Водоворот

— Пятьдесят восемь секунд в Кейптауне. Дай подумать… — Он немного распустил галстук. — Это примерно ноль секунд в нью-йоркском вечернем выпуске новостей.

Ноулз, казалось, обиделся.

— Тогда давай, выжми из этого еще что-нибудь…

Иэн покачал головой.

— Извини, но я сказал все, что считал нужным. — Он принялся стягивать пиджак, но потом передумал: становилось прохладно — дело шло к зиме. — Беда в том, что мы отсняли пятьдесят восемь секунд комментария, а не собственно новостей. Вот и подумай, кто победит в монтажной, когда телебоссы сопоставят наш материал с кадрами какой-нибудь катастрофы в Батон-Руж, повлекшей массу человеческих жертв.

Ноулз встал на колено, чтобы зачехлить камеру.

— Да. Хорошо, тогда давай молиться, чтобы где-нибудь здесь поблизости произошло что-нибудь не менее интересное. Я обещал маме получить Пулитцеровскую премию еще до сорока. Но если все и дальше пойдет такими темпами, шансов у меня маловато.

У Иэна на лице опять появилась улыбка, и он отвернулся, чтобы Ноулз не видел, как она увяла. Дело в том, что последнее замечание оператора задело Иэна за живое: в глубине души он сам лелеял подобные планы, поэтому шутка не показалась ему смешной. Правда, Пулитцеровская премия не присуждается телекорреспондентам, но ведь на ней свет клином не сошелся: существуют другие награды, другие формы признания, указывающие на то, что тебя любят зрители и ценит начальство. Но ни одна, казалось, не светит Иэну Шерфилду, по крайней мере с тех пор, как он влип с этой работой в ЮАР.

«Влип» — это слово как нельзя лучше характеризует его нынешнее положение, подумал он. Впрочем, еще несколько месяцев назад ему и в голову бы не пришло использовать это слово.

Он был из тех, кого люди называют «из молодых, да ранних». Окончив с отличием Колумбийский университет, он всего лишь год проболтался в местной газете, после чего его ждала более интересная и масштабная работа. Еще пару лет он был репортером криминальной хроники, а затем совершил мощный рывок, оказавшись на телевидении. Там ему тоже сопутствовала удача. Он поступил на чикагское телевидение, где не стал терять времени на всякие летние увлечения, увеселительные мероприятия и модные диеты, а сразу выступил с репортажем о контрабанде наркотиков через международный аэропорт «О'Хара». Репортаж принес ему имя и помог занять свое место в телемире. Работая на телевидении, он своими зрелыми злободневными репортажами привлек внимание высокопоставленных чиновников в Нью-Йорке, которые помогли ему получить престижное место на Капитолийском холме в Вашингтоне.

Все говорило о том, что Иэн Шерфилд — восходящая звезда. Оставалось сделать всего один шаг до аккредитации в Белом доме. А это, в свою очередь, — верный путь к месту политического обозревателя или даже к собственной программе в наиболее престижные вечерние часы. В тридцать два ему был почти гарантирован успех.

И тут он совершил ошибку. Ничего особенного. Если бы речь шла о деле, в меньшей степени затрагивающем личные амбиции.

Его пригласили на Пи-Би-Эс принять участие в дискуссионном шоу под названием «Объективность в средствах массовой информации». Другим участником был один из наиболее известных комментаторов. Иэн как сейчас помнит все подробности той встречи. Когда комментатора попросили привести пример необъективности в ежедневных выпусках вечерних новостей, этот надутый индюк битый час нудно распространялся о собственной непредвзятости и беспристрастности.

И тут Иэн завелся. Спровоцированный ведущим, он насел на своего оппонента, с примерами в руках доказывая, что в комментариях последнего его политические пристрастия всегда доминируют над объективной подачей информации. Это было красивое зрелище: аудитория рукоплескала, а комментатор бросил на него испепеляющий взгляд.

Поначалу он и думать забыл об этом эпизоде — пока его обещанное назначение не сорвалось и вместо этого он не был направлен на работу в кейптаунский корпункт.

Только тогда он понял, как обосрался с тем телебоссом. ЮАР по праву считалась концом карьеры для любого честолюбивого журналиста. Когда в стране не было волнений, оттуда вообще было нечего передавать. Когда же страсти накалялись, службы безопасности попросту налагали запрет на освещение тех или иных событий, и тогда отснятый материал вообще невозможно было никуда переправить. И что того хуже, само правительство проводило политику жесткого дозирования информации. Это означало, что нельзя снимать ни разгон демонстрации против апартеида[5], ни стрельбу по черным профсоюзным активистам. В результате корреспондентам, работающим в ЮАР, практически не отводилось эфирного времени. А эфирное время, минуты или секунды, в течение которых ты присутствуешь на экране, для тележурналиста — это все. Именно по ним судят о его способностях.

Иэн вполне отдавал себе отчет в том, как низко пал. С тех пор как он прибыл сюда полгода назад, ему удалось отправить в Нью-Йорк по каналам спутниковой связи несколько десятков репортажей, но на экранах Америки они в общей сложности заняли от силы четыре минуты двадцать три секунды. А это, по телевизионным меркам, означало полное забвение.

— Эй, Шерфилд, ты что, заснул? Нам пора!

Резкий голос Ноулза вывел Иэна из мрачных раздумий, и он поднял глаза. Увешанный всевозможными приспособлениями, со звукозаписывающим оборудованием в обеих руках, его оператор скорее напоминал вьючное животное.

— Я готов и даже полон решимости, но нет сил. — Иэн протянул руку и взял у Ноулза пару коробок. — Давай помогу. Ты мне нужен живой и без грыжи.

Они направились к своему автомобилю, изрядно потрепанному микроавтобусу фирмы «Форд». Еще одно никому не нужное путешествие, еще один потерянный день. В сердцах Иэн поддал ногой камешек, валявшийся на дороге, и тот приземлился аккурат возле до блеска начищенных ботинок сурового полицейского в сером мундире.

— Черт, — пробормотал Ноулз себе под нос. Полицейский бросил на них ледяной взгляд и, когда они поравнялись с ним, вытянул вперед левую руку:

— Ваши документы!

Иэн с оператором остановились, сбросили на землю свои принадлежности и принялись шарить по карманам в поисках паспортов и лицензии. Южноафриканец принялся как бы нехотя просматривать документы с презрительной усмешкой на вытянутом лице. Наконец он поднял глаза.

— Журналисты?

Иэн явно различил в голосе полисмена нотки презрения, и в нем начала закипать волна гнева, но он сдержал себя.

— Верно, мы американские журналисты. А что, какие-то проблемы?

Некоторое время полицейский пристально смотрел на него.

— Нет, господин Шерфилд, никаких проблем. Вы свободны — пока. Но на будущее я посоветовал бы вам держаться более уважительно к представителям власти.

Иэн протянул руку за паспортами и лицензией, но прямо у него на глазах они упали на землю — это полицейский нарочно разжал пальцы и выпустил их из рук. В одно мгновение в нем всколыхнулись все накопившиеся за долгие месяцы обиды и унижения. На какую-то долю секунды он представил себе туловище полицейского как одну большую мишень. Сначала — солнечное сплетение. Затем — этот задранный нос. Иэн напряг мышцы, готовясь к атаке: сейчас он покажет, чему успел научиться в Штатах за два года занятий в секции самообороны.

И тут он заметил в глазах противника победоносный блеск. Странно. Чему это он так радуется? В последние доли секунды Иэну удалось сдержаться, и к нему вернулась способность рассуждать здраво. Этот ублюдок нарочно провоцирует его. Но стоит только попасться на его удочку, и беды не оберешься. Большой беды.

Ни слова не говоря, Иэн нагнулся и поднял рассыпавшиеся бумага. Не хватает только, чтобы его депортировали.

Открывая дверцу микроавтобуса, Ноулз кинул взгляд через плечо.

— Этот сукин сын все еще следит за нами, — бросил он.

Не оборачиваясь, Иэн сел за руль своей «фиесты».

— Может, у него не стоит, вот он и завидует всем подряд.

Оператор рассмеялся и захлопнул дверцу.

— Ладно, Иэн, не вешай нос. Если правительство когда-нибудь даст разгуляться фашистским молодчикам, тут будет столько крови, что хватит на целую серию репортажей.

Отъезжая от тротуара, Иэн следил за неподвижной фигурой в форме: полицейский по-прежнему не отрывал от них глаз. Возможно, Ноулз прав. Однако эта мысль почему-то настроения ему не подняла.

29 МАЯ. МИНИСТЕРСТВО ПРАВОПОРЯДКА, ПРЕТОРИЯ, ЮЖНАЯ АФРИКА

Кабинет Карла Форстера был под стать своему хозяину. Обшарпанный пол из твердых пород древесины и чистые белые стены, лишенные каких-либо портретов или картин, ограничивали пространство этой маленькой комнаты, где стояли только письменный стол и стул. Тихое гудение кондиционера — вот, пожалуй, единственная уступка, которую Форстер делал современности.

Делал он ее, конечно же, неохотно, поскольку, подобно многим африканерам, Карл Форстер обожал прошлое. Исполненное мифов, состоящее из постоянных жертв, трудностей и героических смертей, оно наполняло всю его жизнь.

Триста лет назад его предки, покинув родную Голландию, бросили вызов морской стихии, чтобы поселиться на самой южной оконечности Африки — мысе Доброй Надежды, — соблазненные, подобно тысячам других, обещанием свободных земель. В последующие десятилетия они покорили местные племена, постепенно обустраивая свои фермы, выросшие посреди безлюдной пустыни. Эти фермеры-скотоводы, или буры, считали себя прямыми духовными наследниками иудейских патриархов, которые с Божьей помощью вели свою паству и последователей на землю обетованную.

Почти полтора столетия спустя клан Форстера участвовал в Великом переселении с мыса Доброй Надежды, гоня свой скот и слуг сначала в Наталь, а затем, через Драконовы горы, на широкие равнины Трансвааля в надежде избавиться не только от британского колониального господства, но и от вмешательства в их жизнь миссионеров-аболиционистов.

Бог помог им одержать победу над воинственными зулусами, но не защитил от британцев, которые шли за ними по пятам. Было это незадолго до того, как британская колониальная администрация со своими войсками положила глаз на расположенные севернее золотоносные земли контролируемого африканерами Трансвааля.

Когда здесь на пороге двадцатого века разразилась война, дед Форстера сражался в рядах повстанцев, совершая рейды в тыл врага, оккупировавшего занятые им когда-то территории. Он провел немало рискованных операций, прежде чем его схватили и казнили. Его жена, заключенная в английский концентрационный лагерь, умерла от голода и тифа, вместе с двадцатью шестью тысячами других бурских женщин и детей.

Отец Форстера, священник Голландской реформатской церкви, ничего не забыл и не простил англичанам. Поэтому когда началась вторая мировая война, вышеупомянутый священник присоединился к сотням тысяч других африканеров, которые открыто молились за победу нацистов и тайно содействовали этой победе. Разочарованный поражением Германии, он в 1948 году приветствовал выборы, благодаря которым к власти пришла Националистическая партия, — большинство в ней составляли буры, — и объявила апартеид основополагающим принципом государственного устройства.

От папы-священника его единственный сын унаследовал три вещи, не подверженные воздействию времени: неизменное презрение к англичанам и прочим иностранцам, твердую уверенность, что разделение людей на расы — это творение рук Божьих, а также непреклонную решимость сохранить господство африканеров и чистоту крови.

Поднимаясь к высотам власти, Карл Форстер никогда не изменял своим убеждениям. И теперь он пользовался высоким авторитетом среди южноафриканской правящей элиты.

Министр правопорядка закрыл лежащую перед ним папку с документами, удовлетворенно кивнул, и на его грубом лице с тяжелым подбородком появилось некое подобие улыбки.

— Хорошая работа, Мюллер. Эта ювелирно проведенная операция внушила ужас всем каффирам на континенте. И время выбрано исключительно удачно для нас.

— Благодарю, господин министр. — Эрик Мюллер позволил себе слегка расслабиться, хотя вся его стройная и тонкая фигура продолжала выражать внимание. Форстер настаивал, чтобы подчиненные постоянно демонстрировали то, что он называл истинным почтением, и Мюллер никогда об этом не забывал. — Я боялся, что президенту не очень понравятся наши действия.

Форстер фыркнул.

— Понравятся — не понравятся, какая разница? Если Хейманс вздумает меня тронуть, то не найдет поддержки ни в кабинете, ни среди товарищей по партии. А вот что действительно имеет значение, так это то, что мы затормозили идиотские переговоры с лживыми черными подонками. Вот в чем дело. — Для вящей убедительности он стукнул кулаком по столу.

— Так точно, господин министр. — Правой ногой Мюллер погладил атташе-кейс, который принес с собой. При мысли о том, что содержится в чемоданчике, у него перехватило дух. — И конечно же, мы получили уникальные разведданные — из тайника в Гавамбе.

Форстер внимательнее посмотрел на своего начальника военной разведки. Управление военной разведки, УВР, отвечало за сбор стратегических разведданных, в том числе информации об африканских повстанческих движениях, строящих козни против ЮАР. В прошлом перестановки в правительстве привели к тому, что многие функции кабинета оказались сконцентрированными в руках министра правопорядка, и с тех пор он привык полагаться на расчетливый и холодный профессионализм Эрика Мюллера. Но сейчас выражение лица этого человека напоминало кота, перед которым поставили невероятных размеров тарелку со сливками.

— Продолжайте.

— Вы видели список документов, переснятых людьми Беккера?

Форстер кивнул. Читая отчет УВР, он лишь пробежал глазами занимающее целую страницу перечисление списков личного состава боевых групп АНК, их вооружения, паролей и тому подобного. Ничто в нем не привлекло тогда его внимания, не показалось ему особенно важным.

Мюллер положил свой атташе-кейс на стол и открыл его.

— В этот перечень вошло не все, что мы обнаружили там. Некоторые документы я позволил себе выделить в отдельное досье. — Он протянул Форстеру пачку документов. — Здесь речь идет о предстоящей операции АНК под кодовым названием «Нарушенный договор».

Он молча смотрел, как Форстер перелистывает бумаги, с интересом наблюдая, как постепенно лицо министра темнеет от гнева.

— Черт побери, Мюллер! Эти чертовы ублюдки наглеют на глазах! — Мозолистые руки Форстера напряглись, комкая документы. Он поднял тяжелый взгляд на подчиненного. — Неужели воплощение этого чудовищного замысла действительно возможно?

Мюллер медленно кивнул.

— По-моему, да, господин министр. Особенно если мы не предпримем дополнительных мер безопасности. На самом деле это вполне реальный план. — В его голосе звучало чуть ли не восхищение.

Форстер помрачнел.

— А какие меры принимаются, чтобы его сорвать? — Он указал на бумаги, лежащие перед ним.

— Никаких, господин министр… пока.

Форстер еще сильнее нахмурился.

— Объяснитесь, господин Мюллер. Почему вы не придаете должного значения столь серьезной угрозе нынешнему правительству?

Бледно-голубые глаза Мюллера неподвижно глядели на шефа.

— Господин министр, я полагаю, что по данному делу принимать решение лучше всего вам. Мне кажется, оно может служить целому ряду политических целей. Я подумал, что вы захотите лично информировать президента о наличии подобного плана. В конце концов, что может более наглядно продемонстрировать бессмысленность попыток вести переговоры с врагом?

Медленно, едва заметно хмурое выражение лица сменилось еще одной тонкогубой улыбкой.

— Понимаю, да-да, теперь понимаю.

Мюллер абсолютно прав. Большинство его коллег по кабинету, казалось, были серьезно намерены говорильней сбить нынешнюю волну расовых волнений. Слова! Какой идиотизм! Форстер знал, что черные уважают только один язык — язык силы. Кнут и пулю. И это единственный путь для истинных африканеров сохранить свою baasskap, власть над небелым населением ЮАР. А как иначе могут четыре с половиной миллиона белых избежать порабощения двадцатью четырьмя миллионами тех, кем они сейчас управляют? Слишком многие в Претории и Кейптауне забыли эти цифры в своем недостойном стремлении к «умеренности».

Правильно сказал Мюллер: пора им об этом напомнить.

Форстер внимательно изучал своего подчиненного: соображает он хорошо, вот только раздражает его самонадеянность. Верно сказано в Писании: гордыня открывает уши нашептываниям сатаны. Хорошо бы немного его окоротить, задать ему перца. Так, для острастки. Чтоб знал, кто в доме хозяин.

Он принялся разглаживать помятые листы, с силой нажимая на них.

— Вы умны, Мюллер. Но надеюсь, у вас все же хватит ума не использовать это в своих целях?

Мюллер похолодел.

— Так точно, господин министр. Я предан… предан вам и нашему делу!

Улыбка Форстера стала шире, хотя так и не коснулась его глаз.

— Конечно, я никогда в этом не сомневался. — Он свернул план операции «Нарушенный договор» и убрал его в стол. — Хейманс назначил экстренную встречу кабинета в Кейптауне, чтобы обсудить текущие вопросы внешней политики. Возможно, я прихвачу с собой этот принесенный вами маленький сувенир, чтобы задать верный тон завтрашней дискуссии. А пока, Мюллер, я хотел бы, чтобы это дело осталось сугубо между нами. Вы меня поняли?

Мюллер кивнул.

— У вас единственный отпечатанный экземпляр, господин министр. Негативы я запер у себя в сейфе.

— Кто-нибудь еще их видел?

— Только техник, проявлявший пленку, но я уже взял с него подписку о неразглашении. — Мюллер поднял красиво очерченную бровь. — Я уверен, господин министр, ему можно доверять. Он один из наших «друзей».

Форстер хорошо знал, что Мюллер подразумевает под словом «друг». Речь шла об «Африканер Вирстандбевихэн», Африканерском движении сопротивления. АДС[6] существовало для того, чтобы обеспечивать в ЮАР неизменное господство такой системы, при которой власть принадлежит только белым, причем исключительно бурам. Всенародно известные лидеры этой организации устраивали демонстрации вооруженных фанатиков и имели военизированный отряд коричневых под названием «Брандваг», что в переводе с африкаанс[7] означало «Часовой». В их проповедях сочетались воинственный национализм и звериная ненависть к тем, кого они считали опасными «отщепенцами»: к черным, индийцам, цветным, евреям и даже белым англо-саксонского происхождения. И хотя правящая Националистическая партия официально запретила АДС как ультраправую экстремистскую организацию, количество членов ее неуклонно росло. Каждый шаг Националистической партии в сторону политической и расовой умеренности вызывал новый прилив сторонников в АДС.

Но мало кто знал, что в рамках АДС существует своя, гораздо более зловещая организация, члены которой были внедрены в южноафриканскую политическую и военную элиту. Эти люди не посещали митингов АДС и не выставляли свои кандидатуры на выборах, но все разделяли ее доктрину богоданного, управляемого белыми государства. Большинство из них одновременно являлись членами Националистической партии и даже «Брудербонда»[8], самостоятельной, весьма многочисленной и законспирированной организации, составляющей часть африканерской системы власти.

Так что, глядя на ЮАР, мир видел, что ею правит Националистическая партия. В свою очередь, жители страны, глядя на Националистическую партию, видели, что ею руководит старающийся остаться в тени «Брудербонд». Но глубоко в недрах «Брудербонда» находился жесткий костяк — люди, преданные только АДС и лично Карлу Форстеру, их подлинному лидеру.

Мюллер ушел, а Форстер продолжал молча размышлять, какие перспективы открываются перед ним с Божьей помощью и стараниями капитана Рольфа Беккера.

30 МАЯ, ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ КАБИНЕТА МИНИСТРОВ, ЗДАНИЕ ПАРЛАМЕНТА, КЕЙПТАУН, ЮАР

Фредерик Хейманс, президент и премьер-министр Южно-Африканской Республики, бросил через стол гневный взгляд на министра правопорядка.

Не он назначал Форстера на этот пост: его навязало президенту консервативное крыло Националистической партии, желающее быть уверенным, что безопасность страны находится в надежных, по их мнению, руках. С тех пор он был для президента постоянной головной болью: сначала он никак не желал согласиться с разработанной кабинетом политикой, а теперь откровенно саботировал ее проведение.

— Эта ваша маленькая зимбабвийская авантюра, Форстер, слишком дорого нам обошлась. Мне трудно поверить, что вы могли так неосмотрительно поступить!

За столом закивали в знак согласия. Мало кто из членов кабинета симпатизировал Форстеру или доверял ему. И уж совсем никто не видел смысла в том, чтобы противоречить президенту и своему партийному лидеру.

Форстер покраснел.

— Вы неправы и сами прекрасно это знаете! Мы ничего не потеряли, а вот приобрели…

— Ничего не потеряли? — перебил его президент. — Результаты таких трудных многомесячных переговоров вот-вот пойдут насмарку, а у вас язык поворачивается сказать такое! Нам как воздух необходимы эти переговоры с АНК и другими организациями черных африканцев! И мы должны поддерживать добрососедские отношения с приграничными государствами!

— Вы опять говорите ерунду! — Кулак Форстера обрушился на стол. — Эти переговоры, о которых вам доставляет явное удовольствие напоминать, ничего хорошего не принесли. Более того, теперь террористы АНК открыто потрясают оружием и нагло смеются полицейским в лицо. Уверяю вас, что мы ни в коем случае не должны были выпускать из тюрьмы этих голозадых коммунистических недоумков! Что же касается Зимбабве и остальных… ха! — Остальные аргументы Хейманса он отмел презрительным взмахом руки. — У этих так называемых прифронтовых государств нет ничего, в чем мы бы нуждались. Если мы будем продолжать демонстрировать силу, они приползут к нам на брюхе и будут просить у нас подаяния, как делали всегда!