не хотите ль? -

Хитрит ублаженный сиамский властитель

И вслух сокрушается: сколько казны...

А царские все кладовые полны.

Но эти сокровищницы, кладовые

Восток изумленный узрел бы впервые:

И Шахразаде в мечтах не создать

Подобную роскошь и благодать.

Есть зал, что зовется "Индры оплот",

Там боги изваяны, целый кивот,

Стоят на столбах золотого чекана,

Унизанных лалами без изъяна.

Вы только подумайте -- тридцать тысяч

Этих фигур устрашающих высечь,-

Полулюдей, получудищ суровых,

Тысячеруких и стоголовых...

В "Пурпурном зале" алеет мглисто

Деревьев коралловых -- тысяча триста.

Шумит, как пальмовый навес,

Сплетая ветви, багряный лес.

Легчайший ветер, ничуть не пыля,

Гуляет над полом из хрусталя.

Фазаны, птичий знатнейший род,

Торжественно движутся взад и вперед.

Махавасантов любимый макак -

Весь в шелковых лентах, разряжен,--да как!

На шейной ленточке -- ключик сусальный

От Высочайшей Опочивальни.

Рубины рассыпаны там, как горох.

Лежит и топаз, он собою не плох,

Алмазы -- размером с хорошую грушу.

Так тешит раджа свою вольную душу.

Владыка, откушав обильный свой ужин,

Возлег на мешок, где сотни жемчужин.

И с ним обезьяна, приближенный раб,

До поздней зари задают они храп.

Но самое дивное из сокровищ,

Едва ль не важнее богов-чудовищ,

Дружок закадычный, в кого он влюблен,

Это -- прекрасный белый слон.

Раджа построил чудесный дворец,

Чтоб жил в нем этот дивный жилец,

И держат свод золотой, высочайший

Колонны с лотосовой чашей.

И триста стражей высоких, здоровых

Дежурство несут у покоев слоновых.

И ловит, обратившись в слух,

Его желанья негр-евнух.

Слону дана золотая посуда,

И нюхает он пахучие блюда.

И вина, с добавкой индийских приправ,

Он тянет, свой царственный хобот задрав.

Он амброй и розовою водицей

Ухожен, цветами увенчан сторицей.

Под ноги слоновьи кашмирскую шаль

Владыке щедрейшему бросить не жаль.

Но в мире нет счастья и совершенства.

Слона не радует блаженство.

И зверь благородный уже с утра

Грустит, и его одолела хандра.

Да, словно кающийся католик,

Уныл этот белый меланхолик.

И в царских покоях о том и речь,

Как бы увлечь его и развлечь.

Напрасно вьются, поют баядеры, ..

Напрасно, исполнены пламенной веры

В искусство свое, бубнят музыканты.

Слона не радуют их таланты.

Он все мрачнеет, тоскою ужален.

Великий Махавасант опечален,

Велит он, чтобы" к ногам его лег

Мудрейший в державе астролог.

"Тебе, звездогляд, отсеку я башку,-

Царь молвит, -- иль ты разгадаешь тоску,

Которая мучит царева слона.

Откуда печаль? И что значит она?"

Но трижды склонился к земле астролог

И думою важной чело заволок.

"Тебе, государь, все скажу, что открылось.

Но сам поступай,-- как решит твоя милость.

На севере блещет красою жена.

Она высока; как богиня, стройна.

В Сиаме сияет твой слон, как зарница,

Но с ней он, бесспорно, не может сравниться.

Лишь белою мышкой он может предстать

В сравнении с ней, чья фигура и стать

Точь-в-точь как у Бимы из "Рамаяны",

Могучей сестрицы эфесской Дианы.

Округлые плечи прекрасны, как свод,

И грудь, словно купол белейший, встает.

И дивное тело, белей алебастра,

С достоинством держат два гордых

пилястра.

Я думаю, лично, il dio Amori

Воздвигнул такой колоссальный собор

Любви. И лампадой под храмовой сенью

Здесь сердце горит, пробуждая томленье.

Поэт от сравнений готов угореть,

Но как белизну этой кожи воспеть?

И сам Готье n'est pas capable2.