу, отставляя бокал. / Всех манящее, нам недоступно светило, / Неотрывно глядящее издалека. / Над дворцом киноварным блестящим зерцалом / Зависает, раздвинув заслон облаков, / Тот, кто видел, как ты из пучины вставало, / Не поверит, что к утру сокроешься вновь. / Белый заяц толчет там бессмертия Зелье. / Осень… Снова весна… Но Чан-э все одна. / Где луна, на которую предки смотрели? / Вот она: им светила — и смотрит на нас. / Мы приходим, уходим, как воды в движенье, / Каждый видит луну, что вот так же ясна. / Пусть же в час возлиянья и в час песнопенья / В золотистых бокалах искрится луна!»). Преимущественно же луна функционирует в контексте психологическом, включаясь в настроение поэта, какое владеет им в момент создания стихотворения («Ночью город исчез, только ты здесь, мой друг, / Тихо плещутся воды, вливаясь в Дунтин. / Грусть мою прихвати, гусь, летящий на юг, / Поднимись ко мне, месяц, из горных лощин. / Мы сойдем на плывущие к нам облака, / По бокалу вина поднесут небеса, / И порыв освежающего ветерка / Унесет нас, хмельных и веселых, назад»).